Текст книги "Бык"
Автор книги: Олег Кашин
сообщить о нарушении
Текущая страница: 6 (всего у книги 12 страниц)
Глава 36
У Капусты зазвонил мобильный. Определился номер – самый неприятный, генеральный прокурор. Вздохнул, нажал на зеленую кнопку, алло.
– Детектив-инспектор? – по тону не разберешь, отчитывать собрался или хвалить. – Хочу узнать, что у вас по делу Гаврилова. Знаете же, особый контроль, президент интересуется. Доложите коротенько.
– Работаем, Альберт Михайлович, – Капуста сел на стул, снял под столом кроссовки. – Отрабатываем фермера на всякий случай, но он, похоже не соврал. Купюрами тоже занимаемся, пока от банков ничего. Ребята опрашивают узбекскую диаспору, если те узбеки местные, диаспора отпираться не будет, взаимодействие у нас хорошо поставлено.
– Молодцы, – похвалил генпрокурор. – Но знаешь что – нашелся же Гаврилов, ничего даже не украли. Я думаю, дело можно закрывать, наши ограниченные ресурсы тратить нецелесообразно.
Капуста растерялся:
– Как скажете, конечно, но ведь есть факт преступления, и даже если потерпевший спасся, похищение было, его не отменишь, следствие должно вестись. Или я чего-то не понимаю.
– Не понимаешь, да и не должен, – голос на том конце вдруг стал веселее. – Политика, никуда от нее не деться. Есть мнение, что раздувать скандал не нужно, не убили же, в конце концов.
– Вы мне сейчас хотите сказать, что если я продолжу следствие, то могу выйти на кого-то, на кого не нужно выходить, так? Альберт Михайлович, я тридцать лет в органах, не ребенок. Все понимаю, но и крайним быть не хочу. Закрою дело, но вы мне письменный приказ, пожалуйста, дайте.
– Да ты чего, Капуста, ну давай пойдем на принцип, еще в суд на меня подай, ну и не сомневаюсь я, докажешь, что я неправ. Без проблем. Вот только зачем это – тебе, мне, президенту нашему, да даже Гаврилову, зачем? Мы же не в кино снимаемся, не в игру престолов играем. Мне сказали закрыть дело, я тебе говорю закрыть. Зачем, почему, не знаю, но меня это и не волнует – ну серьезно же, был бы вопрос жизни и смерти, я бы и сам на принцип пошел, а так-то. Город маленький, все свои, какой тут вообще принцип может быть. Ты Гаврилова допрашивал?
– Еще нет, договорились через пару дней.
– Ну и не надо тогда, пусть отдыхает, и ты отдыхай. Еще раз спрашиваю, дело закрываем?
– Как скажете, Альберт Михайлович.
– Спасибо, дорогой, ну и ты знаешь – я тоже всегда пойду навстречу, а повод еще будет. Обнял, пока.
Гудки в трубке. Капуста нащупал под столом ногой в носке свои кроссовки, попинал туда-сюда – ситуация, конечно, непонятная, но ведь и действительно не вопрос жизни и смерти.
Глава 37
(1962)
– Ты шутишь, – Игорь Витальевич отставил пустую бутылку и, зацепив краешком пробки об острый краешек камня, открыл новую, пена брызнула на песок – теплое пиво, гадость. – Так и сказал – пидорасы?
– Да вот я за ним стоял сзади, не дальше, чем от тебя сейчас. Только не пидорасы, а пидарасты – это еще хуже, наверное, – гость засмеялся, продолжил обсасывать рыбий хребет, копченый сазан, купили здесь же, у рыбаков. – Потом увидел «Обнаженную» Фалька, спросил, как называется, ему сказали, и он такой – обнаженная Валька? А почему же у нее вместо головы жопа? И заржал, и эти все угодники вокруг тоже сразу – хи-хи-хи да ха-ха-ха. Вот они хуже всех, хуже его самого.
– Помнишь, ты мне показывал быка? – спросил Игорь Витальевич.
– Какого быка?
– Ну ваш художник Калмыков тебе подарил фотографию с выставки двадцатых годов, и там Лысенко, гений наш исчезнувший, картину с быком показывал. Вот я сейчас вспомнил этого быка – это же Хрущев, натуральный, один в один.
– Ах да, помню, как меня этот бык потом в лагере преследовал, снилось, что он меня и посадил, провинился я перед ним.
