Текст книги "Бык"
Автор книги: Олег Кашин
сообщить о нарушении
Текущая страница: 8 (всего у книги 12 страниц)
Глава 48
Звонили из приемной президента – глава государства хотел бы побеседовать, выразить соболезнования, выяснить, в чем она нуждается. Хотела сказать, что не готова к встрече, надо прийти в себя, но то ли неловко отказывать президенту, то ли просто чтобы выдернуть себя из домашнего заточения, ответила – да, конечно, скажите, когда подъехать. Накрасилась, оделась, посмотрела в зеркало – годится. Ребенка взяла с собой, поехала.
В машине играло:
Да, мы аутсайдеры,
Да, мы аутсайдеры,
Да, мы аутсайдеры,
А вы короли.
Сама не заметила, как стала подпевать. Голос злой, но это не удивляет. Злиться на весь мир у нее есть право, и никто ее такого права не лишит.
Да, мы аутсайдеры,
Да, мы аутсайдеры,
Песни наши ссаные
На х** не нужны.
Впервые в жизни припарковалась у крыльца «Зеленых кирпичиков», офицер охраны показал место и выставил рядом полосатый конус, увенчанный шариком со значком быка. Придержал ей дверь, улыбнулся, ничего не сказал.
Президент встречал на крыльце, протянул для пожатия руку, но увидел ребенка, коснулся его ножки, смущенно улыбнулся. Выглядел задумчиво, грустно, и Валентина вдруг подумала, что не представляет, как ей вернуться в ту жизнь, которая уже маячит где-то на горизонте – каждый день на работу, потом забирать Петечку у мамы, вечером стрим Кашина с бокалом вина, и все как раньше, только без Игоря. Сейчас она еще была между двумя жизнями – той, которая закончилась на французской трассе, и той, в которую надо будет вернуться, а есть ведь еще кое-что, что надо успеть, иначе она никогда не простит – уже себя саму.
– Так как вы считаете, Валентина Ярославовна? – повторил президент. Они уже сидели в его кабинете, и она растерянно улыбнулась – ладно не услышала его вопроса, но ведь и не заметила даже, как они прошли в кабинет, настолько ушла в себя.
– Что, простите? – она улыбнулась ему робко, действительно, не хочется выглядеть сумасшедшей; как говорится – вам мало того, что вы вдова?
– Я говорю, не будете ли вы возражать, если именем Игоря Гаврилова мы назовем улицу Пролетарскую? – повторил президент. – Место приятное, людное, достойное его имени.
– Тут уж как вы скажете, – она вздохнула. – Вы простите, я плохая собеседница, не знаю, смогу ли прийти в себя. Должна, конечно, и музей ждет. Я пока в отпуске, вы знаете.
Президент закивал:
– Отдыхайте сколько хотите. Психологическая помощь, врачебная – вам же все оказывается? Если материальная поддержка нужна, думаю, можете мне прямо сказать, я разберусь. Игорь наш герой, вы жена героя, и ребенок героя с вами, наследник, – нахмурился торжественно. – Я даже не знаю, уместно ли говорить «вдова». Игорь остается с нами.
Достал визитку – с тисненым быком, конечно, – нацарапал на обороте двенадцать цифр, протянул ей – личный мобильный, звоните в любое время, если что. Сразу могу не ответить, но обязательно перезвоню.
Петечка проснулся, заплакал.
– Скажите мне, – после паузы спросила она. – У вас есть понимание, за что его убили? Версия хотя бы, идея.
Президент пожал плечами.
– Я хочу поговорить об этом с генеральным прокурором, но пока до него не получилось дозвониться. Разделение властей, страшное дело, – виновато улыбнулся. – Если интуитивно, то я не верю просто в мигрантов, слишком вовремя, слишком сразу после похищения. Не могу отделаться от мысли, что эти преступления связаны между собой.
– Я тоже не могу, – согласилась Валентина. – Но я и про похищение ничего не понимаю, Павел Андреевич. Знаю только, что узбеки. У нас здесь есть узбекская мафия?
