Текст книги "Бык"
Автор книги: Олег Кашин
сообщить о нарушении
Текущая страница: 2 (всего у книги 12 страниц)
Глава 6
Гаврилова разбудили – чья-то жесткая и очень смуглая рука потрясла его за плечо, он вскрикнул, как от неприятного сна, открыл глаза и увидел эту руку, которая, очевидно, собиралась похлопать его и по щекам, чтобы уже наверняка.
– Эй, – возмутился Гаврилов. Рука опустилась, и теперь на министра смотрели глаза – карие, внимательные, злые.
– Здорово, – проворчал Геннадий. – Это я у тебя в гостях? А ты кто, расскажи, – хотел помахать рукой, но наручник впился в запястье. Забыл, что прикован.
Вошедший сделал шаг назад. Гаврилов зажмурился – гость (или, правильнее, хозяин) теперь не прикрывал собой лампу на потолке, а свет был яркий.
– Я Шурик, – быстрый смешок. – Вообще Мухтарали, но все называют Шурик. Работник тут, ничего не знаю. Покушать тебе принес, – показал пальцем, и Гаврилов заметил тарелку с макаронами прямо на кровати, в ногах. – Ты чего хочешь?
– Пить хочу, – Гаврилов приподнялся на одном локте. Шурик поднял с пола большую бутылку минералки с газом, отвинтил крышку – на, пей.
Макароны были липкие и несоленые, но есть действительно хотелось, Гаврилов проглотил все, что было в тарелке, и Шурик перехватил ее жестом заправского официанта – подрабатывает в кафе? Стоит, смотрит на Гаврилова, ничего не говорит.
– Ну где я хотя бы? Город скажи, – Гаврилов уже покрутил головой, но шторы были такие плотные, что даже не поймешь, день там или ночь.
– Ты в плену у меня, – ответил Шурик. – У нас. Вечером старший придет, объяснит. Мы так работаем: его туша, мои глаза и уши, понимаешь?
Развернулся и вышел, тихо прикрыв дверь.
И кажется, Гаврилов опять заснул, потому что в комнате теперь было темно, но из открытой двери шел свет, загораживаемый массивной фигурой какого-то нового человека. Приморгался, увидел —мужик сильно старше предыдущего, мордатый, седой, на вид тоже кто-то восточный, узбек, видимо. Стоит, молчит.
– Привет, – Гаврилов снова приподнялся на локте, уже привычное движение, единственное доступное.
– А, привет, Игорёща, – вошедший включил свет. – Как спалось? Рука как? Прости, отстегнуть не смогу, и ключа с собой нет. Если пожар, придется отпиливать руку, – и сам засмеялся своей шутке. Потом замолчал.
– Объясните, – Гаврилов потер глаза свободной рукой. – Я зачем вам вообще. Можно же как-то договориться, вы чего хотите.
– Меня зовут Ибрагим, – зачем-то представился мужик. Лицо чуть скривила загадочная улыбка.
– Хотите-то чего?
Улыбка сделалась чуть шире. Ибрагим помолчал и как будто собравшись с мыслями ответил коротко, даже слишком коротко:
– Бик.
Слово непонятное, но Гаврилов понял – сразу.