– Я, когда в Москву приезжаю, всех вдов и самих художников, кто жив, спрашиваю – и про самого Лысенко, и про эту картину. Вообще никто не в курсе, как сквозь землю оба.
– Ну его-то понятно, расстреляли, а картину и уничтожить могли. Москва слезам не верит.
– Теперь-то ты понимаешь, почему я остался здесь и никуда больше не хочу? – Игорь Витальевич посмотрел на гостя, тот замолчал, как будто медлит с ответом. В молчании прошла, может быть, минута. Не ответил, так и молчит.
Игорь Витальевич отставил пустую бутылку и,
зацепив краешком пробки об острый краешек камня,
открыл новую, пена брызнула на песок.
– А вот тебя не понимаю, – снова глотнул теплого пива. Да не так и плохо на самом деле. – Прекрасно же жил в Алма-ате, и зачем тебе Москва? Хрущева на выставке слушать? Ну так сегодня на художников орет, завтра на тебя будет орать, а там и прибьют тебя где-нибудь, если совсем костью будешь в горле стоять, – взглянул на кость в руке собеседника, стало смешно. – Тебя ведь уже в лагере убить хотели эти суки, ты рассказывал. А я, ты знаешь, твердо решил – если выпало родиться в империи, жить надо в провинции у моря, а не в столице.
– Климат, что ли? – гость так и не смотрел на него, невеселый разговор, хоть и под пиво.
– Да и климат. Попробуй в Москве в декабре пиво попей на улице без пальто, – Игорь Витальевич взглянул в морскую даль, потом снова посмотрел на гостя. – Ручка, ножка, огуречик. Да разве тебе не все равно, где писать, тем более не про Москву же пишешь, а про ту же Алма-ату.
– Ну так я москвич. Арбатский, у Грауэрмана родился, – гость теперь посмотрел на него, взгляд удивленный – или уже просто захмелевший. – Алма-ату люблю, скучаю по ней теперь, но Москву люблю сильнее, понимаешь?
– Так я ж тоже москвич, – Игорь Витальевич засмеялся. – То есть родом киевский, но в Москве с самого детства. А сюда приехал, мне уже за тридцать было, и понял – вот мое. Арал, люди эти, стены. И жить мне и умереть на этой доброй земле. Видишь там руины на берегу? Это, между прочим, был лепрозорий, прокаженных лечили. Место страшное, но я и его люблю, вот если мы говорим об империи, то ее только и можно понять, когда на самый край заберешься. Здесь и свобода, и дух – величие, нет такого в Москве. Москва злая и прожорливая, приезжаю и чувствую, как она меня ест.
– Я бы на тебя посмотрел, если бы тебя сюда не по распределению прислали, а по этапу, – гость вдруг заговорил сердито. – Империя хороша, когда ты Ермак Тимофеевич или Киплинг, а когда ты раб, а мы тут все рабы, то к черту империю, и кроме Арбата мне и не надо ничего.
– Думаешь, Арбат без Арала возможен? – Игорь Витальевич снова посмотрел на море. – А Арал без Арбата? Империи всегда распадаются, да, но одно дело, когда их варвары рушат, а другое, когда народ себя сам перерастает и понимает, что в будущее надо как-то иначе идти, без лишнего груза. Вот как англичане сейчас – я не уверен, что им плохо от того, что от них ушла Индия, уходит Африка.
– Ты про варваров поясни, – гость теперь смотрел на Игоря Витальевича пристально. – Варвары кто – твои узбеки, индусы, негры в Африке?
– Да вот черт его знает. Фальк же и у меня тут в музее висит, я ездил в Москву, покупал. И узбеки смотрят, им нравится. А Хрущев вместо головы видит жопу. Так что, дорогой мой, вообще-то сомнений нет, кто варвар на самом деле. И я хочу, чтобы искусство служило варварству заслоном, понимаешь? Вот даже на этом рубеже, на Арале, далеко от Москвы. Далеко от Хрущева.
Глава 38
Шурика били в подвале; доехав, он успел передать холст и выпить предложенного чаю, а теперь думал, что от чая надо было отказываться и бежать, хотя кто ж знал, он и причину наказания ведь тоже не знал, и версий не было, лежал на земляном полу скорчившись, а двое работали – ногами по почкам, по ногам, руками голову прикрывал, поэтому попадало и по рукам, но не сильно, и Шурик видел в этом хороший знак – получается, задачи проломить голову перед парнями не поставили, оставят живым, ну а раны зарастут. Стараясь не стонать, вжимался в пол, ждал, пока закончат, терпел.