– Последний вор в законе был езид, – вздохнул президент. – Они с узбеками, по-моему, не очень, а те – как будто ничего криминального. На стройках, в общепите, в торговле. Полиция говорила с лидерами диаспоры, ничего конкретного не узнали.
– Я хочу отомстить за него, – вдруг сказала она. Твердо, уверенно, сама от себя не ожидала. Выпрямила спину и повторила: – Хочу, чтобы убийца, кто бы это ни был, мучился так же, как мучился Игорь, но в тысячу раз сильнее. Это ПТСР, да? – смутилась вдруг, отвела взгляд.
Президент встал, давая, видимо, понять, что встреча окончена.
– Никто вас за ПТСР не осудит, – успокоил он. – Но постарайтесь ничего самостоятельно не предпринимать. Я предупрежу министра МВД, чтобы, если вы обратитесь, вам оказывали любую поддержку. Ну и про психотерапию подумайте тоже. Настаивать не имею право, но я бы сходил. И простите, мне пора. Если что – всегда обращайтесь.
Она встала, пожала президенту руку, подхватила Петечку, еще раз улыбнулась президенту. Хороший мужик, повезло республике с ним.
Глава 49
Фарфоровая улыбка, искусственный загар, пластической хирургии в меру, все ей в себе нравится – от зеркала у двери повернулась к толпе гостей, издалека сравнила с собой, осталась довольна. Навстречу сразу молодая славянка с бокалом – очевидно, хозяйка. Саманта шагнула к ней, по-соседски, хотя вообще не знакомы, поцеловала воздух у ее щеки – Привет, дорогая! – та жестом показала в сторону большой гостиной, проходите, угощайтесь. Значит, адресная рассылка по приходской базе оказалась вполне эффективна, на вечеринке по случаю дня рождения младшего сына, который, впрочем, играл где-то в саду и к гостям не рвался, собрались все кто надо, во главе, между прочим, с женщиной-викарием, которая к кому попало не ходит и, подумала Саманта про викария (викарию? викарессу?), видимо, ее визит в сочетании с рассылкой имел какую-то конкретную и немалую цену в фунтах, да про этих русских и так все знают, что денег у них неприлично много. За это и не любят, чего скрывать.
– И тогда я им говорю – ну хотите, транспортную развязку построю у Шеппард-скул? Они такие – развязку не надо, исторический район, а система дренажа нам нужна. Дал денег на дренаж, отстали, – вполголоса и по-русски сам хозяин, одутловатый с мясистым носом и кривым ртом мужчина лет семидесяти со смешной челочкой рассказывал, очевидно, захватывающую историю другому русскому – брюнету в очках и с выпирающими зубами.
– Но этот тоннель для лодки – все-таки думать надо было, тут ведь не Рублевка, местные не любят, когда напоказ, старые деньги, ты же знаешь их.
Хозяин улыбнулся Саманте, которая, тоже улыбаясь, уже жевала блинчик с черной икрой, и взял брюнета под локоть – пошли по пятьдесят в тишине, здесь уже без нас обойдутся, – вывел в какой-то коридорчик, оттуда лестница на полэтажа вверх, там довольно большая еще одна гостиная окнами на подъездную дорожку.
Налил, сели у камина – как советские Шерлок Холмс и доктор Ватсон. Чокнулись.
Пошли по пятьдесят в тишине, здесь уже без нас обойдутся.
– Тоннель для лодки, чтобы в саду швартоваться – я сам понимаю, что это было вызывающе, но мне тогда и хотелось чего-то именно вызывающего. Ты же сам помнишь – новый девяносто первый, страна распадается, и мы – как философский пароход, или как релоканты 2022-го. Такое чувство пустоты, что да, хотелось Рублевки, пусть и тут, на чужбине, – странное в этом английском уюте слово, но да, не поспоришь, чужбина.
– А я вообще не понимаю, чего ты уехал, – гость отпил еще из своего стакана, погремел льдинками, поставил стакан на столик. – Собяша за эти три года никого не тронул, у меня банк ни одного офиса не закрыл даже в Чечне, страха тоже никакого нет, я нормально езжу раз в пару месяцев стабильно.
