Текст книги "Бык"

Автор книги: Олег Кашин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 12 страниц)

Олег Кашин
БЫК
Роман

Alle Rechte vorbehalten

Copyright © ISIA Media Verlag, Leipzig, 2026

© Oleg Kashin, 2026

Cover design, © Дискурсмонгер (Орск), 2026

Картина на обложке: Яна Матвиенко (Бишкек)

Иллюстрации: Exactly.ai (Лондон)

ISBN 978-3-68959-803-7

Все имена и обстоятельства в этой книге являются вымышленными и не имеют своей целью кого-либо оскорбить. Любые совпадения с реальными личностями и эпизодами случайны.

Нилу.

БЫК

Глава 1

Серебристая поверхность Оки сверкнула перед ним в лунном свете, и зеленая «фиеста» въехала на освещенную фонарями площадку пункта погранконтроля. Отставив банку энергетического напитка, веснушачатая пограничница лениво перехватила его паспорт, пролистала, поставила печать и улыбнулась – «добро пожаловать домой». Открылся шлагбаум, машина выехала на мост, и Гаврилов тихо пропел – «Родина».

Ныло колено под протезом, до дома оставалось полтора часа, написал жене эсэмэску. За окном мелькали в темноте березы, и он неуверенно повторил «Родина», как будто сам себя уговаривая, тем более что так оно и было, и вместе с Гавриловым четыре с половиной миллиона жителей республики еще учились называть родиной именно этот осколок бывшей Российской Федерации, за пределами которого и березки теперь были другие, и купола, и Ока еще только училась быть пограничной рекой, разделяющей, но при этом и соединяющей несколько разных государств.

Гаврилов не был местным уроженцем, в регион попал совсем случайно под конец российских времен, это была программа «Время героев», пропуском в которую стала ампутированная под Авдеевкой голень и капитанские погоны, выданные взамен лейтенантских, доставшихся ему еще в институте после военной кафедры, и хотя сама идея набирать чиновников из воевавших мужчин даже самому ему уже тогда казалась сомнительной, к государственным талантам тех, с кем пришлось служить, относился очень скептически, сам с удовольствием принял предложение и стал вице-мэром в незнакомом городе, который ему понравился и в котором он прижился настолько, что когда после объявления независимости начали распределять министерские портфели, Гаврилову без особой борьбы досталось министерство культуры; в газетах шутили, что он бы мог претендовать и на министерство морского флота – имелось в виду, что республика не имеет выходов к морю, так ведь и с культурой еще вопрос, есть она тут или придется искать, но работа была интересная, и еще всерьез пьянило чувство истории, которого, как он думал, у него никогда не было, а оказалось, не было только повода его испытать, и теперь, сделавшись вдруг буквально отцом-основателем молодой республики, – ну, одним из, – он получал от этого самое простое, эндорфиновое удовольствие, ничуть не страдая даже от того, что его министерство в историческом смысле явно проигрывало военному или внешнеполитическому ведомству, про которые даже страшно было представить, какая история творилась в них.

При этом ничего по-настоящему захватывающего и эпического в обретении независимости на самом деле не было, и Китежская республика, – так ее назвали, потому что озеро Светлояр, поглотившее легендарный город, входило в административные границы региона, – прошла примерно тот же путь, что и Узбекистан в 1991 году – империю рушили другие, а местным оставалось только не зевать, принимая то, что валилось в их руки само. Гаврилов помнил ту тревожную и при этом полную надежд зиму, когда после смерти Путина большую Россию без особой борьбы возглавил московский градоначальник Собянин, начались долгожданные перемены – подписали мир с Украиной, прошла политическая амнистия, ослабили цензуру, возобновили почти нормальные отношения с Западом, – а потом пришло лето, когда из необязательной перепалки нового президента с татарским лидером, носившим странный титул «раис», вырос тот самый кризис, который в итоге и закончил почти сорокалетнюю историю постсоветской России и заодно тысячелетнюю историю России как таковой. Гаврилов помнил росгвардейские грузовики, перегораживавшие казанскую трассу, слухи о погромах в Чистополе и Набережных Челнах, телевизионные кадры полумиллионных митингов в Казани, декларацию независимости, которую – глянцевый лист в бордовой сафьяновой папке, – вынес к толпе растерянный раис, дальше слухи о неизбежной военной операции, а вместо нее – неделя переговоров почему-то в далекой Листвянке, и дорожная карта новых федеративных отношений, расписанный на полтора года план конституционных поправок, перераспределения полномочий и бюджета, много важного, но оказалось – уже ненужного, потому что, увидев нерешительность или слабость центра, регионы, даже русские области, повели себя по всем законам физики, как пружина, которую годами сжимали, а тут вдруг отпустили, и обнаружилось, что и казаки хотят для своих земель чего-то большего, и поморы подняли голову, и про Ингрию уже не шутки, а после провозглашения Владимиро-Суздальской республики зашевелились и в тихом Спасске, и вице-мэр Гаврилов сам ходил на заседания местного Земского собора, который тоже, повторяя за старшими и более буйными, составил декларацию и провозгласил Китежскую республику, выгнав заодно губернатора-москвича с дивной фамилией Бессмысленных, которого давно ненавидели, но не знали, как с ним быть – а теперь узнали, и свобода окрыляла, и смешно было смотреть на московских туристов, бродивших по местному кремлю уже не как богатые господа, а этакими погорельцами. Собянина сравнивали с Горбачевым, но сам он удивил – хотя, может быть, другого и не стоило ожидать, помня, как ему нравилось руководить Москвой. Собрав заседание Мосгордумы, президент сам предложил и ей объявить о независимости, – «история учит, что нет более тупикового пути, чем препятствовать естественному распаду империи», – и с явным удовольствием, отказавшись от всероссийской власти, вновь встал во главе теперь уже вольного города, в одиночку повторив то, что когда-то в Беловежской пуще сделали трое.