А Ибрагим – человек более важный, более серьезный, его и наказывали иначе, уровнем выше, на веранде, с видом на сад и на изорванную картину с быком, валявшуюся на земле. Ибрагим стоял на коленях в позе блудного сына, но лицо не уткнул в колени человека, замещающего отца, держал голову на такой высоте, чтобы тому было удобнее хлестать его по щекам. Поначалу пытался считать удары, сбился, и тоже просто ждал окончания, терпел – да и не столько боль, унижение, на которое этот человек, безусловно, имеет право. Ибрагим же его одной левой мог перешибить, но сама мысль об этом пугала сильнее любой боли. Ударить, тем более убить такого человека значило бы, без преувеличения, ввергнуть всю страну в пучину гражданской войны.
Сухой коричневолицый старик в простой одежде, босой, хорошо всем знакомый в Ташкенте – лепешечник, начинал еще на старом Алайском базаре, да и теперь иногда выходит со своими лепешками на новый, кто не знает, те просто подходят, пробуют, покупают, а знающие – те со своими бедами, жалобами, мольбами. Лепешечник Шухрат человек справедливый, добрый, с большим сердцем, которое нельзя обмануть, и горе тому, кто решится на обман. О том, что бывает с теми, кто огорчил Шухрата, даже легенд не сложили – как будто страшная история, облаченная в слова, делается еще страшнее и может догнать того, кто ради красного словца станет ее пересказывать. Просто знали, что нельзя его подводить, но знали и обратное – если ты с ним честен, если сердце твое открыто дедушке Шухрату, то все у тебя будет хорошо, и среди людей, у которых благодаря ему было все хорошо, кто был ему обязанным и, что важнее, никогда не забывал об этом – среди этих людей были самые влиятельные вельможи, генералы, артисты, ученые, и много богатых людей, включая даже московских миллиардеров, которые, приезжая на родину, не считали для себя унизительным заехать на Алайский, поцеловать Шухрату руку, а чем и как они с ним делились – об этом тоже лучше даже не думать, а просто понимать, нет на свете человека богаче Шухрата, да он и сам об этом любит говорить, уточняя, впрочем, что все его богатство – это его друзья.
И он ведь и Ибрагима своим другом считал, а вот как все вышло. Сухая ладошка еще раз коснулась с размаху Ибрагимовой щеки – но, кажется, и все.
– А Шурик твой хоть раз убивал? – старик поднял брови.
– Вставай, – Шухрат засунул свои ноги в расшитые узорами туфли и сам встал. – Я как знал, что без экспертизы тут не обойдешься, и хорошо, что поспешил, а то бы радовался зря. Понимаю, что картину не ты подменил и не твой мальчик, мне просто обидно – как так вышло вообще. Она должна была у меня здесь висеть, – показал рукой куда-то внутрь дома, – а у кого висит на самом деле? В музее, что ли? Но мальчик своими руками ее забирал из музея, ведь да? Тогда в чем дело? Сам твой Гаврилов ее раньше подменил, и куда дел, продал? Мерзавец, что тогда сказать, просто мерзавец.
– Если продал, то мы из него это выбьем, картину найдем, – Ибрагим понял, что получает новое задание, выпрямил спину, стало приятно – он все еще нужен, даже, может быть, незаменим.
– Не надо, – лепешечник вытер ладони об халат, потом потрогал свой лоб. – Мне картина больше не нужна, она обесчещена. Другую подыщем. А вот обманщика надо проучить. Он дома у себя? Удрал уже, наверное.
– Сейчас узнаем, – тоном циркового фокусника ответил Ибрагим, вынимая из кармана телефон. – Я ему поставил «пегасус», вижу всю его переписку и передвижения. Так, секунду. Ничего себе, Париж. Ну что, Шурика отправлю, завтра догонит, разберется.
– А Шурик твой хоть раз убивал? – старик поднял брови. – Да ну брось, не надо Шурика, ему еще, – рукой показал вниз, в сторону подземелья, – еще лечиться после ребят. Да у нас-то везде люди есть, а уж в Париже сколько угодно. Телефон не выключай, свяжется с тобой кто-нибудь, передашь ему все координаты, а сам тоже отдыхай, – коснулся сухой рукой его щеки, повторил – я же вижу, что ты не виноват.