– Но ведь не переезжаешь? – хозяин глянул на него исподлобья. – А ведь это ты, человек частный и лучший друг всех либералов. А я худший их друг. Не говорю, что меня посадят, но даже просто там жить, чтобы мне через забор говно кидали, ну нет. Спрашиваешь, чего я уехал. Уволился, чего! Ты частник, да, а нас Путин не просто не отпускал – еще тогда сказал, что варианта «устал, хочу на пенсию» нет. Вы, говорил, не в бизнесе, вы на посту, на бруствере. Бруствер. Люди просились, он не отпускал, а если выгонял – так что это за пенсия. Он же специально придумывал наказания – этому благодатный огонь возить, этому тигров спасать, тому кораблестроение. как будто ерунда, но надо отчитываться всерьез. Просто чтобы не чувствовал себя человек свободным, такой, понимаешь, садизм.
Помолчал, отпил, подлил.
– Ну а когда он помер, а конкретно – когда я постоял в ха-ха-эсе в почетном карауле и посмотрел на него, на покойника, я вдруг понял – а все, уже нет никого, кто не отпустит. И нет, не сбежал, все чин чинарем, дела передал на работе, по недвижимости распоряжения отдал, ну и отбыл. По визе таланта!
–Шутишь? – брюнет поднял брови.
– Я тебе говорю, таланта. У меня тут в депозитарии лежали Гончарова и Ларионов, я в Хенли купил галерею и их там выставил. Культурно обогатил королевство, талант.
– Гончарова, конечно, фальшивая? – брюнет заинтересовался; рынку подделок он давно объявил войну, и в лучшие годы вел ее бескомпромиссно, срывал выставки, изымал тиражи каталогов.
– А я даже и не вникал, – хозяин пожал плечами. – Я не покупал же, мне дарили. Я же не ты, не сказать, что фанат искусства, но это когда только в Москву приехал, меня Слава Дубовицкий научил – говори всем, что интересуешься джазом и артом, интеллигенция это любит, а с ней надо дружить.
– Ну и много надружил? – брюнет улыбался.
– Ой, да понятно, что все отвалились, один Миша Боярский звонит, но он мне и раньше звонил, хороший. А искусство – оно тишину любит, ты видел, – кивнул на камин, гость снял очки.
– Да, я оценил, только не понимаю – мне казалось, оригинал отдали в Спасск, был же процесс в Голландии, наследники художника заявили права, и картина сразу туда уехала, узбеки очень обиделись.
– Узбеки ладно, но я тоже обиделся, не знаю почему. Я этого быка еще в Узбекистане первый раз увидел, что-то в нем есть, а держать его в Спасске – ты был там, дыра же совсем? – лучше пусть у меня повисит. Понимаешь ведь, да – этот бык я и есть, характер такой же, поза, голова – ну, я именно таким себя и чувствую всю жизнь. Но это к вопросу о настроении после отъезда. Из депрессии только и выводит кураж.
– Но как, Холмс? – викторианский камин с мраморными верблюдами у пола располагал к цитированию.
– Да просто все. Президентом у них в Спасске ты же знаешь – пловец, чемпион олимпийский, симпатичный парень, он у меня стипендию получал именную, а после Олимпиады я ему и его родителям по квартире выдал – в общем, он не смог отказать, когда я попросил об услуге. За деньги, конечно, ты не подумай. За хорошие. Не знаю, как он это провернул, но позвонил я ему, допустим, в понедельник, а к пятнице она уже тут висела. Экспертизу я на всякий случай сделал, из дубайского Лувра баба приезжала, выдала сертификат – 1920 год, все честно. Правда, кроме тебя мне его и предъявить некому, – засмеялся, потом выпили еще. В дверь просунула голову жена:
– Мальчики, невежливо от гостей прятаться, – оба вздохнули, каждый одернул брюки, пошли к гостям, надо.
Глава 50
(2014)
Стекляшка в центре Севастополя, один заказал вареники, второй хинкали. Официантка дала и бумажку с паролем от вайфая – putin2014.
