Текст книги "Таверна на прокачку 5 (СИ)"

Автор книги: Олег Ковальчук

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 15 страниц)

Люди испуганно поглядели на вход, явно ожидая увидеть там Джозефа.

Но там стоял кое-кто другой.

– Ну что, хозяева, встречайте гостей! – раздался громогласный голос. И от этого голоса у меня что-то перевернулось внутри. Я бы узнал его из тысячи. Старина Сыч. Хмурый, ворчливый, вечно недовольный Сыч, который в Дубовом Яру первый отнёсся ко мне по-человечески.

В моей руке всё еще была тарелка, иначе я бы бросился к нему, забыв про всё.

– Слышал, как восхваляют моего юного друга, и даже не удивился, – хохотал седой здоровяк, ища меня глазами.

Следом за Сычом показался Хорь. Кожевник сразу увидел меня, явно узнав первым делом мою куртку, ту самую, с костяными пластинами, которую он сшил для меня своими руками. Будто оценивая свою работу, он одобрительно кивнул, затем улыбнулся мне. Широкая улыбка расползлась по его обветренному лицу.

А за спиной Хоря я с удивлением увидел… Виктора.

Тавернщик из Дубового Яра стоял на пороге моей таверны и смотрел на зал, на людей, на столы, на Генку за стойкой, на пар, поднимающийся от котла с борщом, на чашки, полные монет. Лицо его было каменным. Но глаза говорили о многом.

Глава 6
Хроники инквизитора. Часть 1

Интерлюдия 3

Светлейший смотритель ордена Солнца, огнеликий инквизитор Калаган, проснулся с улыбкой на устах.

Он всегда просыпался рано, особенно когда его выпускали из ордена на задания или в качестве миссионера.

Тело привыкло подниматься до первых петухов, а разум – ещё раньше. Калаган потянулся на скрипучей кровати, вдохнул полной грудью и различил в воздухе знакомый горьковатый привкус.

Гарь.

– Люблю запах гари по утрам, – промурлыкал Калаган, потягиваясь и улыбнувшись еще шире.

Таверну вычистили на совесть, но пожар – это не грязь, его тряпкой не выведешь. Огонь въедается в дерево навсегда, оставляет свою метку в каждой щели, в каждом волокне. Для Калагана этот аромат значил многое. В первую очередь истории. И там, где пахнет гарью, всегда найдутся любопытные тайны. Уж он-то знал. Половину таких историй он написал лично, правда факелом вместо пера.

Прекрасно когда работы много и работа любимая.

Он с хрустом потянулся, сунул ноги в сапоги и бодро вышел в коридор, вершить свой первый, на сегодня, суд над спящими.

Дверь распахнулась от пинка с гулким грохотом.

– Просыпайтесь, лежебоки!

На тюфяках заворочались трое воинов сопровождения. Элитные гвардейцы барона Грегора, гроза разбойников и нечисти, сейчас они моргали и таращились, как совята, которых вытряхнули из дупла.

– Так ведь… солнце ещё не встало, – простонал один, прикрываясь локтем.

– Зато солнечный жрец встал! – расхохотался Калаган и зашагал дальше.

Вторая дверь. Мощный пинок. Грохот. Четверо гвардейцев подскочили на постелях, хотя и не соображали что произошло. Один, правда, спросонья потянулся к мечу.

– И это цвет гвардии барона Грегора! – рокотал инквизитор, упиваясь их перекошенными лицами. – Позор! Враг бы уже трижды перерезал вам глотки!

Третью дверь он пнул с особенным, выстраданным злорадством.

За ней квартировал особый советник Тайной канцелярии по сложным делам Айвен. Человек, который одним фактом своего существования отравлял Калагану весь поход.

Дверь ударилась о стену. Инквизитор набрал воздуха для торжествующего рыка…

И выдохнул впустую.

Айвен сидел за столом, полностью одетый, при свете лучины, и изучал какие-то бумаги. На грохот он почти не отреагировал. Лишь неторопливо обернулся, взял со стола глиняную кружку с дымящимся чаем, отхлебнул:

– Доброе утро, смотритель, – невозмутимо произнёс он.

