Текст книги "Бык"

Автор книги: Олег Кашин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 12 страниц)

Глава 12

(1975):

Вознесенского Эдик застал дома, тот что-то пробурчал в трубку и, приняв это бурчание за приглашение обсудить дело, Эдик начал рассказывать, что вот, неизвестный шедевр, двадцатый год, похож на Шагала, только немного лучше, и этого оказалось достаточно – собеседник перебил:

– Подражатель Шагала? Нет уж, Марк Захарович мне не простит, если я куплю такое. Знаете, молодой человек, в Москве бывает один интересный узбек, телефона не знаю, но останавливается у Алисы Ивановны, это улица Неждановой, запишите адрес, – и, продиктовав номер дома и квартиры, бросил трубку, не назвав даже имени узбека. Эдик вздохнул и отправился на Неждановой – других вариантов у него и не было.

Алиса Ивановна была неожиданно мила, предложила чаю, была готова рассказать что-то интересное, но Эдик, извинившись, сказал, что спешит, когда услышал, что тот, – о да, совершенно прекрасный, – узбекский музейщик приедет только 19 сентября. Договорились встретиться в этот день, тепло попрощались, Эдик, раз уж оказался рядом, побрел к «Интуристу» – может, встретит кого-то в баре, знакомых уйма, место популярное.

С тем узбеком они действительно встретятся девятнадцатого у Алисы Ивановны, и тут уж Эдику придется выслушать много всего сначала про Рину Зеленую, очень неприятную особу, а потом про Даниила Ивановича Хармса, который, напротив, был лучшим человеком из всех, кто когда-либо встречался Алисе Ивановне на жизненном пути. Узбек же оказался очень даже русским – Игорь Витальевич, молчаливый седеющий шатен чуть за шестьдесят, неумело скрывавший нетерпение, потому что рассказы Алисы Ивановны он, очевидно, не раз уже слышал, а картин неизвестного художника двадцатых годов (Эдик решил не пугать Игоря Витальевича незнакомым именем, сказал, что работы не подписаны) не видел, но очень хочет. Допили чай, гость потер руки – ну же, разворачивайте. Эдику показалось, что мужчина чуть дрожит. Развернул – первым оказался «Бык». Гость встал со стула и замер.

– Это Лысенко, – сказал он тихо. Эдик прыснул – ничего себе, настолько специалист, угадал, но тут же и осекся. По щекам Игоря Витальевича текли слезы.

Глава 13

– Как рука? – Ибрагим присел на краешек кровати, и Гаврилов поморщился, как будто сейчас сам только вспомнил о прикованной к батарее руке.

– Плохо, Ибрагим, – получилось даже жалобнее, чем ожидал. – Отекает, видишь?

Ибрагим протянул свою руку и чуть помассировал Гаврилову запястье.

– Да уж, вижу, но ты потерпи. Понимаешь же, это не чтобы ты не убежал, так-то можно было тебя и просто в комнате запереть.

– А зачем тогда? – Гаврилов удивился.

– Пытка, – просто ответил Ибрагим. Произнес с нажимом, акцент стал чуть сильнее, и получилось даже как-то нежно – «питка».

– А зачем вам меня пытать?

– А зачем людей вообще пытают? – Ибрагим еще раз улыбнулся. – Чтобы доказать серьезность намерений. Чтобы заставить пойти навстречу. Понимаешь?

Гаврилов тоже потер прикованное запястье – свободной рукой.

– Вы говорили про быка.

– Да, про «Быка». Мы хотим картину назад. Ты ведь и сам догадался.

Гаврилов действительно догадался, но это было слишком безумно, чтобы думать об этом всерьез.

– Картину, – повторил он. – Но зачем? Вы вернете ее в свой музей? Вот так наплевать на голландский суд?

– Конечно, наплевать, – Ибрагим даже удивился. – Суды, муды – на кого это рассчитано? Серьезные вопросы решают серьезные люди. Вот ты серьезный человек, – улыбнулся, почти ласково.

