Текст книги "Бык"
Автор книги: Олег Кашин
сообщить о нарушении
Текущая страница: 4 (всего у книги 12 страниц)
Глава 20
Корреспондент, высокий немец возрастом чуть за пятьдесят, показал камере белый лист бумаги и хлопнул в ладоши, интервью началось.
– Господин президент, позвольте мне начать с того, что я рад видеть вас в добром здравии и хорошем расположении духа, – его русский был, пожалуй, слишком хорошим, сами русские так не умеют. Президент Ястребов сцепил пальцы на левом колене, внимательно смотрел в глаза немцу. – Хочу спросить, насколько уверенно вы сейчас чувствуете себя на политической карте мира среди более опытных глав более старых государств.
– Спасибо. Может быть, это прозвучит самонадеянно, но новичком себя я уже не чувствую. Моя страна начала свой путь в будущее, он непрост, но история знает гораздо более сложные периоды становления разных стран и наций. А у нас все спокойно, слава Богу, живем, развиваемся, поддерживаем связи. В конце концов, и вы к нам приехали, значит, и Европе мы интересны.
– Но я приехал к вам из Москвы, это по-прежнему ближе. Правда, мне пришлось пересекать границы трех стран. Скажите, ощущаете ли вы распад России как трагедию? Геополитическую катастрофу, как когда-то у вас говорили.
– Нет, не ощущаю, и более того, я продолжаю удивляться тому, до какой степени ложным было то представление о государственном благополучии, которое было у нас у всех в российские времена. Только сейчас, когда мы перестали быть периферией большого громоздкого государства, а раньше еще говорили – Нечерноземье, – вот только теперь, когда мы больше не Нечерноземье и вообще не провинция, как я теперь понял, и начинается настоящая жизнь. На своей земле, у себя дома, без чужого хозяина, до которого три дня скакать и не доскачешь. В моем детстве говорили – либо дайте нам свободу и нормальную жизнь, либо дайте империю. Но время империй прошло, люди предпочитают именно нормальную жизнь, и то, как легко и бескровно распалась Россия, доказывает, что выбранный нами путь верен. Нас пугали распадом страны, поколения жили с этой страшилкой. И где же страшное? Нет войны даже на Кавказе, где все ее ждали. Нет и голода, напротив, экономика перестраивается, прокладываются новые торговые пути, возникают партнерства. Москва, в которой вы живете, осталась крупнейшим восточноевропейским мегаполисом, финансовым и интеллектуальным центром. Петербург занял свое место в ряду североевропейских столиц. Западная Сибирь ориентируется на Британию, Забайкалье и Приамурье – естественно, на Китай, Приморье – на Японию, Камчатка и Чукотка сблизились с США. Так что если говорить о карте, она стала пестрее и интереснее, и мы на ней – я считаю, довольно яркое пятно.
– Мне, немцу, трудно вас понять. Для нас воссоединение страны всегда было самой заветной мечтой.
– Люди всегда мечтают о том, чего у них нет, это нормально. Вы слишком долго жили порознь, а нам наоборот, надоело вместе. Когда у вас большой дом, вы тратите много сил и денег, чтобы поддерживать его в порядке, слишком много, и однажды замечаете, что вам не хватает, что делать тогда? Особенно если вдруг понимаете, что эти люди с других этажей, полузнакомые какие-то родственники – на самом деле чужие, просто соседи, иногда и опасные, хотя конкретно на наших соседей жаловаться, конечно, грех.
– Но вы, по крайней мере, говорите на одном языке.
– По-немецки ведь тоже не только Германия говорит, и если рассуждать об этом, можно зайти далеко – думаю, вы меня понимаете. На испанском говорит вся Латинская Америка, на французском половина Африки и три страны в Европе. Язык это просто язык, и делать из него политический инструмент – путь заведомо тупиковый.
– А русская душа? Раньше можно было сказать, что она свойственна России, а теперь – вы поделили ее с другими новыми государствами?