– Доброе, – процедил Калаган с таким лицом, будто его заставили съесть лимон целиком.

Всё в этом походе шло не так. Всё было не по его правилам.

На купца Володимира, третьего из «высоких гостей», Калагану было ровным счётом плевать. Торгаш и есть торгаш, трясётся за свою шкуру, даже от отдельной комнаты отказался, ночует вповалку с солдатнёй. Странное решение для человека с деньгами, но по-своему логичное: за частоколом из девяти мечей спится крепче.

А вот Айвен… Айвен с первого дня лез в дела Калагана, и хуже всего, имел на это право. Тайная канцелярия всегда стояла особняком. Орден Солнца пользовался огромными преференциями и в баронстве, и во всём Североземье. Бароны, князья и герцоги наперебой приглашали смотрителей и жрецов, слушали их советы, жертвовали на храмы. Но именно канцелярия была грозой для всех, лезла со своими инспекциями куда ни попадя, включая сам орден. И по внутренней иерархии особый советник стоял выше инквизитора. Оба это знали. Айвен спокойно нёс свою власть. Калаган, понимая это мог лишь скрежетать зубами.

Он ведь пробовал избавиться от соглядатая. На первом же привале подсыпал ему в чай сонного зелья, а для верности добавил слабительного корня, чтобы советник, страдая срамным недугом, с позором отбыл обратно в баронство.

Айвен выпил всё до капли, поблагодарил за заботу, отменный, дескать, чай, и мирно лёг вздремнуть. Через полчаса встал свежим, как утренняя роса. Калаган, не поверив, испытал тот же состав на одном из воинов. Беднягу потом полдня везли поперёк седла и отпаивали тремя отварами, чтобы снять симптомы.

Как такое возможно инквизитор до сих пор не понимал.

Он молча развернулся и для острастки пнул четвёртую дверь. Но даже кричать ничего не хотелось. Утреннее хорошее настроение как рукой сняло.

* * *

Мария не спала эту ночь вовсе.

Она лежала, глядя в темноту, и слушала, как наверху скрипят половицы под чужими сапогами. В её доме был инквизитор. Тот самый. Огнеликий Калаган, чьё имя в их краях произносили вполголоса, будто боялись накликать.

Мысли ворочались тяжело, как жернова.

Она думала о муже, где он теперь, в какой соседней деревне, и вернётся ли вообще. Думала о Леониде, которого увели охотники и который так и не вернулся, хотя, казалось, опасность давно миновала. Некому теперь по хозяйству помочь. Некому. А может, больше и не придётся… Ведь если слухи не врали, сама Мария теперь в смертельной опасности.

И ещё она думала о том, о чём запрещала себе думать годами.

О Надежде.

В глубине души, в той тёмной кладовке, куда Мария сама старалась не заглядывать, она всегда знала: никакой одержимости не было. Надежду просто убили. Жестоко, страшно, у всех на глазах. Женщину, обезумевшую от горя по погибшему мужу, сожгли живьём и назвали это очищением.

И Мария тогда подленько радовалась.

Вот что было страшнее всего. Когда она узнала, то злорадствовала, потому что ненавидела Надежду всей душой. За то, что Николай, о котором юная Мария вздыхала ночами, выбрал не её. Полюбил зеленоглазую красавицу так, как Марию не любил никто и никогда. Она не жаловалась на жизнь с Виктором, тот был ей верным мужем, любил, не обижал. Но сама она его так и не полюбила. И оттого у неё было двое сыновей, а не семеро, как у матери. Просто потому, что муж, каким бы хорошим ни был, оставался ей не мил.

А потом в их доме появился Макс. Приблуда, несчастный сирота… И через глаза этого мальчишки на Марию год за годом смотрела Надежда смотрела и, казалось, ухмылялась: вот, гляди, как сложилась твоя судьба. Так тебе и надо…

Мария проклинала покойницу и в душе всегда радовалась её страшному концу.