– Спасибо, конечно, но дело ведь даже не в том, что есть решение суда. Весь мир видел, что вы отдали картину нам. Вы же не сможете ее повесить у себя в музее.

– Беспокоишься за нас, – Ибрагим выдал короткий смешок. – Не беспокойся. Поверь, в Узбекистане кроме музея есть много домов, которые украсит эта картина. Мы любим «Быка», он наш по праву.

– По международному праву он наш, – зачем-то возразил Гаврилов. – Но хорошо, допустим, я соглашаюсь, и моя жена крадет картину из своего музея и отдает вам. И вы меня отпускаете, так? А что с женой и со мной будет дальше – это наши проблемы, я правильно понимаю?

– Ну зачем же так сразу. Знаешь, проблемы – это когда заводят тебя в камеру, там десять человек, и девять из них посадил твой папа. Он у меня прокурор был в Ташкенте, – пояснил Ибрагим. – Нет, мы вам поможем, конечно.

Ибрагим нагнулся и вытянул из-под кровати Гаврилова пыльный холст. «Бык»! Не отличишь. Ибрагим встал, повернул картину тыльной стороной – все как настоящее, та же подпись Лысенко, те же штампы музеев.

– Не спрашивай, сколько стоит. Может, мы эти расходы с тебя и стрясем? Ладно-ладно, шучу. В общем, сделка такая – ты записываешь видео для своей жены, все ей объясняешь, а наш человек приносит ей эту копию и, скажем, на следующий день забирает оригинал, а жена получает тебя. Все довольны, всем хорошо, и никто ничего не заметит, – видимо, Ибрагим, кем бы он ни был на самом деле, сам эту сделку и придумал, иначе откуда эта гордая интонация, да Гаврилов бы и сам гордился такой, в общем, простой, а значит, и гениальной схемой. Но кое-что его останавливало – кое-что, о чем (слава Богу!) Ибрагим не знал, и чего сам Гаврилов понять не мог. И поэтому он отвел взгляд от картины и спросил:

– Ну час-то подумать у меня есть? Или полчаса хотя бы.

– Да думай до завтра, – Ибрагим снова засунул расправленный холст под кровать, подтолкнул ногой. – Я не спешу никуда, никто не спешит, – встал и вышел.

Глава 14

Детектив-инспектор Капуста снова пинал носком своего ботинка упругую резину покрышки – но уже тракторной, толстой, огромной. Как сказал бы Шерлок Холмс, задача на одну трубку – следы трактора на дороге, фотография рисунка протектора, список всех крестьянских хозяйств в радиусе десяти километров и, как сказал бы, наверное, Мегрэ – вуаля, вот и вмятина на синем борту, виновник столкновения обнаружен, и если повезет, то и на след Гаврилова выйдем.

Группа захвата курила возле своего фургона, команды на штурм не было, да и не будет, – решил Капуста, нет ничего, что указывало бы на повышенную опасность, может, и дома никого нет.

Вот и вмятина на синем борту, виновник столкновения обнаружен,

и если повезет, то и на след Гаврилова выйдем.

Пистолет все-таки достал, постучался.

Шум за дверью, кот мяукнул, щелкнул замок, на пороге хозяин – мужик лет пятидесяти, лицо свирепое, свитер, стеганая жилетка, у ног да, рыжий кот.

– Полиция, – представился Капуста.

– Из-за аварии, да? – то ли радостно, то ли удивленно среагировал мужик. Капуста замешкался.

– Из-за аварии, да. Трактором в момент столкновения вы управляли?

– Да какое там, – мужик и кот отступили, и дальше жест рукой в глубь дома, заходите, мол. Капуста шагнул в полумрак, думая, как бы незаметно спрятать пистолет обратно в кобуру. Прошли на кухню, мужик показал на стул – садитесь, – но ничего не предложил, сел сам, перед ним чашка, глотнул из нее.