Глава 7
(1975)
К своим иконным экспедициям Эдик относился двояко. Из плюсов – деньги. Добываемые у старух доски превращались и в обычные советские рубли, и в западногерманские марки, иногда и в доллары, и значит – во все остальное, вообще во все. Последним приобретением была японская стереосистема, до того – «Волга», еще раньше – импортная сантехника, когда делал в квартире ремонт, да и сама квартира, кооператив – тоже вся на иконы, на заводе так не заработаешь. Ну а минусы – в багажнике лежал черенок от лопаты, которым Эдик предполагал отбиваться от конкурентов или от чрезмерно недоверчивых туземцев, но он старался не думать, будет ли у него время, чтобы открыть багажник и вытащить эту дубину, когда враг обнаружит намерение покалечить его или убить. Собственно, этим оружием он и обзавелся после того, как в Кириллове Вологодской области какие-то местные жлобы оставили его умирать прямо у величественных стен монастыря, в котором у него и дел-то никаких не было, он просто посмотреть хотел, а оказалось нельзя, чужие здесь не ходят. Но это мелочи, просто местное хулиганье, а когда пересечешься с чужой и более многолюдной (он-то чаще ездил один, иногда с напарником, но и все, третьего у них уже не было) экспедицией, те могут и убить, если спор о добыче зайдет куда-то не туда. Эдика еще не убили, потому что оба раза он, когда доходило до выяснения, где чье, здраво оценивал соотношение сил и отступал – да, неприятно, но здоровье дороже. Здоровье – и свобода, конечно, и за свою свободу он был благодарен «Волге», на которой однажды ему уже приходилось удирать по проселкам от милицейского «козлика»; хорошо, погода была хорошая, дорога сухая, выжал восемьдесят, «козел» отстал, а Эдик уже в Загорске специально заехал в лавру поставить свечку – «спаси Бог вас, лошадки». Нет, в Бога он не веровал, и к иконам относился даже не как к искусству, дорогие вещи, товар, не более, – но суеверным был, и та свечка – ну как по дереву постучать или в зеркало посмотреться, если пришлось вернуться домой с полпути, а Бог – ну что Бог, мастера рисовали, Эдик покупает и продает.
Хотя – ну как покупает. Бывает, и выменивает, а то и выдуривает, наплетет что-нибудь, и если бабка попроще да пожалостливее, сама еще и до машины донесет товар, и перекрестит его на дорогу – езжай, сынок, тебе нужнее.
Сейчас такую бабку не встретил, возвращался пустой, без икон, да еще и потратился непонятно зачем. Было так: уже на обратном пути, злой на весь мир, который как будто вычерпал тот казавшийся бездонным запас русских икон в этом районе Спасской области, – последняя деревенька была на пути, свернул возле указателя «Торфопродукт» и ехал еще с полкилометра, пока не показались дома, серые, приземистые, старые – уж если здесь ничего нет, то вообще нигде нет.
На дорогу вышла бабка, спросила – заблудился что ли? Вышел, размял ноги, закурил, бабке подмигнул – да не сказать, чтоб заблудился, тетенька, я в Москве у профессора одного водителем, дачку велел подыскать, вот кружу по вашим краям, красотища, конечно, но какие тут дачки?
Да не сказать, чтоб заблудился, тетенька, я в Москве
у профессора одного водителем, дачку велел подыскать…
Бабка закивала – и не говори, мол, неперспективные деревни, того и гляди нас в один поселок сселят, а я здесь родилась, и мать моя, и ее мать, триста лет мы тут кукуем. Эдик и среагировал на «триста лет»:
– А наверное, у вас и избы антикваром набиты, раз уж вы тут веками? – как будто в шутку, но по глазам можно прочитать, что не шутит, вопрос важный. И бабка прочитала, тоже сменила режим разговора, сейчас торговаться начнет.
– Самовар, что ли нужен?
Тут уже нужно в лоб:
– Да зачем самовар. Профессор иконы любит.
Молчание. Такое молчание, как будто и вправду думает, чем помочь. И увы:
– Ой нет, сыночек, тут по весне ваши уже заезжали, забрали, что было. Я им Одигитрию свою отдала, мне-то зачем, а у них музей, люди пусть посмотрят. Двадцать пять рублей выручила, двадцать пять.
Эдик тоскливо затоптал окурок. Бабка вдруг засуетилась.
– А вообще ты знаешь, картины есть, красивые. Две. Погоди, сейчас покажу, – и ушла куда-то, вернулась с ключами. – Пойдем.