И, может быть, именно этим накликала беду на собственный порог. Потому что теперь тот самый Калаган спал под её крышей. И одно лишь Солнце, которому он поклоняется, знает, кто в их деревне падёт следующей жертвой его ненасытной в своей кровожадности натуры.

Заслышав наверху грохот и рык инквизитора, Мария подорвалась с постели и кинулась к печи. Руки делали привычное, вода, крупа, затвердевшее мясо, а у самой внутри всё сжималось в ледяной ком.

Когда Калаган спустился, метая глазами молнии, похлёбка уже булькала.

– Здесь что, все, кроме баронской гвардии, просыпаются раньше меня? – буркнул он вместо приветствия и протопал во двор.

Там он долго и шумно умывался ледяной водой из бочки, фыркая, как конь, и отдуваясь. Вернулся мокрый, злой и голодный. На столе уже дымились тарелки – по числу постояльцев. Посуда была разномастная, собранная по погорелому хозяйству с миру по нитке, и, по правде говоря, отмытая кое-как.

По лестнице неспешно спустился Айвен.

– Ты не торопился, – заметил Калаган.

– Нужно было дочитать кое-какие документы, – невозмутимо ответил советник, усаживаясь за стол, он аккуратно расправив полы чёрного одеяния.

– Планировал свои палаческие дела? – инквизитор растянул губы в ухмылке.

Айвен, которого в узких кругах и правда звали Палачом, нисколько не смутился.

– В этот раз у меня нет задачи казнить или миловать. Только контроль, – он мягко улыбнулся Калагану, и от этой мягкости у сидевших рядом гвардейцев пропал аппетит. – Что у нас на завтрак?

– Уж не меня ли тебе поручили контролировать? – Калаган хохотнул. – Вот ведь умора. Кровавый убийца присматривает за светлым смотрителем.

– Ах да. Меня ведь и правда называют Палачом, – Айвен задумчиво потёр переносицу. – А вот о тебе, смотритель, ходят совсем другие слухи.

Он поднял глаза, и Калаган против воли напрягся.

– И какие же?

– Видишь ли… – советник неторопливо отпил чаю. – Несмотря на жуткие прозвища, я советник, хорошо выполняющий свою работу. И я считаю ниже своего достоинства собирать и пересказывать досужие сплетни. Я всё же не базарная баба, а служащий Тайной канцелярии.

Ухмылка сползла с лица Калагана. Этот человек будто задался целью портить инквизитору настроение. Он сумел его задеть за живое, и ткнуть носом, будто котёнка, не сказав, по сути, ничего.

Инквизитор счёл за лучшее сменить собеседника:

– Что нового в деревне, хозяйка? – он повернулся к Марии, расставлявшей последние тарелки. – Вчера ваш староста поминал какое-то нападение.

Мария вздрогнула. Ложка звякнула о край миски.

– Было нападение, господин. Дважды.

– Подробнее! – требовательно велел Калаган и подался вперёд. Глаза его заблестели. – Очень люблю такие рассказы.

Прозвучало это требование, как просьба ребёнка, что с азартом просит рассказать сказку. Мария почувствовала, как по хребту ползёт холод, но отказать не посмела.

– Сначала пришли охотники, – заговорила она, комкая фартук. – рано утром, еще до рассвета. Дом наш подожгли… всё сгорело, всё нажитое. И сына моего увели. Леонида.

Голос сорвался. Она всхлипнула, и сама не поняла, от горя или от страха перед слушателем, который внимал ей с блаженным лицом.

– Ну-ну. Не останавливайся, хозяюшка. Дальше.

– Потом… потом пришли другие. Целое войско. Полдеревни пожгли. Староста наш прежний, Антоний, погиб, а какой золотой был человек, мудрый. Гром погиб, горшечник наш, а в прошлом был великим воином. Коготь, тоже пал, а сражался до последнего. Много народу полегло. Кое-как отстояли деревню. А муж мой сейчас в отъезде, в соседнем селе… не знаю, когда вернётся. И вернётся ли вообще. И дело наше совсем загибается. Еще и стена эта… Говорят теперь совсем наша деревня вымрет. Хоть вы вот на постой остались. Не было счастья да…

Она махнула рукой, не договорив, и вытерла глаза уголком фартука.