– А раньше какой пароль был? – Вадим улыбнулся официантке, она улыбнулась в ответ:
– А я тогда еще не работала, – и зачем-то добавила, кокетничая: – В школе училась.
Оба уткнулись в свои ноутбуки. Вася писал текст, Вадим грузил видео – бэзэ, ролик без звука для дневного выпуска. Пояснил еще по дороге, что стендап подснимет к вечеру, наверняка будет еще что добавить.
– Напомни, ты для какой газеты сейчас?
Вася опасливо посмотрел на собеседника, мысленно проговаривая его замысловатую фамилию; боясь прослыть антисемитом, он так осторожно разговаривал с евреями, что они в итоге, как правило, на него косились – понятно, что-то темнит, наверняка фашист.
– Вообще называется «Спутник и погром», но это не то, что ты подумал, – начал он медленно, как будто пробуя на вес каждый звук. – Идея была такая, что вот, два самых известных русских слова, которые знает весь мир. То есть ресурс, конечно, националистический, но…
Вадим почему-то захохотал:
– А если я сейчас начну оправдываться, типа ну да, работаю на НТВ, но ты не подумай, ага. Ну что это такое. Я считаю, что главное чтобы человек был хороший, а работа это работа, надо отделять. Что вообще думаешь, присоединят или Абхазию сделают?
– Я вообще ехал смотреть, как Путин их сливает, – Вася отхлебнул из трубочки украинскую кока-колу, – а теперь такое ощущение, что прямо присоединит, Абхазию народ не оценит. Народ уже уверен, что присоединился к России, вчера на площади – да ты сам видел.
– Видел, – кивнул Вадим.
– Но заметил, что радуются преимущественно тетки? – Вася закрыл ноутбук, потом открыл заново. Я вчера видео снимал, могу тебе скинуть, прямо железно – если пара, то мужик молчит, а жена орет «Россия, Россия».
– А я же тоже снимал, и у меня тоже одни тетки, – Вадим помолчал. – Думаешь, будет война?
– Ой, да какая война, Путин боится такого, это ж санкции, изоляция, может, и активы на Западе заморозят – нереально. Я и про Крым не понимаю, как Запад на это согласился, да и Киев, а явно же согласились – и риторика вялая, и армия украинская, ну ты видел, не выходит из частей, сдалась.
– Так-то да, но мне что-то не верится, что можно вот так начать исправлять девяносто первый год и остановиться на Крыме. Аппетит приходит ты знаешь когда. Кстати, а вот ты бы – что вернул кроме Крыма. Северный Казахстан? Белоруссию?
И удивительное свойство таких разговоров – вроде и понарошку все, но как будто что-то срабатывает в голове, как будто действительно это ты, вот конкретный Вася, сидя за этим столом с варениками, садишься над картой и делишь мир. И глаза начинают хищно блестеть, и голос чуть меняется.
– Не, ну понятно, Одесса там, Харьков, Киев не, Киев уже совсем не наш. Но вообще территории дело такое – Крым наш, а Калуга наш или там Екатеринбург? Русский человек нигде не хозяин, вот наша беда. А если о чем-то мечтать, то не только ведь о территориях, – голос стал мечтательный, как в кино. – Вот скажи мне, где самая большая в мире коллекция русского авангарда?
– Неужели в Киеве? – Вадим понимал, что ответ будет неожиданным и с намеком на экспансию, но угадать не смог.
– Ну нет, в Питере, – Вася был рад, что знает об искусстве больше, чем интеллигентный еврей, – в Русском. А на втором месте ты ни за что не угадаешь. Узбекистан!
– Как это Узбекистан, откуда? – Вадим действительно удивился.