– Узбеки, – ответил он просто. – Не знаю, что за парень, молодой, по-русски говорит плохо, но оставил в залог свою машину – нормальную, КИА, – и попросил трактор на день, сказал, заплатит.

– Заплатил?

– Да, и нормально так – за аренду восемьсот, а за вмятину еще тысячу, то есть я не в претензии. А что, сбил кого-то? На тракторе, насмерть?

– Да вот выясняем, – Капуста вздохнул, доставая блокнот. – Номер КИА запомнили? – хозяин мотнул головой, – А узбека описать сможете? Если художник подъедет, фоторобот составим?

– Составить-то можно, но они, – мужик смутился, – для меня все на одно лицо. Узбек себе и узбек. Может, вообще таджик.

– Ладно, – Капусте стало совсем грустно. – А деньги его при вас? Мне номера купюр переписать, изымать не буду, если вы вдруг подумали.

Надеялся, что будут купюры по пятьсот евро, но нет – мужик вернулся с восемнадцатью стольниками, Капуста вздохнул, начал переписывать номера, на третьей купюре спохватился и вытащил телефон – лучше сфотографировать, надежнее.

Глава 15

(1937)

Акмаль Икрамов, секретарь ЦК партии большевиков Узбекистана, постучал авторучкой по горлышку графина – тише, товарищи, тише.

– У нас здесь идет принципиальный разговор, партийный разговор. И если кто-то думает, товарищи, что искусство имеет меньшее значение, чем транспортные вопросы, или хлопководство, или жилищный вопрос, то это будет политическая близорукость – а может, и вредительство, такого опыта у нас тоже хватает. Культурное строительство, культурная революция – политический вопрос первого порядка, и не надо уклоняться от дискуссии, товарищи. Да-да, уклоняться, и я не забыл, кто у нас зимой на встрече в университете защищал формалистов. Я помню.

В зале повисла зловещая тишина.

– Слово имеет завсектором культурного строительства ЦК товарищ Валетный, – произнес после паузы Икрамов. – Прошу вас.

Субтильный с усиками мужчина негодяйского вида шагнул на трибуну.

– Товарищ Икрамов сказал, что помнит дискуссию в университете о формализме – я тоже хорошо ее помню, и думаю, что сейчас самое время поблагодарить наших славных чекистов за то, что они не остались равнодушными к этой с позволения сказать, – повысил голос, – дискуссии и сумели раскрыть в нашем университете фашистскую зиновьевско-бухаринскую ячейку, которая, если бы товарищи чекисты прошли мимо, – сглотнул, – если бы мы прошли мимо, еще натворила бы у нас дел. Вы помните, что они хотели взорвать, кого они хотели убить.

– Помним, – глухо отозвался кто-то из зала. Завсектором сверкнул взглядом поверх трибуны, продолжил:

– Как садовник обрезает сухие и больные ветки, так и наша партия, наш НКВД избавляется от людей близоруких, благодушных, а на самом деле злонамеренных. Но что толку рубить ветки, если корни подгнили? Все видели вредительский альбом формалиста Родченко к юбилею республики. А его не в Ташкенте верстали, не в Ташкенте.

Из зала крикнули:

– Позор!

Оратор откашлялся.

– И неудивительно, что и наши иные помпадуры и помпадурши следуют за московскими модами, не понимая, что за ними кроется на самом деле. Или понимая? В докладе товарища Икрамова уже прозвучала принципиальная оценка последней республиканской выставки. Но оргвыводы, сделанные после нее, я полагаю недостаточными. Да и что это за оргвыводы, когда заведующий нашим музеем, совершивший грубую ошибку, снимается с работы, но уже через месяц всплывает заведующим домом культуры в колхозе-миллионере. Это наказание, товарищи? Из пыльного города в колхоз персики кушать?

Из зала снова крикнули – Позор!