– Не убивайся, хозяюшка, – подал голос купец Володимир, спускавшийся по лестнице; за ним топали трое его охранников. – Стена эта ваша купцов не остановит – пошумят, поохают, а потом дорожки новые протопчут, ещё бойчее прежних. А сын, вернётся, нутром чую. Молодые, они живучие.

– Истинно так, – покивал Калаган, и на лице его расцвела улыбка, от которой у Марии свело желудок.

– А еще к нам люди перестали ходить. Сначала Макс всякой травой людей стал кормить, а люди будто завороженные и ходили сюда. Только избавились от него, так теперь они к Варваре ходят, мол она стала лучше готовить. Только к ней теперь и ходят. Вот чует моё сердце, Макс и научил Варвару своей науке нечистой…

– А что это за Макс такой и что за наука нечистая? – невозмутимо спросил Калаган.

Мария от чего-то побледнела. Взглянула, было, на инквизитора, но опустила глаза.

– Да жил у нас тут приблуда, но мы его взашей выгнали. И без него было тошно, так еще и он тут бегал…

– Не переживай, хозяюшка. А ещё мы здесь всю тёмную погань выжжем калёным железом. – посулил Калаган. – А что останется, будет жить в чистоте, под ясным оком Солнца.

Мария от такого обещания стала белая как мел.

– Любопытно, – Айвен неспешно намазывал мёд на ломоть хлеба. – А зачем калёным железом? Насколько я помню наставления, калёное железо применяется для испытания отступников и увещевания еретиков, дабы вошли они под сень Солнца. При чём здесь тьма?

– Это оборот речи. – Калаган дёрнул щекой. – Вам, палачам, не понять.

– Так растолкуй. Мне чрезвычайно интересно, – легко улыбнулся советник.

– Недосуг мне. – Инквизитор отвернулся к Марии, как отворачиваются от назойливой мухи. – Так что там у вас нечистого творится, хозяйка? Ты поминала какую-то Варвару, и некоего Макса, расскажи подробнее, не скупись.

В глазах Марии зажёгся огонёк. Ей было страшно, но она поняла, что ей выпал шанс перевалить свои страхи на чужую голову.

– А вот пусть господин смотритель сам рассудит! – зачастила она. – Варвара это, сестрица старосты нашего нынешнего, Фабия. Отродясь готовить не умела, стряпня её в горло не лезла. И вдруг, на тебе! Стала стряпать так, что вся деревня к ней повалила. От нас все ушли, до последнего едока! А я подглядела, она ж в котёл сорняки сыплет! Бурьян придорожный! А людям хоть бы что! Едят, нахваливают, добавки просят. Ходят к ней, будто заколдованные. Будто приворожил кто. Разве ж это дело чистое?

– Прелестно, – промурлыкал Калаган.

– А началось-то всё с Макса! – Марию понесло, слова летели, обгоняя друг друга. – Приблуда этот, ведьмино отродье! Он первый начал! Наготовит, бывало, и люди от его стряпни отойти не могут. Всю деревню разбаловал! А после его ухода, гляжу, и Варвара туда же. Вот точно говорю научил её чему-то! Или… или ещё чего похуже.

– Ведьмино отродье? – Калаган поднял бровь, и голос его сделался вкрадчивым.

Мария осеклась, сообразив, что сболтнула лишнего. Но отступать было поздно.

– Ну да… Мамку его, ведьму, несколько годков назад сожгли. Одержимая была. А щенка её деревенские пожалели, не тронули. У нас он и жил, муж мой его привёл, мы его из милости и приютили, кормили-поили, поганца. А он… да что говорить. Выгнали мы Макса. И без него тошно было.