– Душу нельзя поделить, и Россию нельзя никуда деть – она так и остается вполне очевидным географическим понятием. Как Европа – и вы же не будете настаивать, что общие черты национальных характеров и география требуют единого европейского государства с сильной центральной властью? Но от каких-то общих вещей не убежишь, да мы и не хотим бежать. Русская культура – такая же ценность для нас, как для москвичей, и, между прочим, на нашем национальном гербе, вы знаете – картина русского художника, который написал ее в Узбекистане, оставаясь при этом, конечно, русским.
– Я помню, как эту картину привез в вашу столицу ваш министр культуры господин Гаврилов, и все мы переживаем за его судьбу – я слышал, он исчез? У вас нет новостей о нем?
– Игорь Гаврилов не просто министр, он мой друг, и вы правы, что для нашей республики, для нашей идентичности никто не сделал столько, сколько он. Могу вас заверить, что наша полиция расследует его исчезновение в приоритетном порядке и, насколько я знаю, уже вышла на след. Сразу после нашей с вами встречи у меня запланировано совещание с руководителями наших правоохранительных ведомств – поиски Игоря я держу под личным контролем, для меня это дело чести.
Глава 21
Президентский дворец – симпатичный модерновый купеческий особняк, фасад облицован керамическими прямоугольными плитками, и дом с незапамятных времен в городе называли «Зеленые кирпичики», а теперь и в газетах пишут, когда ссылаются на источники в офисе президента – «В «Зеленых кирпичиках» считают». Раньше тут был военкомат – учреждение не самое приятное, зато сумевшее сохранить и фасад, и интерьеры в нетронутом с конца позапрошлого века виде. Витые перила на лестнице, невероятных форм оконные переплеты, хрустальная люстра в рабочем кабинете, похожая на перевернутую вавилонскую башню. Президент отошел от выходящего в сад большого окна, вздохнул.
– Только что у меня было интервью немецкому телеканалу. Про что спрашивали, про экономику, про реформу армии, про строительство? Про Гаврилова спрашивали. По всему миру в газетах – загадочное исчезновение министра. Все теперь знают, что Китеж – место, где пропадают люди. В общем, мне нужны хорошие новости, и единственный вопрос – когда? Вы обещали уложиться в неделю.
– Так неделя и не прошла, Павел Андреевич, и деньги уже у вас, вы же проверили? – Президент кивнул, а Ибрагим встал из-за стола, подошел к президенту. – Пятый день только. И он обещал дать ответ сегодня.
– А что значит дать ответ? – президент шагнул в сторону от Ибрагима, нахмурился. – У него что же, есть выбор?
– Выбор, допустим, есть всегда, – улыбнулся Ибрагим, – но это не тот случай, когда стоит ждать, что человек заартачится. Условия понятные, проблема может быть только в доверии, но доверия мы добьемся.
– Не забывайте, что и я вам доверяю, – в голосе президента скрежетнула сталь.
– Так и мы вам, – Ибрагим тоже напрягся. – Мы-то были готовы проникнуть в музей сами, вы же в курсе. Но ваша идея, чтобы мы не подставлялись с грабежом, и чтобы сама директорша подменила картину, нам понравилась, мы это ценим.
– Ценители, – все так же зло процедил президент. – Через двое суток министр культуры должен быть на заседании правительства, а вы со своей картиной – я надеюсь, исчезнете и нас больше не потревожите.
– Что не потревожим – обещаю, Паша. Не первый день знакомы, сам знаешь, – Ибрагим похлопал президента по плечу и вышел. Глава государства снова повернулся к окну – авантюра, конечно, но выгодная, денежная. Думать о будущем надо уже сегодня, а из бюджета воровать не хочется, он же немцу правильно сказал – свой дом, своя земля, у своих воровать последнее дело.
Глава 22
(1956)
Короткий стук, и сразу скрипнула дверь – вошел, не дожидаясь приглашения.
– Василий Александрович?
Лысенко отступил к печке, угрюмо спросил, глядя в сторону:
– Вещи можно собрать?
Вошедший рассмеялся.