Глава 39
– К вам епископ, – прогудел президентский селектор, и Ястребов поднялся с кресла, нажимая на кнопку микрофона – впускай, впускай. Сам к порогу, чтобы сразу поцеловать руку, как у них было заведено.
– Благословите, владыко, – и вошедший осенил его крестным знамением, президент не поднял головы: Грешен, покаюсь.
– Ну ты ж меня знаешь, мой друг, – даже не «сын», друг! – Я тебе любой грех отпущу. Власть от Бога, не забывай.
Прошли к двум перпендикулярно стоящим диванчикам у маленького стола, сели. На столе уже несколько бутылок, фрукты. Епископ выжидательно посмотрел.
Познакомились еще в олимпийские времена, был бал в Храме Христа Спасителя, и Самсоний, еще митрополит, разговорился с симпатичным пловцом, сразу понравились друг другу, и с тех пор обменивались приветствиями по праздникам, а если где-то виделись, сразу начинался душевный, но без слащавостей разговор, действительно дружба в той мере, в какой она вообще возможна между спортсменом и церковным иерархом. Ну и потом, когда случился скандал, митрополит Самсоний очень оценил участие своего товарища, тот был одним из немногих, кто не отвернулся, не забыл номер телефона.
А что это было на самом деле – одному Богу известно. Кто надо, тот и так все знал и об особенностях интимной жизни иерарха, и о конкретных ее обстоятельствах. Да на того келейника только посмотришь, и сразу ясно, кто он и зачем. Патриарх был в курсе, относился с пониманием, да и в самом деле – Самсоний, в миру Андрей, не из церковной семьи, не из церковной среды, богема, старая московская интеллигенция, академические дома на Юго-западе, дед член ЦК, отец известный композитор, сам юноша тоже музыку писал и консерваторию закончил, и да, в тех самых стенах, которые помнят Чайковского – ну вы понимаете, там каждый второй такой. Но интриги, интриги, и вот уже плачущий келейник раздает интервью иноагентской прессе, а те и рады – треснули, получается, скрепы, вот какие там на самом деле нравы. Вызвали к патриарху, тот руками развел – прости, мол, но дальше уже никак. Наложили епитимию, но в служении не запретили, и когда в стране все затрещало, и вслед за парадом независимостей поместный собор вынес свое то самое решение об ослаблении церковной централизации, а олимпийский чемпион был уже в Спасске, ждал выборов, на которых у него, в общем, и не было конкурентов – тогда и созвонились, встретились, и дальше уже процедурный вопрос, спасское духовенство было только радо встретить нового пастыря – знаменитого, со связями, с возможностями, ну а что до приватной его жизни, то как говорится, погоди, еще ничего не доказано, тем более что сам он еще по дороге дал откровенное интервью, в котором гораздо более существенным было признание в работе на лубянскую контору, и владыка это так хитро подал, что и скандал с келейником можно было теперь счесть последним отчаянным жестом чекистов, недовольных тем, что завербованный ими иерарх остался верен Богу, а не им, в чем так же откровенно в том интервью и признался. А если именно про нравы говорить – вообще-то в Китежской республике закон предусматривает любые формы брака, народ тут прогрессивный, без косности, в интимную жизнь к чужим не лезут и своих привычек не навязывают. Четвертый год служит Самсоний епископом Спасским и Китежским, и даже в анонимном телеграме ноль гадостей про него.
– Так какой у тебя грех, Паша? – с любопытством посмотрел на президента. Тот потер переносицу.
– Гаврилов мой, министр культуры, ты же слышал, что он пропадал, похищение.
– Да, дорогой мой, узбеки, страшные люди, – епископ сделал грустное лицо, а президент удивился:
– И про узбеков знаешь, откуда?
– Земля слухами полнится, дорогой мой, слухами. Картину, значит, отдал, а подменили фальшивкой?
– Все верно, – президент еще сильнее удивился осведомленности гостя, но сам же мысленно махнул рукой – Бог же все видит, ну и чего тут скрывать. – Узбеки хотели подлинник, дали взамен копию, Гаврилов отдал им картину, они его отпустили, – сделал паузу. – Но! Он не знал, и узбеки не знали, что та картина, которую он им отдал, она тоже не подлинник. Я ее пару лет назад продал кое-кому, а в музее повесили копию.