– Я, товарищи, наивно думал, что уж художники-то наши, люди, далекие от фракционной борьбы, должны были сделать выводы и поставить наконец свою кисть на службу партии и народу. А мы что видим? Тансыкбаев не разоружился, Беньков ведет себя так, будто он Матисс. Никритина тащат, даже Исупова – открытого фашиста. А помните «Быка» Лысенко? Человек рисует колхозное строительство, поет гимн животноводству, а посмотришь – да просто издевается, это не бык, это крыса какая-то, и что же, мы верхом на этой крысе поедем навстречу социализму?

– Это неправда, – раздалось из зала.

– Что? – Валетный свирепо, но при этом и чуть растерянно посмотрел в зал.

– Неправда, – невысокий мужчина в серой блузе встал с места и посмотрел на Валетного. – Это не был гимн животноводству, я вообще написал эту картину до коллективизации, пятнадцать лет назад. И на крысу он не похож. Мой бык – это сила, это власть, которая гипнотизирует, которая давит, которая пугает, но которая не лишена своего магнетического обаяния, от которого человеку никуда не деться. Так что неправду вы говорите, – и вдруг затих, как будто слова закончились. Но продолжил стоять.

– Вы Лысенко? – спросил завсектором.

– Лысенко, – ответил художник. Снова тишина, долгая – минута, не меньше. Нарушил ее Икрамов.

– Вон! – заорал он вдруг. – Вон!

Сидящие в ряду сжались, как будто расступились. Художник, спотыкаясь, пробрался к проходу, заспешил к дверям. Уже не вслушиваясь, понял, что Валетный продолжил свой доклад. Кто-то опять крикнул «Позор!»

В украшенном кумачовыми транспарантами фойе навстречу ему шагнул серый человек в штатском, как будто ждал – улыбнулся и сказал «Пройдемте».

О том, что Икрамова расстреляли, Лысенко узнает уже в лагере. Рисовать он не будет больше никогда.

Глава 16

– Спасск це Еуропа! – проорал кто-то у нее над головой, Валентина поморщилась, но поспорить тут было не с чем, ярмарка действительно была абсолютно европейская, старательная, как будто любительская труппа очень ответственно подошла к постановке и попыталась сделать все в спектакле максимально достоверно, ну и зритель так и видит – старались люди, хорошо, швы торчат, но швы крепкие, надежные. Кружилась карусель под звуки компьютерной шарманки, пар шел от бочонков с глинтвейном, продавались карамельные яблоки, и даже местные глиняные свистульки, которых уж она-то навидалась у себя в музее, тоже выглядели скорее по-европейски, она бы и сама купила такой сувенир, если бы была приезжая, туристка – где-нибудь в Австрии, или в Чехии.

Это когда началась война, в России стали культивировать внутренний туризм, в Спасск тоже потянулись москвичи, а потом и не только москвичи, даже из Сибири, бывало, доезжали. Стали открываться гостиницы, хостелы, рестораны, подчеркнуто не рассчитанные на местных, отреставрировали кремль, а на самых людных улицах в укромных местах расставили маленьких бронзовых «кузьмичей» – бородатых мужчиков в косоворотках и зипунах, которых турист должен был искать и отмечать каждого в специальной тетрадочке, которую можно было сдать в туристический центр и получить за это дешевенький памятный сувенир. Когда пришла независимость, туристическая отрасль стала политической – местную идентичность, начисто вытертую, наверное, еще в раннесоветские годы, брать было неоткуда кроме вот этой туристической новодельной шелухи, которая Валентину, конечно, раздражала, но, заведуя своим музеем, она также очень трезво понимала, что никакого другого наследия в регионе и нет – на прялках и свистульках ехать некуда, и тем более в Европу, которая теперь, между прочим, даже дала денег на небольшую экспозицию, посвященную местным (и тоже давно, наверное, вымершим – по крайней мере, о них ничего не было слышно уже лет сто) хлыстам.

– Валентина Ярославовна, – окликнули ее вдруг. Обернулась, не узнала. Улыбающийся мужчина понял, что не узнала, улыбнулся еще шире:

– Это потому что я не при исполнении. Капуста, Степан, полиция – помните?