– Не узнаете, ну конечно. Виделись при неприятных обстоятельствах, нервно было, – и кривляясь, фальцетом: В-о-о-н!
– Не узнаю, – пробурчал художник.
– Валетный, – протянул руку гость. – Дементий Лукич. Помните? Ташкент, ЦК, прорабатывали вас.
Художник молчал.
– Я искал вас. – Валетный вздохнул, осмотрелся. – Было непросто, но хорошо, когда есть знакомства. В приемной Верховного суда дали адрес, а как добирался – отдельное кино. До Торфопродукта доехал, а куда дальше – сначала заблудился, потом в какую-то другую деревню вышел. Коровино, кажется? А от него к вам три версты, Василий Александрович. А я-то все думал, Евгений. Почему Евгений?
Лысенко молчал, но глаза смотрели уже заинтересованно, разглядел – облик-то начальственный, а говорит по-человечески, волнуется и не зло. Но зачем пришел?
Валетный потоптался у порога еще с минуту, продолжил:
– В лагере не сахар, наверное, но с другой-то стороны – не посади вас тогда, через месяц бы и расстреляли, сами знаете, тридцать седьмой год по всей стране прошелся, железной, так сказать, метелкой. Не скажу – повезло, но знаю людей, которые бы вам позавидовали. Меня-то чаша миновала, но скольких товарищей недосчитались. А я-то в завсекторах так и пересидел до сорок первого, дальше на фронт, а в сорок третьем комиссовали, – помахал пустым рукавом, Лысенко удивился, сразу не заметил. – И не поверите – опять в Ташкент, но уже на лечение. А потом в ЦК путевку дали – в Москву, представьте себе. В музей изящных искусств имени Пушкина, уже как специалиста, хотя вы знаете – у меня три класса церковноприходской. Но Меркуров Игорь Дмитриевич – сам по себе лучшая школа, и столько я с ним всего насмотрелся. И морозовская коллекция, и трофейное, и скульптуру знаю. Но всегда перед глазами ваш бык.
Художник смотрел равнодушно.
– Я, Василий Александрович, о чем за эти годы по-настоящему жалею – что лично вас не успел узнать, только на том собрании и виделись. А теперь оглядываюсь – батюшки, с великим мастером под одним небом ходил, в одном городе. Нет вам равных, вот поверьте мне – равных нет. И только чтобы это вам сказать, я вас искал. И еще вот что.
Хозяин дома так же равнодушно опустил взгляд к порогу – а там прислоненная к косяку двери и тоже им не замеченная картонная труба, и он уже понял, что в ней. Гость зашелестел свернутыми холстами.
– В Ташкенте и разыскал, – объяснил он. – Не поверите, так и лежали в музее. В подвале, конечно, но даже не отсырели, вот посмотрите – ваш «Автопортрет» и «Бык», «Бык». Я их из рам вырезал, но раму-то и у вас сделать можно. Будь моя воля, я бы их в нашем музее и вывесил, но так-то и лучше – мастер должен сам владеть своими работами. А вы великий мастер, – повторил он и, не дождавшись ответа, вдруг опустился на колени.
– Преклоняюсь перед вами, Василий Александрович. – И прошу у вас прощения за все, но буду преклоняться, даже если не простите. Я всех художников знаю, всех видел. С вами никто не сравнится, никто, – и поднял полный мольбы взгляд, в бесцветных глазах – слезы.
– А трудодни мне ты, что ли, выплачивать будешь? – художник наконец заговорил. – Или пенсийку, может? Кисть моя при мне, я коровники крашу и в колхозе на хорошем счету, и клуб недавно выкрасил. Сын в интернате, не вижу его, и гостей не жду, и художников не знаю, никакого, – скривил лицо, – никакого Вхутемаса.
И отвернулся. Валетный встал, отряхивая брюки, и, пораженный, вышел в дверь пятясь задом. Холсты оставил.
Дорогу к станции он уже знает и прямо сегодня, совсем скоро, через полчаса, дождется проезжающего через Торфопродукт поезда и спрыгнет на рельсы прямо перед локомотивом, умрет мгновенно.