– Погоди, не так быстро. У него же жена директор музея, ты с ней тогда, что ли, картину менял, она знает?
– Нет, не с ней. Тут мне твои коллеги, – легкий скользящий жест двумя пальцами по плечу, погладил невидимый погон. – конечно, помогли, без шума и пыли, ночью. С ними пришлось поделиться, но они люди надежные, сам знаешь.
Епископ кивнул.
– И узбеки ничего не заподозрили.
– Ничего. Ну то есть если парня выпустили, значит, они всем довольны.
– Пока довольны, они ведь тоже не дураки, проверят, наверное. Рынок искусства, я тебе скажу, это река с пираньями, там доверия вообще никакого никому нет. И погоди, ты же не сказал, кому продал? Не бойся, тайна исповеди.
– Да я не то чтобы боюсь, просто сам хотел бы забыть, – президент виновато улыбнулся. – Потом, может быть, соберусь с духом и назову, а так – ну, серьезный человек, из бывших федералов, я ему кое-чем обязан, даже безотносительно денег. За границей давно, уехал сразу после похорон Путина, вышел в кэш. Но искусство ценит, – еще одна виноватая улыбка.
– Ну хорошо, – епископ обтер бороду тыльной стороной ладони. – Тебе-то, я правильно понимаю, кроме Бога бояться некого? А Гаврилову твоему да, не повезло. Убьют они его, тут и к бабке не ходи.
– Тоже думаю, что убьют. Это и будет мой грех.
– Да брось. Не убьют его – убьют тебя. Шестая заповедь очень гибкая на самом деле. Иногда, чтобы кого-то не убить, надо кого-то и убить, понимаешь?
Президент понял, что это что-то очень циничное и не вполне христианское, но кивнул – владыке виднее.
– Вот пусть его и убивают, и за тобой греха нет.
Помолчали. Наконец президент сформулировал:
– Ты со мной как к с разбойником. Но я не обижаюсь – на Руси-то разбойников всегда любили, не худший вариант, – ответом стали удивленные глаза епископа:
– Скажешь тоже. Уж поверь, разбойников я в жизни насмотрелся, и в погонах, и без оных. Ты на них не похож, да ну что ты – ты же спортсмен. У нас часто путают спортсменов и разбойников, но природа у вас разная, разное целеполагание. Спортсмен, даже когда убивать идет, думает о победе. А разбойник ни о чем не думает, у него душа черная. А я-то твою душу давно рассмотрел – она, ну, пусть не белая. Золотая, может? (и сам подумал – что я несу, что я несу, фарисей).
Помолчал, потом добавил:
– А быка ты правильно сплавил, ты же понимаешь, что это художник сатану нарисовал? А сатана лучше фальшивый, чем настоящий, – и засмеялся.
Только сейчас президент вспомнил о бутылках и фруктах, сделал приглашающий жест рукой, сам налил обоим, выпили, заговорили уже о другом, про Гаврилова больше сказать нечего.
Глава 40
В Париже ночевать не планировали, но на пересадке в Кенигсберге парижский рейс обидно задержали, прилетели поздно, и ехать в ночь не хотелось даже Гаврилову. Остановились в дешевом «Ибисе» окнами на Эйфелеву башню над какими-то крышами – капля романтики в предложенных условиях, ну и подземная парковка для арендной машины тоже не лишняя, в таких городах парковаться замучаешься. Младенец задремал (и давайте скажем наконец, что зовут его Петечка, а то нехорошо получается, когда как будто имени у человека нет), и только тут, уже к полуночи неожиданно нервного дня, Валентина посмотрела мужу в глаза и как-то даже слишком спокойно сказала:
– А теперь объясни мне, от чего мы бежим и насколько это опасно.
Взял ее за плечи, тоже смотрит в глаза:
– Да ну что ты, я же говорил – отдохнуть, даже руку подлечить, я неделю света белого не видел, не знал, вернусь ли живым, ты чего?
– Я-то ничего, а ты билеты взял, меня даже не спросив, к маме не дал заехать, и на себя посмотри – ты отдыхающий? Лица на тебе нет, оглядываешься то и дело, в Кенигсберге сидел, тебя дрожь била, ты сам не заметил?