Она вздохнула. На этом празднике не хватало только еще одного допроса о пропавшем муже, хотя ну чего это она – это ей не нужно было сюда приходить, зачем, надо сидеть дома и ждать. Но кому объяснишь, как это невыносимо – ждать дома? Полицейскому этому, что ли? Вздохнула еще раз.

– Не хочу вас отвлекать, – он тоже почувствовал некоторую неловкость, но продолжил так же жизнерадостно, – но между нами – есть у нас подвижки по делу. – Перешел на шепот. – Мы нашли трактор.

– Трактор? – удивилась женщина.

– В который врезался ваш муж, да. И нашли хозяина трактора. Есть впечатление, что авария была подстроена.

– И этот хозяин ее подстроил? – у Валентины дрогнул голос. – Муж ушел с ним, он забрал его? И вы его не нашли, да?

– Не нашли, – признал детектив-инспектор. – Хозяин трактора, видимо, вообще ни при чем. Узбеки. У вашего мужа есть знакомые узбеки?

Он не понял, почему Валентину разобрал нервный смех. Узбеки – о да, у него тридцать восемь миллионов знакомых узбеков. Весь Узбекистан ненавидит Игоря Гаврилова, лишившего страну национального достояния – картины «Бык».

Глава 17

Гаврилов лежал в темноте, смотрел в потолок. В чем сомнений не было – да, Валентина заменит холсты, все сделает, как просят, да и Ибрагим, наверное, слово сдержит – отвезет домой, не решится закапывать где-нибудь в лесу, зачем ему это, он ведь понимает, что супруги будут молчать. Но чего не знает ни Ибрагим, ни Валентина, и что может стать источником неприятностей, потенциально еще более серьезных, чем это похищение – вот лежит у него под кроватью современная копия «Быка», копия хорошая, дорогая, профессионально состаренный холст, специально приготовленные краски, точно воспроизведенные надписи и печати на оборотной стороне. Просто Гаврилов уже видел такую хорошую копию, все ее видели. Она висит в республиканском музее, и это ее просит Ибрагим в обмен на свободу Гаврилова. Ибрагим не знает, что в музее висит копия. Никто не знает, кроме самого Гаврилова.

И сам Гаврилов об этом долго не знал. При передаче картины в Нидерландах была проведена судебная экспертиза – да, начало двадцатого века, подлинность сомнений не вызывает. Холст отдали ему в руки, он упаковал его в тот собственноручно купленный тубус и, не выпуская из рук, привез в Спасск. Потом торжества, и Гаврилов своими руками разворачивал картину перед народом в аэропорту, а потому сам же свернул ее, вместе с президентом доехал до музея, и в их присутствии двое краснодеревщиков укрепили ее в раме и повесили на стену, и Валентина включила сигнализацию. Не было ни минуты, чтобы подлинник оставался без надзора лично Гаврилова. Ни минуты.

А спустя неполный год – письмо с неизвестного адреса на «протоне», он потом пытался отвечать, ящика уже не существует, удалили. Собственно, само письмо – два слова, и он никогда их не забудет. А во вложении – видео, играет какая-то музыка, пьяный смех за кадром. Ну понятно, ночь на субботу, люди пьянствуют, ничего такого. Но в кадре – просторное помещение, камин (не работающий), а над камином – ну да, «Бык».

А те два слова были – «Узнаешь, лошок?».