И, торопясь увести разговор от опасной темы, добавила:

– А теперь ещё и стена эта выросла, прости Солнце. Говорят, торговые пути переменятся, и вымрет наша деревня совсем…

Но Калаган уже не слушал.

Он смотрел на Марию и сквозь неё. Сквозь бревенчатую стену, сквозь годы.

Он вспомнил.

Ну конечно. Та самая деревня, Заречье, тот самый случай. Как же он мог подзабыть? Хотя, по совести, таких деревень и таких случаев в его послужном списке было столько, что все не упомнишь.

Сначала был допрос с пристрастием. Он закрылся с той женщиной в её пустом, выстывшем доме. Как требовалось по уставу, для проверки на одержимость. Красивая была, даже измождённая горем, рожавшая, но всё равно, диво какая красивая, будто юная дева. Растрёпанные волосы, огромные глаза, в которых плескалось безумие. Она не понимала половины его вопросов, всё звала какого-то Фёдора… А когда он приступил к телесному испытанию, вдруг очнулась. Кричала и выталкивала его прочь с силой, которой он не ждал от истощённой бабы. Как есть одержимая.

Этого было довольно. Сопротивление испытанию, верный знак. Так он и объявил притихшей деревне: одержимость подтверждена. Душа испорчена. Требуется очищение огнём.

Дальше воспоминание разворачивалось медленно и сладко, как хороший сон.

Жаркий полдень. Столб посреди площади. Женщина, примотанная верёвками, что уже не рвалась. Обвисла как тряпка на столбе, только губы беззвучно шевелились. Толпа стояла кругом, сами боялись, но не уходил никто. Впрочем, никто и никогда не уходил. Люди боятся чужого ужаса, и не могут от него оторваться, стыдятся своего любопытства, и смотрят, смотрят, смотрят. Калаган любил толпу в такие минуты почти так же сильно, как сам огонь.

Но главный момент, когда он поднёс факел. Хворост занялся с сухим треском, Жар ударил в лицо.

А потом крик высокий, рвущийся к небу и священному солнцу.

Как же Калаган любил эти мгновения. Хотя какие мгновения, минуты, а порой и часы…

И запах, от которого толпа отшатнулась, зажимая носы, а Калаган стоял недвижно, прикрыв глаза, и дышал глубоко…

Ах да. Ещё был мальчишка.

Тощий заморыш рванулся из толпы к самому костру, двое дюжих мужиков еле удержали… наверное он тоже был одержимым, но у Калагана уже не было настроения заниматься им.

Щенок бился, кусался, рвал на себе рубаху и кричал так, что перекрывал рёв пламени. В него стали швырять камни, а потом, избитого, выбросили в канаву за околицей.

Калаган вспомнил тот день в красках. А главное, вспомнил, как ему было хорошо.

– … случаем, не та ли это история, – голос Айвена, ложкой дёгтя испортил сладкое воспоминание, – когда сожгли вдову, обвинённую в одержимости? Деревня у восточного тракта, кажется заречье, года три тому?

Калаган моргнул. Мечтательная поволока сползла с его глаз.

– Я, видите ли, как раз изучал это дело, – продолжал советник всё тем же будничным тоном. – Признаться, второй год к нему возвращаюсь. Никак не могу разобраться, по каким признакам была установлена одержимость. Столько, знаете ли, неточностей в отчётах… – Он повернулся к Марии: – Подскажи-ка, хозяюшка, не известно ли, насколько сильно пострадала та деревня от бесчинств одержимой? Дома порушены? Люди погибли?

– Да н-нет… – Мария растерянно переводила взгляд с одного гостя на другого. – Деревня как стояла, так и стоит. Никто не погиб.

– Вот как. – Айвен задумчиво покивал. – Любопытно. Ведь во всех трудах писано: первое проявление одержимости несёт огромные разрушения и жертвы. Стихия рвётся наружу, крушит всё окрест, потому-то инквизиция и спешит избавить простой люд. Вот только поспевает обычно на пепелище. Почти без исключений. А тут, выходит… – он неторопливо отхлебнул чаю, – … тихая скорбящая женщина, целая деревня и ни одной жертвы. Слушаю вас и думаю: а не вышло ли ошибки? Не сожгли ли живьём просто несчастную вдову? Да ещё и мальца осиротили, лишили матери и оставили расти там, где его звали… как ты давеча сказала, хозяюшка? Ведьмино отродье?