Глава 8
Вот уж о чем он никогда не думал, что станет президентом. Пусть маленькой и, в общем, сомнительной республики, но какая разница – член ООН, в чужих столицах принимают, и не только в Нижнем, не только в Казани – был уже и в Варшаве, и в Лиссабоне, когда-нибудь и на Лондон получится замахнуться. В Лондон-то вообще приятно будет вернуться, первый и последний раз он там был на Олимпиаде, и слушал еще российский (музыка Александрова) гимн, стоя на пьедестале – выше всех, потому что золото, триумф российского пловца. После Олимпиады в далекий отпуск не поехал, остаток лета провел в родном Спасске, купаясь уже не в олимпийском бассейне, а в любви земляков, наш герой, наш ястреб – и на улицах узнавали, и в лучших домах города побывал, вообще во всех, и тут нечего жалеть о нарушениях режима – до следующих Игр не дотянет, возраст уже, но о будущем волноваться повода не было, еще в Лондоне на закрытии его дернул за рукав тот очкастый из делегации и даже не спросил, поставил перед фактом – депутатом будешь? Паша кивнул, очкастый улыбнулся и с нажимом добавил – От ЛДПР, ладно? Как будто если бы не «ладно», ему бы предложили что-то другое.
В Госдуме было скучно, но отсидел два с половиной срока, особенно не отсвечивал, видимо, это и помогло – для земляков так и остался нашей гордостью, самым знаменитым уроженцем, всемирно знаменитым, и когда зашла речь о президентстве – да кого еще звать, вот же он, наш Джордж Вашингтон, а то и Ататюрк (но лучше все-таки Вашингтон).
И, видимо, только теперь настоящий стресс-тест, шутка ли – исчез министр. Пускай всего лишь культуры, но министр же, персона стратегическая, да и прямо скажем, и перед республикой, и лично перед президентом Ястребовым Павлом Андреевичем заслуги у министра Гаврилова были поболее, чем у многих.
И главная заслуга, она же – геральдический курьез, прямо над креслом президента, на стене, в какой стране еще такое было, чтобы второй герб за три года. Но в Китежской республике так и вышло, поначалу на бегу вместе с флагом утвердили рисунок озерной глади с белокаменным кремлем под водой, а уже через год – да что тут говорить, событие, и все Гаврилов – от идеи до реализации. Президент его за это орденом наградил, не забывая, между прочим, что и орден святого Георгия Всеволодовича тот же Гаврилов и придумал, а по слухам даже сам и нарисовал.
Глава 9
На самом деле просто так все совпало, сошлись в одной точке несколько линий, иногда так бывает, а чем это считать, закономерностью или чудом – ну вот Гаврилов об этом даже и не задумывался, и, говоря совсем честно, сам ничего не делал, только наблюдал за тем, как все происходит само.
Началось с поездки в одну воинскую часть – конечно, и армия тоже есть у молодой республики, куда ж без нее. А откуда она взялась – да как у всех, что стояло в области с российских времен, то и стало новой армией, переприсягнули и служим. Мотострелки, ракетчики и десантный полк еще, ничего особенного. Но президент – спортсмены вообще довольно мудрые люди, – всегда говорил, что к военным нужно относиться серьезно, они, если что не так, могут и власть захватить, поэтому нужна, если хотите, профилактика переворота, и самое простое в этом смысле – да разговаривать с ними почаще да поучастливее, понимать, что́ им не нравится, чего они хотят. Не идти на поводу, но практика показывает, что никто особо и не рассчитывает, что все его желания будут исполняться, и большинству достаточно того, чтобы их просто выслушали, а Гаврилов как человек служивший, воевавший – он и слушать умеет, и язык, на котором говорит армия, знает, да и в мэрии, если кто забыл, занимался ветеранами. Вот пусть иногда ездит по частям, пусть интересуется культурными запросами; Гаврилов эти поездки любил не очень, скучновато и от алкоголя трудно отказываться («за рулем» их обычно не убеждает), но быстро привык, да и не так ведь и часто – три-четыре раза в год.