Но пока он жив и идет к станции через лес, Лысенко смотрит на закопченные стены своей комнаты – вот здесь трещина и еще вот здесь чуть сгнило, можно заклеить холстами, что с ними еще делать.
Глава 23
Капуста потоптался у пульта охраны – позовите кого-нибудь, я из полиции по поводу министра. Охранник потыкал кнопки – в приемной молчание, у замминистра Нишанова тоже тихо. Отозвался референт, прибежал, запыхавшись, не протягивая руки, представился – Корнеев, Иван. Молодой, нервный. Что-то знает?
– Откроете мне кабинет Гаврилова? – Капуста не понимал, что ищет, но проверить у пропавшего на работе – обязательно надо, что-нибудь да всплывет. А зашли с референтом в кабинет – навидался Капуста кабинетов за свою жизнь, и этот ничем не выделяется. Подошел к столу – на столе порядок, компьютер выключен. Выдвинул ящик стола – чистая бумага, фломастеры, линейка с транспортиром.
– Это обыск? – подал голос референт.
– Да, действительно, извините, – Капуста закрыл стол. – Давайте хотя бы вас допрошу?
Сели в приемной, бессмысленно поболтали, новые порядки позволяли вместо протокола записывать разговоры в блокнот, но тут и записывать было нечего – министерство культуры ударным трудом готовится встречать славную годовщину. Детектив-инспектор вздохнул.
– А заместители на месте? Сколько их вообще в министерстве?
– Один, – улыбнулся Корнеев. – Должен быть на месте, я провожу.
– Пойдемте, – Капуста встал. – А зовут его как?
– Нишанов зовут, Санжарбек Нишанович.
– По фамилии не местный, – нахмурился Капуста. – Таджик, что ли?
– Узбек, – бросил Корнеев через плечо. – Самый настоящий узбек.
Капусте стало интересно, интуиция его билась в груди, как будто хотела вырваться наружу и убежать.
Глава 24
Из министерства Капуста выходил сердитым шагом. Навидался он в жизни таких – свидетели, которым лучше бы быть подозреваемыми и обвиняемыми, но скользкие, не ухватишь – и это с его, Капусты, опытом! Полтора часа разговаривали, и как горох об стену. Очень подробно о культурной жизни республики – даже о фольклорных ансамблях, даже о школьных постановках! Об отношениях с Гавриловым – ну, рабочие, ровные, в министерство пришли одновременно, сразу после провозглашения республики – Гаврилов из мэрии, а Нишанов по объявлению. Хотелось попробовать себя на новом месте, до того жил в Москве, устраивал фестивали в разных регионах, всякие – и рок, и кино, и даже стрит-фуд несколько раз. В деле своем, очевидно, разбирается, но это вообще-то тоже не алиби, скорее наоборот – должен подсиживать министра, но как это докажешь? И уж тем более как ухватить его связь с похищением министра – ну хорошо, там узбек, и зам узбек, но этого же не напишешь в протоколе – измерив череп свидетелю, установил, что по полицейской расовой теории он вполне может быть соплеменником, по крайней мере, одного из похитителей. Бред, хотя чувствовал – непростой этот Санжар, темнит что-то.
Сел за руль, тронулся с места, не выпуская из правой руки телефона – сайт правительства, страничка министерства, фотография зама, сохранить. Придумал, куда поедет.
Санжар смотрел на него из окна, дождался, пока завернет за угол и исчезнет из виду, достал свой телефон и нажал кнопку быстрого набора:
– Папа, у меня проблемы, полиция на работе, полтора часа допрашивали.
В трубке ответом ему была минута тяжелой тишины.
Глава 25
– Как видишь, я жив и почти здоров, – Гаврилов улыбнулся в камеру. – И если ты сделаешь все, как просит этот человек, завтра же я буду дома.
Он перевел дух и продолжил.