Глава 18

Понятно, что все это могло быть чьим-то глупым розыгрышем, и если мы знаем, что в музее висит подлинник, то на видео будет подделка. Но Гаврилова как раз и смутило и время – час ночного пьянства, – и недвусмысленное «лошок». Попереживав несколько дней, он позвонил знакомому искусствоведу в Пензу. Не вдаваясь в подробности, сказал, что нуждается в неофициальной экспертизе одного холста, знакомый был надежный и со связями, и уже на следующий день перед министерством Гаврилова припарковался белый фургон мобильной лаборатории с пензенскими номерами. Валентина была в отъезде, самого Гаврилова в музее почитали за хозяина и ни о чем не спросили, когда он в конце рабочего дня в сопровождении толстой женщины с чемоданчиком вошел в зал с «Быком». Надежда Петровна, так ее звали, была молчалива и серьезна, долго колдовала над холстом, крохотным пинцетом что-то отковырнула, какую-то чешуйку прямо у рамы, потом грозно посмотрела на Гаврилова – все, закончили, – и пообещала прислать результаты послезавтра по электронной почте. Села в свой фургон и укатила в Пензу – прямо в ночь, очень серьезная женщина.

Ну и пришло действительно письмо – цифры, аббревиатуры, полнейшая тарабарщина, но вывод – человеческим языком, очень понятным. Холст не старше 2025 года, краски, вероятно, самодельные и, в общем, идентичные тем, какими пользовались в начале ХХ века, но тут уже какая разница, что за краски, если холст соткан предположительно в Китайской народной республике. Фальшивка, фейк. Позор и катастрофа.

А теперь, глядя в темный потолок, Гаврилов подумал, что катастрофа была отложенная, и срок ее вот только сейчас вышел, и дальнейший сценарий теперь перед ним как на ладони – отдает картину Ибрагиму, его отпускают, Ибрагим везет «Быка» в Узбекистан, там экспертиза, и Ибрагим возвращается в Спасск – злой, очень-очень злой.

Глава 19

– Доброе утро, Санжар Нишанович, – секретарша поприветствовала заместителя министра, а тот что-то буркнул в ответ, прошел мимо нее, спустился к пульту охраны.

– Мне, пожалуйста, ключ от кабинета шефа и от приемной, – охранник сразу потянулся за ключом, – только… Можете не записывать в журнал? Сами понимаете, какая ситуация, разговоры пойдут, не хочу. Ну и в долгу не останусь, вы меня знаете.

Седоусый охранник действительно знал Санжара и относился к нему хорошо. Если человеку нужны ключи – почему нет, тем более ситуация действительно черт знает какая, министр пропал, все ищут. Протянул ключи – пожалуйста, но только до конца моей смены верните, а то за вечернего дежурного не ручаюсь, вредный он.

Санжар улыбнулся в ответ, кивнул и взбежал по лестнице. Долго торчать у министра он и не планировал, но сначала нужно отпустить секретаршу.

– Света, – просунул он голову в приемную, чтобы как бы на бегу, мимоходом. – Игоря Михайловича так и нет, да и вам тут нечего делать, на меня переключите все звонки, я до вечера здесь, справлюсь. А вы отдыхайте, неизвестно еще, как все дальше обернется.

Захлопнул дверь, дошел до своего кабинета, сел у окна – ждать пришлось недолго, минут через семь Света уже и выскочила из министерского подъезда, куда-то торопится – ну и заместителю министра будет благодарна, хорошо же.

Выждав еще минут десять, он выглянул в коридор, – пусто, – и зашагал к министерской приемной. Открыл кабинет, ключ вытащил и запер приемную изнутри, осмотрелся в кабинете – как будто пахло еще Гавриловым. Вздохнул, подошел к компьютеру. Поводил мышкой, ожил монитор. Пароль Санжару был известен, постучал по клавиатуре, появилась заставка рабочего стола – жена, музейная директорша, Санжар часто встречал ее на совещаниях, – на заставке держит младенца на руках, за спиной молодые березки.

Протянул ключи – пожалуйста, но только до конца моей смены верните.

– Русь, – фыркнул замминистра и углубился в содержимое папок, время от времени что-то отправляя себе по электронной почте, не забывая при этом удалить каждое письмо из отправленных и из корзины.

Под окном раздался шум подъезжающего автомобиля, посмотрел сквозь тюль занавесок – ого, полиция. Пора отступать.

Выключил компьютер, запер дверь, сбежал по лестнице к охраннику, протянул ключи – спасибо, дружище.