И, значит, добрался до той части, к ракетчикам как раз. Командир провел экскурсию, с солдатиками пообщались – даже интересно, – ну и в финале зашли к командиру в кабинет, небольшое угощение и памятный сувенир. Угощение налили, и тут Гаврилов бросил взгляд на постер на стене – неожиданно, мол, живопись любите, да еще такую.
Картина и в самом деле была – ну, по нашим-то временам уже и не странная, такое уже и классикой считают, но мы же и не на биеннале, мы в воинской, черт возьми, части в приокском лесу. Наверное, это коррида – бык стоит изогнувшись, как перед смертельным прыжком, но мы видим его как будто сверху, может, и с неба, тем более что хвост его задевает солнце, оранжевое, яркое, закатное. Рог у быка – один рог, правый, – разрисован цветными прямоугольниками, то ли флажки, то ли какая-то супрематическая композиция, неясно, но на рог ты смотришь во вторую очередь, потому что первое внимание привлекают глаза. Что это за глаза – два черных круга, ничего в них нет, как будто пустые, но эта пустота так на тебя смотрит, что требуется усилие, чтобы оторвать от нее свой взгляд. Гаврилов эту картину видел и раньше на репродукциях, но глаза быка от этого менее волшебными не стали, ему пришлось дернуться всем телом, чтобы отвести глаза от быка, снова посмотреть на командира, который обтер усы и, смущаясь, сказал:
– Да не то чтобы я прямо интересовался живописью, но это деда моего картина, родного деда.
Гаврилов вдруг понял, что не помнит или вообще никогда не слышал фамилию художника. Такой, значит, министр культуры, но с другой стороны – важно ведь не знание, а желание знания, открытость к нему, ну и командир пришел на помощь:
– Лысенко, Евгений Лысенко, хотя на самом деле Василий, – пододвинул к Гаврилову рюмку с коньяком, – да вы пейте, пейте, я вам, если надо, трезвого водителя обеспечу. Василий Лысенко, да. Отец когда из армии вернулся, ему документы отдали – везде Василий, а почему Евгением всю жизнь называли, да кто ж разберет, время было такое. Отец восемь лет прослужил, – полковник замолчал и вдруг рассмеялся, – да чего я стесняюсь, сидел отец, ничего такого, по дурости, ну а вернулся, деда уже нет.
Полковник налил еще, выпили.
– Меня когда сюда служить перевели, я обрадовался – родные места, хотя сам тут никогда не был. Отец после лагеря хотел вернуться в деревню, а когда понял, что там никого, подался в Самару, там и я родился. А дед жил здесь, в нашей области, помните же Торфопродукт – вот оттуда недалеко, деревня Голое, колхоз имени XIX съезда. Дед в колхозе маляром работал, представляете – художник и коровники красит. Но отец рассказывал, он себя художником и не считал, его ж за художества в свое время и посадили по 58-й, ну и отбили, получается, желание рисовать. И эта картина – полковник показал на быка – у него в избе вместо обоев была приклеена, эта и еще одна какая-то, но растащили, пока отец сидел, а потом видишь – в музее появилась, шедевр.
Про музей Гаврилов слышал – музей известный, где-то в Узбекистане, – а вернувшись с трезвым водителем (которому потом обратно в часть на электричке три часа) домой, даже погуглил и увидел быка уже на анонсе выставки русского авангарда в Амстердаме – открытие через три недели, Рейксмузеум. И еще совпадение – в личке сообщение от одноклассника, как дела, неужели ты теперь министр, а я вот все сижу в своей юридической конторе в Гааге, тоска, но хоть деньги приносит, грех жаловаться. Гаврилов еще раз взглянул на афишу амстердамской выставки, потом достал из бара непочатую бутылку коньяка и сел писать однокласснику – привет, мол, а я тут как раз о тебе думал.