– Все понимаю, и мне самому ужасно жалко «Быка», но между жизнью и смертью, прости, выберу жизнь и надеюсь, ты меня спасешь. Я люблю тебя, а картина – что картина, – и тут вдруг голос дрогнул, захотелось плакать, вспомнил, как разворачивал «Быка» в аэропорту. И еще – стало страшно, представил, как узбеки обнаруживают подделку и стучатся в его дверь. Сглотнул.
Ибрагим выключил камеру, пожал ему свободную руку – молодец, мол. Гаврилов привстал.
– Только знаете, зачем эти сложности, холст принеси, холст унеси. У меня жена все-таки не столяр и не плотник, я не знаю, справится ли она с рамой. Пусть ваш Шурик сам все и сделает за один заход. Придет вечером и сделает, а утром вы меня домой, а?
Ибрагим на секунду задумался – да, без проблем, – и еще раз дотронулся до его руки – пока лежи.
Глава 26
Капуста уже затемно подъехал к фермерскому дому, трактор с помятым крылом так и стоял, где и раньше, в окнах горел свет. Постучал в дверь, снова мужик в той же жилетке, за ним тот же рыжий кот. Оба посмотрели на Капусту, кот промолчал, мужик заговорил первым:
– О, полиция. Опять мой трактор нужен?
– Да нет, совсем простой вопрос, – достал телефон, открыл галерею, фотография Санжара. – Не твой узбек часом?
Мужик взял в руки телефон, долго рассматривал.
– Так-то вроде тот, – но посмотрел на Капусту с сомнением. Потом снова уткнулся в телефон. – Волосы черные, глаза тоже, взгляд злой. А еще фоток нет?
Капуста забрал телефон, полез в фейсбук – Санжар Нишанов в Спасске был один, фотографий немного, но больше одной – где-то на отдыхе, на море, еще в Москве, ну и две из Спасска – у елки на площади в новый год и на ступенях музея в полный рост. Мужик пролистал подборку:
– Слушай, не знаю. Да я ж тебе говорил, они все на одно лицо. Тот или не тот. Но погоди, полиция, ты серьезно хочешь того узбека найти? А ты разве не знаешь, как их диаспора в таких случаях делает?
– Как? – удивился Капуста.
– Да вот так! Приходит полиция к их старшим и говорит – кто-то ваш у нас человека убил или там магазин ограбил, будем сажать. Они такие – да, насяльника, как скажешь. Выбирают из своих самого ненужного, обычно молодого из бедной семьи, ну и отдают вам. Тот во всем признается, подписывает, его судят, все довольны – да и сам тот, которого сдали, вернется матерым, опытным, вес приобретет, уважаемым человеком станет. Школа жизни, нет ее надежней.
– Поговорю с диаспорой, действительно, – пробормотал Капуста, и уже садясь в машину, помахал мужику рукой. Интересная идея, конечно, но ему именно Санжар покоя не давал, совершенно конкретный узбек, не какой попало.
Глава 27
Валентина сказала себе, что поплачет потом, а при этом ужасном человеке не будет, зачем ему смотреть – но это, в общем, было единственное, что ее сейчас мучило, а пойти на преступление ради мужа – тут-то сомнений вообще ноль, готова. Взглянула на холст в руках Шурика, ну что тут сказать, подделка добротная, грамотная, без экспертизы пожалуй что и не отличишь. Музей закрыт, пойдемте уже в зал, инструменты при вас? Шурик показал на свой чемоданчик. Прошли мимо пульта сигнализации, отключила. Ужасный человек коснулся рамы, Валентина отвернулась, села на пол спиной к нему, уж смотреть на это точно выше ее сил. Закрыла глаза, молча помолилась – Господи, Господи. Шурик пыхтел за спиной.
– Готово, хозяйка, – окликнул он ее, и она встала с пола, ноги чуть затекли, но даже не заметила. Смотрела на подмененного «Быка» – глаза тоже точно такие же, круглые, черные, но уже не гипнотизируют. Просто два черных круга.
– Собственно все, – улыбнулся ужасный человек. – Завтра ждите мужа.