Потом была волна дипломатических признаний, новые республики принимали в ООН, и китежский представитель заседал теперь рядом с кабардино-балкарским, на которого опасливо косился во время пленарок, потому что с Кавказом было непонятно, все ждали войны, а ее пока не было – но ведь будет же, там без войны никак? А в Спасск не спеша начали прибывать дипломаты, первым приехал киргиз, за ним литовец, представляющий заодно Латвию и Эстонию, потом англичанин, потом повалили толпами. Девелопер Якубов, ненавидимый в городе за стеклянные бизнес-центры, которые он строил поверх его же архаровцами и сжигаемых деревянных кварталов, стал вдруг политической фигурой – кроме него, расселять посольства было некому, и первый орден святого Георгия Всеволодовича вручали ему, эмалевый крестик и звезду со стразами Гаврилов лично заказывал в Китае и гордился своим первым заданием в этой странной должности министра культуры в провинциальном городке, сделавшемся вдруг европейской столицей.

Глава 2

До дома он не доехал. Очнувшись в незнакомой комнате с глухо зашторенными окнами, он чувствовал себя – ну да, как тогда после ранения, больше ни с чем не сравнишь. Протеза не было, колено чуть ныло, но сильнее ныл затылок, и он дернул рукой, чтобы потрогать голову, и вдруг понял, что рука пристегнута – к чему? – к батарее, – чем? – наручником. Пошевелил левой, та оказалась свободна. Потрогал голову – больно, большая рана, даже не шишка. Кровь под волосами, повязки нет.

Он вспомнил аварию – что-то совсем странное, хорошо знакомый и не самый опасный, не самый крутой поворот, и из-за него, а как будто даже и из леса, посреди ночи выскакивает – трактор! Шансов избежать столкновения не было, разбитое стекло, скрежет, подушка безопасности, – он вспоминал и вдруг сообразил, что в аварии-то он и не пострадал, сам выбрался из машины и, чего греха таить, с некоторой опаской, пугливо, шагнул навстречу трактору, прикидывая перспективы драки один на один с трактористом, у которого, по крайней мере, должно быть две ноги против его единственной и протеза, шансы так себе.

А тракторист просто не вышел. Темное стекло в кабине, только невнятная тень внутри. Гаврилов задрал голову, и вот тут-то воспоминание и заканчивается. Видимо, кто-то ждал за деревьями и чем-то ударил сзади, то есть аварию подстроили, ждали именно его, то есть даже министром культуры в новой республике быть – смертельно опасно, это ж надо. Или все-таки не смертельно? Если не убили и не закопали в лесу, если привезли куда-то, уложили на эту кровать, да еще и пристегнули, заботятся, чтобы не убежал – значит, зачем-то он им нужен. Выкуп? Смешно. Для выкупа похитили бы Якубова. Шантаж, политическое давление? На министра культуры? Бред. В голове стрельнуло болью, подложил под нее свободную руку и тут же заснул – надо будет, разбудят, объяснят.