Глава 10
(1975):
Эдик расстелил на полу два привезенных из деревни холста, за которые отдал бабе Нюре тридцать рублей. Один – портрет кудрявого блондина с ярко-красными губами, как в музеях принято – «портрет неизвестного». Другой – на голубом фоне серый бык в позе «сейчас забодаю». Край холста, который Эдик вез скрученным в рулон, начал сворачиваться, и гость – человек интеллигентный, поэт Богородицкий, – наступил на этот край носком ботинка, продолжая рассматривать быка. Эдик тоже смотрел, тоже молчал.
– Н-да, – вздохнул наконец поэт. – Ну и мазня. Немного-то хоть отдал?
Эдик тоже вздохнул. Савва Богородицкий был самым любимым его клиентом, платил щедро, не торговался никогда, но кроме икон, ничем не интересовался; был, правда, случай, когда он у Эдика увидел на столе золотой царский червонец, совсем не диковина ведь, но почему-то взволновала его монетка, долго держал в руках, рассматривал и не глядя купил за сто рублей, но это действительно был единственный случай, уникальный, и позже Эдик понял, в чем было дело – монетку поэт снес ювелиру, тот ее обточил по размеру и припаял к довольно вульгарному, торгующие на центральном рынке грузины такие любят, перстню-печатке, и теперь у, между прочим, члена партии и члена союза писателей Богородицкого был уникальный перстень с портретом царя Николая второго, и, показывая его знакомым, Эдику в том числе, поэт, раскатисто окая, говорил – я его и на партсобраниях не снимаю, – и хохотал.
– Мазня, – повторил поэт. – Хрущев все-таки прав был, когда сказал, – и снова окая: – Пидорасы! Эрнст Неизвестный? – последнее, возможно, было непонятной Эдику шуткой, а не вопросом, но он серьезно ответил, что на обороте холста указана фамилия автора – Лысенко, и год написания – 1920.
– Лысенко, Лысенко, – поморщил лоб Богородицкий. – Знаю только академика селекционера, может, он быков и рисовал для своей науки? – и это уже точно была шутка, потому что, встретив недоуменный взгляд Эдика, поэт засмеялся и даже вытер подступившую слезу.
– Слушай, – сказал поэт. – Если мне не понравилось, то и никому из наших не понравится, ни Илье Глазунову, ни Антонину Свешникову, русские такое не любят. Кто ценит икону, тому абстракцизм чужд. Тебе надо как раз к пи-до-ра-сам, – и замолчал выжидательно.
– Да где ж их искать, – растерялся Эдик.
– Вообще в посольствах самое верное дело, – наставительно произнес Богородицкий. – У иностранных дипломатов хороший тон – покупать современную живопись, а у тебя двадцатый год, классика абстракционизма, – тут уже правильно сказал, не коверкая. – Не знаю, что это за Лысенко, но у них же свои классики, Шагал там или Малевича сейчас они скупают. Есть, я слышал, какой-тот грек в посольстве, вроде наш, советский, но вообще я бы тебе туда не советовал – кагебе возьмет на карандаш, и хлопот не оберешься, или вообще посадят. Попробуй у наших пидорасов. Вот Вознесенский Андрюша, я слышал, Шагала любит, ему и твой бычок понравится. За портрет не ручаюсь, а бычок да, смотри какие глазищи, – Савва уставился в глаза быку и как будто замер на месте, загипнотизированный. Мотнул головой, продолжил:
– Телефончик Вознесенского я тебе скажу, но ты уж не выдавай ему, что я тебе номер дал – меня он не выносит, так что и тебе от моей рекомендации пользы не будет.
Достал засаленную записную книжку, продиктовал цифры.
Глава 11
Забросив по пути ребенка к своей маме, Валентина пешком дошла до площади и поднялась по ступеням к дубовым дверям музея. На ходу проверила телефон – от мужа ничего, от полицейских тоже.