– А вот. Это когда еще с формалистами боролись, там директором музея был какой-то ссыльный, что ли, художник, и вот он прямо по баракам и коммуналкам или даже по помойкам все собирал – никому же не нужно было, даже Малевич никого не интересовал. Вот, и этот чел там целый музей устроил. Сам умер давно, а узбекам куда это девать? Я вообще думаю, что завтра там талибы будут или ИГИЛ, и просто пожгут все музеи, типа харам. А это блин, реально сокровищница русского искусства, и я бы ее, кроме шуток, уже сейчас бы у узбеков или выкупил, или выменял на что-нибудь. Наверняка в Эрмитаже или где есть какие-нибудь сокровища Тамерлана – вот их узбекам отдать, а нам картины.
– Или высадить роту спецназа да просто выкрасть, – предложил Вадим. Попросили счет, пошли дальше смотреть на аннексию.
Глава 51
Мама опять заехала, и Валентина даже улыбнулась, открывая ей, но родного человека разве обманешь?
– Опять лежишь, – строго сказала Катерина Тихоновна, проходя в комнату. – Депрессия у тебя, и ладно, к врачу не надо, я сама не верю в терапию, но хотя бы поделай что-нибудь – ну вот Игорешины вещи пора уже разобрать, что-то выбросить, что-то отдать. Можешь дать мне его ключ, я сама приду, когда тебя не будет, заодно приберусь, вон пылью все заросло.
Валентина молчала.
– Кстати, когда тебя не будет? – не сдавалась мама. – Отпуск, может, уже и заканчивать пора, работа лучший терапевт, закрутишься и пройдет. Я же вчера в музей заходила, именно посмотреть, как там без тебя. Веришь – плохо! Только школьники с экскурсиями и ходят, народу почти нет. Даже у «Быка» люди не толпятся, мимо проходят, неинтересно им быка смотреть. Ты смеешься, – Валентина не смеялась, – а это ведь влияет на атмосферу, когда в музее знают, что директор в лежку лежит.
– Мама, – в принципе с родителями, и с мамой прежде всего, можно разговаривать, пользуясь только одним словом, меняя только интонацию. Но сегодня это у Валентины, кажется, не вышло.
– А что мама? Я все понимаю, и ты знаешь, я всегда за тебя, твой лучший друг, но это ведь даже уже не траур, это паралич. Так нельзя. О Пете подумай, да и о себе, и ну-ка ну-ка, дыхни – ты пила? А нельзя же, алкоголь это депрессант.
Валентина еще раз вздохнула. В невынесенном мусорном ведре действительно лежали две пустые винные бутылки, вчерашняя и позавчерашняя. Завтра Валентина планировала добавить к ним сегодняшнюю.
– Ну Валечка, – мама положила руки ей на плечи. – Я же не говорю тебе срочно нового мужа искать или еще что-то. Все понимаю, Игорь был хороший. Но был, был. А теперь осталась ты. Надо жить.
– Мамочка, – верный признак того, что Валентина злится. – Давай так. Я тебе сейчас все объясню, и ты больше со мной не будешь выяснять отношения, – мама напряглась. – На работу я выйду. О Петечке забочусь. Вина пью не больше, чем с Игорем. Депрессии нет, настроение хорошее. Но депрессия будет, если я не узнаю, кто Игоря убил, или если узнаю, но окажется, что у убийцы все хорошо, и что он живет счастливо.
– Погоди, – голос матери стал откровенно испуганным. – Ты, что ли, убийц собралась искать? Чтобы Петенька сиротой остался, и чтобы мне без тебя только ложиться и умирать?
И на это уже у Валентины ответа не было. Соврав что-то про полицейского инспектора, который обещал не оставить дело Гаврилова и рано или поздно обнаружить убийц, даже если они уехали из Франции хоть бы и в Америку, Валентина проводила женщину к внуку, сама пошла заваривать чай – ну да, план ее был пока на том же уровне, что и тогда с Гавриловым в Париже, идей нет, но наверняка придут. Думала даже вернуться к варианту с выходом на западную прессу, все рассказать журналистам и про картину, и про узбеков-похитителей со слов мужа, но тогда-то цель была отпугнуть идущих по следу киллеров, а теперь-то что, к себе их привлекать, одного мужа мало? И при этом чувствовала – есть еще какая-то идея, прямо на поверхности, просто она ее пока не заметила.