Он спрашивал у Марии, но смотрел на Калагана в упор, практически мигая.

Мария вжала голову в плечи. Инквизитор медленно наливался тёмной кровью.

Настроение, и без того подпорченное, было загублено окончательно.

В этот самый момент дверь распахнулась, и в таверну, шумно пыхтя, ввалился Фабий. Староста нёсся сюда через полдеревни – хотел поспеть до пробуждения гостей, чтобы держать разговоры под приглядом. Опоздал безнадёжно: гости не только встали, но и позавтракать успели, а Мария уже что-то им наговорила. И поди узнай теперь, что именно.

– Доброго утречка, гости дорогие! – Фабий согнулся в поклоне, утирая пот со лба.

– И тебе не хворать, староста, – Калаган смерил его взглядом. – А хозяйка говорит, у вас тут рассадник тёмной магии.

Фабий схватился за грудь.

– Как?.. Где?..

Инквизитор неспешно поднялся из-за стола. Прикрыл глаза. Повёл раскрытой ладонью по воздуху, медленно, будто слепец, ощупывающий незнакомую комнату. Ноздри его раздувались.

– В этой таверне тёмной магии нет, – изрёк он наконец. – Был огонь. Была смерть рядом и много жизненной силы. Но скверны, нет. Разве что пыль да грязь по углам.

Мария не знала, оскорбиться ей или выдохнуть с облегчением.

Калаган открыл глаза и вытянул палец.

– А вот там… там я чую погань тёмную.

Фабий проследил за направлением перста и обмер. Палец указывал точнёхонько в сторону его собственного дома. Того самого, где жил он по соседству с Варварой.

По спине старосты пробежал мороз. Ноги стали ватными.

Палец инквизитора качнулся и сместился правее, туда, где за крышами и лесом вздымалась к небу проклятая стена.

– И там. Ох, как много там непростительного…

– Уверен… уверен, это какая-то ошибка, – выдавил Фабий.

Калаган медленно повернул голову и вздёрнул бровь. Староста съёжился и зажал рот ладонями.

И Калаган действительно чувствовал скверну. Хоть какая-то радость в этом гнилом походе. Пусть Айвен ядовитой змеёй отравляет каждый час, зато простой люд по-прежнему корчится от одного его взгляда. Это грело. Это, да ещё предвкушение работы.

Инквизитор одёрнул белое одеяние и шагнул к выходу.

– И куда же ты? – поинтересовался Айвен.

– Пора работать, – бросил он.

– Так вы же и ложечки не откушали даже! – всполошилась Мария.

Калаган глянул на нетронутую тарелку, где остывала мутная жижа с плавающими кусками мяса, и брезгливо дёрнул губой.

– Видишь ли, хозяюшка… не люблю помои по утрам. Пойду отведаю, что там стряпает ваша знаменитая Варвара.

Он швырнул на стол несколько монет и зашагал к выходу, мимо Фабия, который побледнел до синевы.

Айвен, чья тарелка тоже осталась нетронутой, поднялся, одёрнул одеяние и учтиво склонил голову:

– Благодарю за дивную похлёбку, хозяюшка, – после чего выскользнул следом.

Гвардейцы, не успевшие доесть, обречённо поглядели вслед инквизитору и советнику тайной канцелярии, переглянулись, утёрли жирные губы и загремели лавками.

Когда за последним солдатом закрылась дверь, в зале остались лишь купец Володимир да трое его телохранителей. Все четверо разом, не сговариваясь, выдохнули.

– Пойду-ка я, пожалуй, ещё вздремну, – Володимир зевнул с подвыванием. – Хозяюшка, будь добра, не тревожь нас, покуда мои попутчики не воротятся. С ними, знаешь ли… не отдохнёшь