Глава 28
В комнате было совсем темно, и Гаврилов задремал, а разбудили, – чудо! – сразу понял, что отстегнули руку, пошевелил, потер ею глаз, удивительное чувство, счастье.
– Молодец у тебя супруга, – Ибрагим улыбался, нависая над кроватью. – Повезло тебе, настоящая женщина, молодец.
Гаврилов встал.
– Можно домой?
– Да погоди. Ночь на дворе, домой утром, сейчас ужинать, отпразднуем. Картину хочешь посмотреть?
Гаврилов мотнул головой.
– Ну как хочешь. Пойдем.
Гаврилов опустил ногу на пол и вздрогнул:
– Протез.
– Семен Семеныч, – Ибрагим стукнул себя ладонью по лбу. – Вот он, пожалуйста, – вытащил из-за кровати, посмотрел оценивающе – вещь.
– Геля нет колено смазать? – поморщился Гаврилов. Ибрагим поднял брови – геля?
– Ладно, – неверной рукой министр уже прилаживал протез к обрубку ноги. Заметил на краю кровати свои брюки и пиджак. Футболка – в ней спал неделю, чуть противно, но что делать. Оделся.
Ибрагим смотрел на него, улыбался – кажется, действительно доволен. Открыл дверь, и Гаврилов пошел за Ибрагимом, темный коридор, в конце горит свет – кухня.
На столе тарелка с пловом, на плите казан, у плиты Шурик. Взял наполненный стакан, протянул Гаврилову, улыбнулся, тот понюхал – водка, – еще раз мотнул головой.
– Водку не пью, не хочу.
– Да ты что, – Ибрагим уже держал в руках бутылку, налил и себе. – Какой русский ест плов без водки, никогда таких не видел. Надо выпить, праздник, победа, свобода, а.
Гаврилов понял, что отказаться не получится. Сел за стол, чокнулись, отпил из стакана, закусил пловом – вкусный, невероятно.
– Теперь за жену твою. Чтобы ей ничего за картину не было, и чтобы вы жили долго и счастливо.
Чокнулись еще раз, Гаврилов отпил, Ибрагим замахал руками – нет уж, с таким тостом до дна. Выпил до дна, еще поел плова. Черты Ибрагима вдруг показались смазанными, как будто под водой, и вода вдруг почернела, все исчезло.
Глава 29
(1975)
– А это что? – гость недовольно кивнул на увесистый каравай в руках молодой музейной сотрудницы.
– Хлеб-соль, Шараф Рашидович, – широко улыбнулся директор музея. – По старой русской традиции.
Шараф Рашидович отщипнул от каравая, съел.
– Устроили тут русский музей, как в Ленинграде, – сам засмеялся своей шутке, остальные подхватили. Все вместе прошли в первый зал.
– Показывай, Игорь Витальевич, что новенького, – гость осмотрелся, хотя почему гость – хозяин, настоящий хозяин. Здесь все его, вся республика его.
– Свадебный наряд каракалпакской девушки, – вполголоса пояснил директор. – Обратите внимание на монисто. Сорок три пятнадцатикопеечные монеты, настоящие, конечно.
– Монеты советские? – нахмурился Шараф Рашидович.
– В сорок седьмом году замуж выходила. Серебра, понятное дело, не найти, и люди бедные. Но вот насобирала, – быстро подсчитал, – шесть рублей сорок пять копеек.
– Я бы монисто убрал, – засомневался гость-хозяин. – Приедут иностранцы, увидят нашу нищету.
– Наоборот же, скажут – вот народ, из денег украшения делает, удивительно, – было видно, что директор давно научился возражать первому секретарю, и тот позволяет, сам устал от всеобщей лести.
– Ну хорошо. А еще чем-нибудь разжились?
– Коврики, Шараф Рашидович. Коврики не советские, это начало девятнадцатого века, очень редкие, а у нас их теперь более сорока штук, полноценная коллекция, можно в Эрмитаж везти.