Сели с мамой за стол, включили телевизор, обе не в духе, но люди-то родные.
Глава 52
(1995)
Коричневое сухое растрескавшееся поле уходило за горизонт, и как тракторы на распашке – ржавые рыбацкие шхуны. Американец открыл рот, смотрел вдаль.
– Честно говоря, – переводчик из посольства жарко дышал в ухо, ростом пониже гостя, вставал на цыпочки. – Лодки оставили специально, так бы их на металл давно растащили, но лично президент сказал оставить, чтобы нагляднее было, и за порядком следит даже не полиция, а сами местные гангстеры, у них с властями своего рода альянс.
– Боже мой, Боже мой, – только и повторял гость. Переводчика он, кажется, не слушал, – Неужели это морское дно?
– Двадцать лет назад еще было море, да, – подтвердил переводчик. – Ушло, и рыбаки поумирали, одни только лодки и остались.
Американец вздохнул. С президентом они общего языка не нашли, узбекский лидер не понимал, о чем говорит вице-президент США, а тот ни о чем другом не хотел, и все три часа первой встречи говорил об углеродном следе, о том, что среднегодовая температура повышается ежегодно, на севере тают льды, и однажды наступит время, когда жара круглый год будет стоять в нынешних умеренных широтах, а Центральная Азия станет вообще непригодна для жизни. Президент спросил, слышал ли американец о проекте поворота сибирских рек – конечно, не слышал, – и узбек оживился, стал вспоминать свернутый когда-то Горбачевым план, очевидно, полагая, что нынешние российские власти привыкли прислушиваться к рекомендациям американских партнеров, и если вице-президент с экологических позиций расскажет об этом Ельцину, то к повороту рек можно будет вернуться, идея-то была прекрасная, а те деревни в Сибири, защита которых в свое время и стала решающим аргументом в пользу отказа от проекта, теперь все равно вымерли, стоят брошенные, защищать уже нечего. Но американец если о чем не знает, то это ему и не интересно, про реки вежливо покивал и снова продолжил – глобальное потепление, глобальное потепление.
Президент – ждал в гости Клинтона, а тот прислал своего вице, человечка, может, и перспективного, молодого, такой весь из себя отличник из Теннесси, мажор с самоощущением бунтаря, но не то чтобы ограниченный – скорее узкий специалист, всю карьеру построил на экологических делах. Понятно, что Узбекистан страна маленькая, новая и далекая от американских берегов, может быть, президенту США в такие края и не по чину. Но все равно обидно! С Клинтоном можно было обо всем – о региональной безопасности, о России, о хлопке, о газе, о студенческом обмене, да даже о натовской базе у афганских границ, это вообще беспроигрышная идея. А у этого только экология на уме, ну и что же – у нас тоже есть экология, давай отменим лекцию в Ташкенте, езжай на Арал, не пожалеешь. Дал ему вертолет и премьера в сопровождающие; американские безопасники очень ворчали, нельзя на чужих вертолетах летать, но вице-президенту как будто даже нравилось с ними спорить, и если он и колебался, лететь или нет, то недовольство охраны только подстегнуло его азарт – ну и в самом деле, где он еще увидит высохшее море.
И вице-президент бродил теперь по растрескавшемуся морскому дну, качал головой, о чем-то спрашивал переводчика. Премьер ждал в стороне, хмурясь, смотрел издалека на американца. Тот наконец подошел к нему – ну что, спасибо, не ожидал такого, как в фантастическом кино. А как же живет приморский город без моря? Есть ли программы переобучения рыбаков? Я слышал, большинство из них умерло, это преувеличение? А что культура, наука?
При слове «культура» узбекский премьер оживился, повернулся к переводчику:
– Скажите ему, что в городе с советских времен сохранился интересный музей самобытного местного искусства, есть также несколько работ русских авангардистов, специалисты хвалят.
Вроде и не очень завлекательно сказал, но вице-президент оживился – в самом деле, давайте сходим в музей.