Глава 3

Детектив-инспектор Степан Капуста пнул носком ботинка колесо разбитого «фокуса». Вокруг осколки фар и лобового стекла, но назвать машину сильно разбитой, искореженной было бы преувеличением – ну, врезался в кого-то (в кого? На дороге больше никого не было. Лось? В этих лесах крупные животные не водятся), и крови в салоне нет, точно не смертельное ДТП, хотя бы потому, что нет трупа, и нет вообще никого – водитель ушел пешком в город? Наверное, даже логично, ночь, лес, ждать помощи до утра скучно, страшно, да что угодно. Ранний вызов оказался ожидаемо пустым, но Капуста почему-то поверил женщине, позвонившей в пять утра в полицию и сказавшей, что ей от увиденного не по себе. Капуста тоже чувствовал себя странно, как будто водитель затаился где-то среди деревьев и чего-то ждет. Эвакуатор обещал быть в пределах получаса, в термосе оставался почти не остывший кофе, телефон ловил, и Капуста вернулся в патрульную машину, включил рилзы, откусил от купленного по дороге бутерброда – обычный день, полицейская рутина, ничего интересного.

А в отделении пробивали номер, и детектив-инспектор не успел допить кофе, как затрещала рация – Гаврилов Игорь Михайлович, 1988 г.р., министр культуры республики. Министр чего? Да неважно, все равно министр, запишите адрес, надо проверить, благополучно ли добрался, все-таки политика, мало ли что тут случилось.

К этой политике Капуста относился скептически, как и к своему новому званию; российский мент всегда останется российским ментом, и все эти детективы-инспекторы, а тем более министры – ну, баловство же, детский сад. Единственное, что примиряло его с новыми порядками, это зарплата в евро; до учреждения собственной национальной валюты республика, как и большинство соседей, объявила себя частью еврозоны, не спрашивая, впрочем, европейцев, согласны ли они с таким выбором. Форма у полицейских тоже пока была временная, российская с перешитыми шевронами, на правой стороне груди и на рукаве – герб республики, силуэт быка, и желто-черно-красный национальный флажок, неизвестно кем придуманный, но уже почти прижившийся как главный символ молодого государства, устремленного в будущее так же уверенно, как машина Капусты – в стороны столицы по адресу министра, которую продиктовал ему дежурный по рации.

Доехал меньше чем за час. Московский проспект, шеренга девятиэтажек на бесконечном стилобате с ПВЗ, магазинами и барами-разливайками. Заехал во двор, в домофон буркнул – «полиция», железная дверь неуверенно пропищала, Капуста дождался лифта, а на площадке седьмого этажа его уже ждала блондинка чуть за тридцать со спящим младенцем на руках. Без косметики, но голова вымыта, – заметил детектив-инспектор, проходя вслед за ней в просторную прихожую. Женщина не плакала, разговаривала деловито, но чувствовалось – нервничает.

– Я так понимаю, дома муж не появлялся, – начал Капуста, стоя на пороге кухни. Женщина выдвинула табуретку – садитесь, мол, в ногах правды нет. Поставила перед ним чашку с чаем. Молчала. Детектив положил блокнот на стол, раскрыл.

– Не появлялся, значит? – повторил он, раздражаясь из-за странно затянувшегося молчания. Женщина села напротив.

– Я бы вам позвонила, – сказала она, глядя ему в глаза.

– Хорошо, – Капуста отхлебнул из чашки. – А об аварии вы как узнали?

– Аварии? – он заметил, что хозяйка машинально прижала к груди младенца, сильно прижала, он, не просыпаясь, сердито пискнул.

– А, да, действительно, это же я вам должен рассказывать, – смутился он, а она почему-то протянула руку – забыла представиться, Валентина.

– И по отчеству? – он записал в блокноте имя.

– Ярославовна.

– Валентина Ярославовна, я к вам по поводу аварии на сто пятнадцатом километре бывшей федеральной трассы. «Форд-фиеста» зеленого цвета госномер, – он сверился с записями, продиктовал цифры, – машина вашего мужа, так?

– Так, – бледнея, ответила женщина.

– Но о ДТП с его участием вы ничего не знаете?

– Ничего.

– И муж, как вы говорите, не появлялся дома?

– Вы же у меня два часа назад приняли заявление, – женщина начинала сердиться, и Капуста подумал – тоже мне, жена министра, посмотрел бы я на тебя в те времена.

– Я не принимал, – пробурчал он. – Что за заявление? О ДТП?

– О ДТП я не знала, – Валентина вдруг успокоилась, заговорила тихо. – О пропаже человека. Ехал из Нижнего, из командировки. В час ночи написал, что будет через полтора часа. Я ждала, заснула, проснулась утром в пять, его нет, подождала еще, потом позвонила в полицию.

– Ясно, – Капуста вздохнул, потому что ничего на самом деле ясно ему не было. Он ведь заехал сюда просто уточнить, добрался ли министр до дома, а оказывается, есть уже и заявление о пропаже, и может быть, какие-то даже и поиски начались, а он ничего не знает – детектив, понимаешь, инспектор.