В кабинете тихо, бумаг на подпись совсем немного, телефон молчит – привычное, в общем, затишье, тоска. Постояла у окна, еще раз взглянула на телефон, пошла осматривать свое хозяйство. В пустых залах, конечно, тоже было от чего затосковать – прялки, глиняные свистульки, пыльные чучела местной фауны, макет града Китежа, обломки беспилотника в экспозиции, которая теперь называлась «Чечня, Грузия, Украина – далее везде?», – и только в зале с картинами, как всегда, собралась небольшая толпа то ли приезжих, то ли местных ценителей, и все, конечно, у «Быка».
Холст метр на метр двадцать, скромная рама, ну и бык – оранжевое солнце у хвоста, цветной узор на правом роге, и глаза, невероятные глаза, и Валентина помнила, как Игорь впервые развернул перед ней этот холст и сказал – посмотри в глаза, и она не могла оторваться, пока он не убрал картину и не спросил торжествующе: А ведь ты не верила?
Ей это все действительно казалось безумной авантюрой. Какой-то юрист в Нидерландах, какой-то полковник со свидетельством о смерти, когда вообще такое было, чтобы потомок художника смог отсудить у музея старинную картину – но Гаврилов был настроен оптимистично, и его одноклассник, юрист из Гааги, еще и подбадривал, звоня каждый вечер – Мы их трахнем, мы их трахнем.
И ведь трахнули. Первая сенсация – на первом же слушании. Да, у музея есть расписка о приобретении картины «Бык» у Васильева Эдуарда Андреевича за 500 рублей в Москве 19 сентября 1975 года, но кто такой этот Эдуард Андреевич и какое он отношение имеет к художнику Лысенко – непонятно. Зато у стороны истца есть справка из полицейского архива Москвы, что Васильев Э.А. привлекался в 1983 году за спекуляцию предметами искусства, а в 1977-м – за кражу икон. Также полковник Лысенко, единственный прямой потомок художника, под присягой подтверждает, что никаких других наследников у его деда нет и не было, об Эдуарде Васильеве он ничего не знает и предполагает, что он похитил работы деда из его дома в селе Голом в период между 1974 годом, когда деда не стало, и 1976-м, когда отец вышел из тюрьмы.
К концу недели «Бык» был на первых полосах голландских и спасских газет – да, это сенсация, всемирно известная картина, шедевр русского авангарда, давно ставший визитной карточкой знаменитого музея в Узбекистане, покидает выставку в Амстердаме и уезжает в русские леса к законному владельцу – наследнику художника, закончившего свои дни деревенским маляром.
Логистическая компания, специализирующаяся на перевозке предметов искусства, запросила за доставку одной картины из Амстердама в Спасск сумму, превышающую годовой бюджет республиканского музея. Гаврилов, будучи человеком ответственным и реалистичным, купил в амстердамском книжном большую карту мира в прочном картонном тубусе, прямо в эту карту завернул холст и без каких-либо проблем пронес «Быка» в салон самолета, выполняющего московский рейс – в Москве была долгая пересадка из Шереметьева во Внуково, пришлось с тубусом немного и в метро потолкаться, но справился, а уже в Спасске его встречал – ничего себе, лично президент, и оркестр, и почетный караул.
Прямо там, выступая с приветственным словом у трапа, глава государства предложил, поскольку за эти дни картина стала для всей Китежской республики символом единства, возрождения и неисчерпаемости духовных ресурсов – в самом деле, кто из китежан еще скрывает своего деда или не знает о нем, и сколько те деды оставили сокровищ, – в общем, президент предлагает, благо мы еще не привыкли к этому гербу с кремлем и озером, изменить государственный герб республики, и теперь это будет силуэт быка с разноцветным рогом и солнечным диском у хвоста.
Идея была настолько неожиданная, что немедленно всех очаровала. Герб назавтра же был единогласно утвержден парламентом, а саму картину в том же тубусе Гаврилов торжественно принес в музей, рама уже была готова, и свободная стена, и народное торжество стало и семейным.
Директор музея Валентина Гаврилова так и стояла теперь перед быком, смотрела в его глаза, просила, чтобы спас мужа, вернул живым и невредимым.