Зашли всей делегацией, побрели по пустым залам. Американца заинтересовало свадебное монисто каракалпакской девушки – как мило, ожерелье из денег. К коврикам отнесся спокойно, хотя вежливо сказал, что этника снова входит в моду, и если производство сохранилось, ковриками можно будет торговать даже в Америке, американцы ценят хороший дизайн. В первый зал с картинами заходили уже уставшие, да и охранник уже посматривал на часы – запланированное время визита истекало. Не снижая скорости, двинулись вдоль стен, но вице-президент вдруг остановился – мол, можете подождать меня у выхода, я бы хотел повнимательнее все осмотреть. Застрял больше чем на час.
Выходил потрясенный. Боже мой, Боже мой, – с той же интонацией, что и при виде сухого моря. Спасибо, господа, это море и этот музей стали главными впечатлениями моей жизни. Почему в Америке никто не знает об этой экологической беде и о невероятной коллекции, которую собрал Игорь, Игорь, – пощелкал пальцами, но фамилия основателя музея вылетела из головы и у премьера, ладно.
– Я вам обещаю, что вернусь, – взволнованно говорил американец. – Думаю, и президент однажды приедет, я расскажу ему обо всем, что здесь увидел. Спасибо.
Вернулись в Ташкент. Улетать американец собирался в ночь, последним пунктом программы визита шел неформальный ужин с президентом Узбекистана.
– Я думал, – сказал ему американец, – что высохшее море станет самым сильным впечатлением от этой поездки, даже, может быть, самым сильным впечатлением в моей жизни. Но потом я увидел эту коллекцию русского левого искусства. Как вам удалось заполучить ее? Она достойна лучших музеев мира.
Узбекский президент улыбнулся довольно – ну хоть будет знать теперь этот экологический задавака, что такое Узбекистан.
– Скажите, – продолжал американец. – Вы продаете картины из этого музея? Думаю, выручка от одного или двух полотен позволила бы вашей администрации провести в здании музея ремонт. Между прочим, меня поразил контраст между самой коллекцией и зданием, в котором она ютится – такие шедевры заслуживают лучших условий.
Узбек молчал, внимательно смотрел на гостя – что тот еще скажет?
– Я бы купил у вас хотя бы то полотно с быком, вы понимаете, о чем я говорю. Я стоял в этом музее, смотрел в глаза быка, и они напоминали мне о том, как хрупка наша планета, как легко потерять ее. Гибель человечества в глазах быка. Это ведь Зевса художник имел в виду? Зевса, готового наказать человечество за то, что не сберегло Землю. Если вы продадите «Быка», у музея будут деньги на ремонт, а я отдам картину в Национальную галерею в Вашингтоне. Поверьте, она покорит мир.
Президент молчал. Был бы перед ним Клинтон, отдал бы ему «Быка» не раздумывая, а этот – ну какой от него толк? Вспомнил разговор с дедушкой Шухратом. Расправил плечи.
– Знаете, господин вице-президент. Я же довольно долго был в коммунистической партии, сделал там карьеру, – американец кивнул. – И я помню, как коммунисты, желая собрать побольше денег на новые заводы, продавали вашим предшественникам, американским в том числе политикам, дипломатам, шедевры из коллекций крупнейших музеев России. Рембрандта даже продавали. Ван Гога еще, кажется. Денег заработали, построили заводы – так и стоят они теперь заброшенные и ржавые в Сибири, на Урале, на Украине. А картины уже не вернутся, и потомки проклинают тех, кто их продал. Так что нет, простите, мы в Узбекистане умеем извлекать уроки из прошлого. Приезжайте, смотрите, а покупать – нет, наше достояние не продается.
Американец с уважением посмотрел на узбекского президента.
– Хорошо, понимаю вас. А как вы отнесетесь, чтобы я хотя бы нашел денег и архитекторов, чтобы построить для вашего музея новое здание? В старом зачахнут картины, погибнут.
«А вот это уже нормальный разговор», – подумал президент Узбекистана и, прикинув в уме, назвал сумму в полтора раза выше той, в которую обошлось новое здание республиканского парламента.