– Машину пока отогнали на штрафстоянку, – вспомнил он. – Проводятся следственные действия, ну и не переживайте, муж не иголка, найдем, куда денется, – и подавил непонятно откуда взявшуюся ухмылку. Загадочное происшествие, каким оно было до сих пор, натолкнулось на испуганную и растерянную жену и дальше поехало по накатанным рельсам – ну понятно же, загулял мужик, может, прямо на месте и пересел к бабе, в которую врезался, красиво же, уехал с ней, обо всем забыл, а ему еще с женой объясняться.

– Главное чтоб живой, – женщина вдруг заплакала, и с ней заплакал проснувшийся младенец.

– Мальчик? – зачем-то спросил Капуста, вставая.

– Мальчик, – всхлипнула жена министра. Провожать не встала, да Капусте и самому спокойнее было уйти без церемоний, тихо прикрыл дверь, и рацию достал еще в лифте – сейчас выйдет во двор и наорет на дежурного за то, что не рассказал о заявлении.

Глава 4

У Гаврилова Валентина – вторая жена. Первая проводила его на фронт, плакала, а через полгода написала – прости, мол, не дождалась, полюбила другого, ухожу. Были бы дети, может, все сложилось бы как-то иначе, а так – он, когда вернулся, ее все-таки вызвонил, встретились в кафе, разговор был странный. Протеза она не заметила, когда сказал, даже чуть поплакала, но потом стала прямо хамить – дошло даже до белой «лады», которую бы она купила, если бы он погиб. Грохнул кулаком по столу и сразу на вокзал – в Москву, развеяться, без особой цели. Там договорился с однополчанином, встретились, напились, назавтра гулял по городу, деть себя было некуда, и вот судьба – позвонили из «Времени героев», сказали, что есть вакансия в Спасске, приходилось бывать? Не приходилось ни разу, но тем и интереснее, к работе готов, выехать могу немедленно, и вечером снова поезд, навстречу новой жизни.

Мэр, неожиданно тощий очкарик со всеми признаками здорового образа жизни как на лице, так и в фигуре, встретил его с плохо скрываемым смирением – назначенцам-ветеранам никто не рад, но если надо, то что делать, – и вполне откровенно объяснил, что круг обязанностей не определен, и идей, чем занять нового заместителя, у него нет, так что если Гаврилов не возражает, пусть на первых порах его задачей будет, – тут мэр задумался, – защита интересов участников СВО, а если совсем по-простому, то вмешиваться ни во что не надо, в крайнем случае – принимай жалобы граждан и передавай дальше по инстанции. Своих идей у Гаврилова тоже не было, поблагодарил, согласился, пошел смотреть свой кабинет, а потом и город.

А в городе прямо напротив администрации – музей, и куда еще идти гостю, пересек площадь, зашел, заплатил за билет, медленно бродил по пустым залам. Музей – историко-художественный, то есть вперемешку и свидетельства славного прошлого начиная как раз с Георгия Всеволодовича, как будто утонувшего вместе с Китежем, и заканчивая обломками украинских беспилотников в соответствующей экспозиции, – и два зала с живописью, несколько икон, неожиданный Венецианов, несколько «неизвестных художников» из каких-то, видимо, усадеб, этюд Сурикова и много-много советского – рыбаки, колхозники, железнодорожники и несколько старух в избах. Вернулся к иконам, встал перед Николаем Чудотворцем с отбитым краешком, вспомнил, как молился на войне – и тут голос сзади справа:

– Икон было больше, но епархия много забрала. Мы ничего возразить не смогли, но до сих пор жалко.

Гаврилов оглянулся. Симпатичная блондинка лет тридцати. Протянула руку:

– Валентина, я директор музея. А вы наш новый замглавы, да?

Он засмеялся. В маленьких городах слухи распространяются невероятно быстро. Улыбнулся смущенно – «Время героев», – она ойкнула, и он испугался, что военный опыт для его репутации может быть вредным, опасным. А Валентина взяла его под локоть – пойдемте, мол, у нас про вас экспозиция есть, – и повела в тот зал с беспилотниками, в котором он уже был, но сознаваться в этом он не стал, ему приятно было, что его куда-то ведут, что-то показывают. Женщина щебетала, и он улавливал только какие-то неприятно знакомые слова – Волноваха, прилет, располага, лесополка, – удивляясь, как странно они звучат, будучи произносимы этим приятным женским голосом. Она вдруг затихла, и он повернулся к ней, встретил взгляд, как будто ждущий ответа на не услышанный им вопрос. Переспросил, почему-то волнуясь:

– Что?