– С Эрмитажем поговорю, да, – Шараф Рашидович наморщил лоб. – Хотя опять скажут – декоративно-прикладное, не наш уровень. Но уговорим, дружба народов, поймут. Хотя я и сам понимаю, что уровень. У них я скифское золото видел, ты знаешь? Гребешки всякие, браслеты, впечатляет. Вот бы нам скифское золото.
– Не дошли до нас скифы, Шараф Рашидович, – с сожалением произнес директор. – И золота нет. Бедный народ, – повторил он.
– Ладно, – первый секретарь потер руки. – Теперь-то народ богатый. Есть еще что?
– Из народного наследия пока ничего, – вздохнул Игорь Витальевич.
– А живопись? Ты в Москву ездил, что-то ведь привез? Хотя знаю я тебя, одни абстракционисты на уме.
– Сейчас это называется авангард, Шараф Рашидович. Русский авангард, но в нашем случае можно назвать и восточным. На Западе очень ценят. В Пушкинском мне сказали, что с французами выставку готовят, будут их модернисты и наши художники первых лет Октября. Сначала в Москве покажут, потом в Париж повезут. В Париж! А мы их тут уже двадцать лет собираем, спасибо вам.
– Спасибо мне, спасибо мне, – сварливо среагировал Шараф Рашидович и пошел за директором в другой зал.
На ближайшей ко входу картине силуэты в халатах и тюбетейках сгрудились вокруг бесформенного ковра. Тела тоже скорее бесформенные, но понять можно – в руках пиалы.
– Чайхана, – понял властитель. – Художник узбек?
– Вообще еврей, Шараф Рашидович. Но жил в Узбекистане, строил советскую власть.
– Умер давно?
– Тридцать седьмой год, – вздохнул директор, и Шараф Рашидович тоже вздохнул:
– Как все, – и пошли дальше.
– Это тоже из нового? – ткнул рукой в сторону правой стены.
– Да, привез из Москвы, очень интересного частного коллекционера удалось найти, а познакомила, представляете, художница, у которой мы ее работы покупали, подруга писателя Хармса.
– Не мы покупали, а вы, – недовольно перебил первый секретарь. – Это что за каракатица?
– Это бык, Шараф Рашидович. И художник тоже не узбек, но наш, ташкентский, жил здесь с двадцатых годов, был на хорошем счету, участвовал в республиканских выставках.
– И умер в тридцать седьмом, да?
– Да, Шараф Рашидович.
Хозяин вздохнул.
– Знаешь, не нравится мне этот перекос. Вот смотри, повезешь ты выставку в Париж. Там люди посмотрят даты жизни – тридцать седьмой, тридцать седьмой, тридцать седьмой. Это выставка советского искусства или «Архипелаг Гулаг»? Вой по голосам поднимется, им же только повод дай.
Снова посмотрел на быка.
– Нет, серьезно, Игорь Витальевич. Найди ты живого кого-нибудь, ну или хотя бы кто умер от старости, елки-палки. А если еще будет узбек, я тебе орден дам, обещаю. Ну и сам посмотри, это что за бык? Ножки тоненькие, глаз вообще нет, хвост не хвост, а червяк какой-то, где ты видел таких быков? Сколько отдал?
Директор вздохнул.
– Тысячу рублей за две работы – эта и еще автопортрет, вон тот. То есть можно сказать, пятьсот за каждую.
– Пятьсот рублей. Пятьсот! Не жалеешь ты народные деньги, дорогой мой товарищ. Хотя сам говоришь, что народ бедный. Пользуешься моим хорошим отношением. Понимаешь же, не будет меня, и музея не будет. Думаешь, не знаю – все говорят, тиран, тиран. Ну и тиран, ну и что. Великое искусство только при тиранах и бывает. Помнишь же Пастернака? Я его знал, между прочим. Хороший мужик был, умный. При Сталине ему жилось – во, «Гамлета» переводил, на даче жил, кефир кушал. А началась свобода, и сломали Пастернака. Так ведь всегда бывает, понимаешь? Так что ты моей добротой, пока я жив, пользуйся на здоровье, конечно, но меру-то знай, – приобнял директора, еще раз засмеялся, пошли дальше.