Он вздохнул.
– Когда я научусь тебе врать, это будет конец света. – Ладно, слушай. Узбекам я отдал фальшивую картину. Я не знаю, откуда она у тебя в музее, и куда делась настоящая, тоже не знаю. Кого не подозреваю – тебя. Ну и себя тоже, если что. Такие дела.
Потрясенная Валентина молчала. Он тоже молчал, но растерянно. Первой заговорила она.
– А ты хотя бы понимаешь, что это за узбеки? Бандиты, спецура или олигарх какой-нибудь?
Пожал плечами:
– Я сначала вообще подумал, что они наши местные, у нас же их тоже полно. Может, на условного Якубова работают, я не знаю. А потом старший, Ибрагим, что-то сказал про Ташкент, ну и как-то вообще по каким-то репликам, по всему чувствовалось, что залетные. Но вообще откуда угодно могли быть. Из Москвы?
– Я не спрашиваю, откуда они, я спрашиваю, насколько опасные.
– А теперь объясни мне, от чего мы бежим и насколько это опасно.
– Ну вот ты знаешь, если люди аварию организовали и человека похитили, наверное, и убить могут. Но при этом Ибрагим произвел впечатление человека думающего, не робота, то есть моя надежда на то, что они догадаются, что я ни при чем. Они ведь, я забыл сказать, хотели тебе вечером копию принести, а назавтра от тебя получить подлинник, но я им сказал, чтобы сами его из рамы вынули – именно чтобы у них не было подозрения, что кто-то сейчас мог картину подменить.
– Хорошо, и как с твоей надеждой сочетается то, что мы вот так сбежали? Нельзя же будет вечно бегать, да и выследить нас не проблема, ты же понимаешь.
– Я не знаю. Ну вот еще одна надежда – что в первый день они рвут и мечут, во второй уже поспокойнее, а через неделю – да черт с ним. Со мной то есть.
– Какая-то слабенькая надежда, не находишь? – снова на него посмотрела, и взгляд уже как будто незнакомый, изучающий. – И главное – мы же не знаем, кто этого Ибрагима к тебе прислал. Может, главный у них не узбек, а какой-нибудь наш головорез.
– Или араб богатый, да. А арабу вот делать нечего, как за нами гоняться или киллеров подсылать.
– Но это ведь не дело. Ты понимаешь, что это не дело? Тебя могут убить, меня, ребенка. Вероятность даже маленькая – это все равно ужас. Ужас ужасный. И вот скажи мне теперь, что делать. Что я должна делать?
– Можем разделиться, – Гаврилов вспотел. – Если они реально будут охотиться, то за мной, не за вами.
– Почему не за нами? Картину я отдала, я директор музея, ты у них прикованный лежал, ты вне подозрений. Меня они убьют, – она вдруг заплакала.
Ему сказать было нечего, а тоже плакать – хотелось, но смог сдержаться. Обнял жену.
– Доедем до Нормандии и будем думать, сейчас-то в горячке.
– А что в Нормандии придумаешь? – всхлипнула Валентина. – Там поменяется что-то?
– Идеи приходят неожиданно, – неуверенно ответил Гаврилов. – Придет.
– Не придет! – закричала жена и снова брызнули слезы. Гаврилов склонен был с ней согласиться, но что это значило на практике? Хоть иди и топись в Сене. Он это мысленно себе сказал, получилось «в сене», представил себя падающим в огромный стог, стало смешно.
– Знаешь что? – она вдруг обрадованно заглянула ему в глаза. – Можно связаться с французской прессой, да или с голландской, там тебя помнят, это надежнее. И все рассказать. И про похищение, и про подмену. Ну и не возвращаться, видимо. Найдем здесь что-нибудь. В Лувр уборщицей устроюсь, – улыбнулась.
Мелькнула мысль – что за бред, потом подумал – но других-то идей все равно нет. Еще раз обнял жену:
– Ты знаешь, а мне нравится. Огласка спасает, я согласен. Но сначала отдохнем, дом-то уже арендован, деньги заплачены, отоспимся хоть.
– Хорошо, – она уже не плакала, надежда вернулась.
Над Ташкентом в ту минуту вставало солнце. Ибрагим не спал, посмотрел на телефон – зеленая точка так и пульсировала посреди седьмого округа Парижа.