– Я говорю, очень здорово, что мы с вами подружились, – повторила она, и Гаврилов улыбнулся – да, конечно, здорово.

На первое свидание позвал ее через неделю. Сидели в кофейне, она болтала о чем-то музейном, а он почему-то чувствовал себя совсем деревянным, пытался что-то рассказывать про войну, сбивался, краснел, даже сказал – «но в жизни я интересней, поверьте», – а потом посмотрел на часы – совещание у главы, пора. Вышли вместе, хотел пожать ей на прощание руку, а она посмотрела в глаза сверху вниз, и вдруг обняла и поцеловала. Посреди улицы стояли и целовались на виду у прохожих – он не помнит сколько, но долго. На совещание опоздал. Свадьбу сыграли тихо, но все, кто надо, пришли. Жизнь сама собой делалась как будто счастливой.

Глава 5

(1976)

Кепка, красная рубаха под кожаным пиджаком, в руке фанерный чемодан – какая-то, по виду, студентка в тамбуре от него шарахнулась, видимо, правду говорят, что у таких, как он, на лице написано – откуда. Ну и пусть, плевать, не испортит счастливого дня. Спрыгнул на перрон станции Торфопродукт – ни души, тихо, светло, – спустился на соседние рельсы, перешел наискосок через пути и дальше на дорогу, полчаса ходьбы, он помнит, и он спешит. По пути притормозил у трех березок, росших при дороге, улыбнулся им – Привет, подружки! – и зашагал еще быстрее навстречу дому, навстречу отцу.

Через полчаса радостную улыбку стер с лица навесной замок на доме – что за шутки? Огляделся, заметил сгорбившуюся в огороде соседку:

– Теть Нюра, а отец что, на выезде?

Женщина разогнула спину, вгляделась. Вытерла руки о подол, пошла ему навстречу, молча, но он уже понял.

– Генка, ты? Так помер отец-то, года два уже как помер, схоронили давно, – и замолчала, так и теребя подол.

Года два, значит. А его не было – восемь. По глупости, по молодости, но если бы не носил с собой ножа, зарезали бы тогда его самого. Танцы, драка, а тот, которому он проткнул печень, оказался непростой – комсомолец, отличник, и родители какие-то серьезные, так что тут и не рыпайся, отбудешь от звонка до звонка. Он и не рыпался, да и сиделось – нормально. Рукастый, тихий, но и с характером, где на него сядешь, там и слезешь, в лагере определили в гараж, чинил машины, спины при этом не гнул, люди уважали, ну и пролетело восемь лет как один день. Домой не писал, было не то чтобы стыдно, а просто – зачем. Отец ведь и сам лагерник, все знает, два срока при Сталине, и еще у немцев, не совсем лагерь, но угнали на работы, тоже не сахар. И вот не случилось больше увидеться, замок на двери и дом, уже понятно, нежилой.

Соседка тем временем вернулась с ключом, повозилась в замке, сняла, протянула ему – и ключ, и замок. Зашли вместе. Запах пыли и подгнивших досок, вот уж родное пепелище. Молчали. Он не заметил в тетинюриной руке маленькую бутылку, заткнутую бумагой, а она поставила ее уже на стол, полезла в буфет, выставила две рюмочки, подула в каждую – не так и пыльно, налила – Помянем.

Выпили. Геннадий осматривался в доме – все как было, только…

– Теть Нюра, а где ж картины? – спросил скорее равнодушно, потому что куда ему те картины, просто странно – висели всю жизнь, а теперь нет, хотя кто на них позарится, это ведь даже и не не живопись, а как правильно назвать – он подавил внезапную улыбку, когда мысленно проговорил где-то услышанное – абс-тра-кци-онь-изьм!

– Картины-то я отдала, – так же равнодушно ответила соседка. – Куда их девать-то, приехал человек, отдала.

Геннадий присел на табуретку, повел рукой в воздухе:

– Ну я понимаю, ты вообще бери, что тебе надо.

– Да мне-то чего, – тетя Нюра на чужое зариться не привыкла. Встала, полезла куда-то за печь, – вот это тебе, наверное, нужно.

Геннадий вывалил на стол содержимое конверта. Отцовская справка о реабилитации, свидетельство о браке, свидетельство о его, Геннадия, рождении тридцать девять лет назад, и два свидетельства о смерти – пожелтевшее, старое, материно, она умерла родами, Геннадий ее и не знал, и совсем почти свежее, отцовское. Лысенко Василий Александрович.

– Василий оказался, не Женя, я не знала, – прокомментировала тетя Нюра. Геннадий промолчал – он тоже не знал.