Текст книги "Бык"

Автор книги: Олег Кашин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 12 страниц)

Глава 30

Открыл глаза, покрутил головой с некоторым трудом, тело затекло. Автобусная остановка, знакомый пейзаж – до дома пешком минут десять. Ощупал карманы – бумажник, паспорт, телефон, все на месте. Телефон заряжен, время – без четверти девять, если поторопиться, можно будет не гадать, дома ли Валентина, обычно она выходит в девять. Встал, чуть пошатываясь, еще раз посмотрел по сторонам – да, все верно, район университета, дом близко. Перешел дорогу и, похрамывая, задвигался к дому.

Ключ тоже нашелся в кармане, открыл своим, Валентина в дверях кухни – сначала оцепенела, потом ахнула, потом слезы, но это уже в его объятиях. Постояли молча. Спросил – где ребенок, – мама в восемь заехала забрала.

– Кофе тебе сделать? – пошла на кухню, он за ней.

Он понял вдруг, что на остановке, когда он очнулся, на душе было легче, а теперь – ну недаром же оба молчат и не смотрят друг на друга. Новая жизнь, общая тайна – грязная, нехорошая.

– Жалеешь, – утвердительно сказал он.

– Тебя, дурак, – улыбнулась уже не просто жена – подельница. Напряжение как будто спало. – Расскажи, – попросила. Он вздохнул и начал по порядку – прямо с трактора. Все рассказал, кроме другой, уже только своей тайны – что картина и до того была фальшивая. Жена не перебивала, в нужных местах ахала, но он видел – она возвращается к нему из своего оцепенения, и что бы ни происходило дальше, она уже счастлива. Они счастливы.

– Я адски устал, – почти честно пожаловался он. – Сейчас заскочу на работу, может, и к президенту получится, – она подхватила:

– Точно получится, он по твоему поводу специально к народу обращался, сказал, ждет тебя, верит, что вернешься.

– Рейтинг вверх, – улыбнулся. – В общем, и ты давай на работу, скажи им там, а завтра летим отдыхать, я придумаю, куда, билеты возьму. Сил никаких не осталось.

Она покивала, потом он в душ, она одеваться, вышли вместе – как и не было ничего, обычный день, только машины у него больше нет, ну и не страшно, Валентина подвезет.

Глава 31

– Я знал, вот у кого хочешь спроси – даже мысли не было, что ты погибнешь. Ну как, что это было – похитили, сбежал?

Пожал плечами – что похитили, определенно, а сбежать нет, не сбежал, сами отпустили, накачали чем-то и выбросили на остановке. Чего хотели, непонятно, денег предлагал, отмахнулись.

– Точно? – президент нахмурился и посмотрел в глаза. Он ждал другого ответа и выводы, конечно, сделает, но какие – еще не решил пока. Можно ведь и так интерпретировать, что слишком лоялен, не хочет президента втягивать в свою аферу, а можно – что хитрит, скрывает, почему-то считает нужным обмануть.

Гаврилов тоже смотрел в глаза прямо, открытое честное лицо:

– Точно. Узбеки, Павел Андреевич, не поймешь их. Может, вообще спутали с кем.

– Со мной, – расхохотался президент и еще раз взял его за плечи, потряс. – Ну смотри, по телевизору тебя надо показать обязательно, я прямо сейчас пресс-службе скажу, пусть камеру пришлют, а интервью там или еще чего, посты в соцсетях – сам, конечно, решай, но я бы не стал, хэппи-энд он потому и хэппи, что энд, закончили и пошли дальше, а мусолить, пиариться – ну, люди подумают, клоун, прости.

– Я тоже так считаю, да, – Гаврилов улыбнулся, но глаза грустные, и президент это заметил. – Мне бы отдохнуть. Завтра в отпуск поеду – можно?

– И жену бери, и ребенка, не волнуйся, поживем без вас, не развалится твое министерство, я подстрахую, если что, – еще раз хохотнул, нажал кнопку вызова пресс-секретаря.

Когда Гаврилов приехал в министерство, потолкался в собственной приемной, куда набился весь аппарат – преимущественно женщины за сорок, трогали его, щипали, повизгивали, – а потом закрылся в кабинете и стал бронировать билеты и дом в Нормандии (почему-то не раздумывая выбрал именно север Франции – видимо, под настроение), в телеграм-каналах уже несколько раз написали, что загадочное исчезновение оказалось адюльтером, называли даже любовницу, певицу из Москвы, вертлявую брюнетку, штурмующую чарты с хитом «А в голове одно – парни, музыка, наркотики», а на бис до сих пор поющую на концертах свою первую песню про матушку-землю белую березоньку. Гастролировала в Спасске пару месяцев назад, имела успех, и Гаврилов с ней даже действительно фотографировался – ну пусть, президент прав, что не надо интервью, начну болтать, проболтаюсь, и это будет хуже любой любовницы. Залечь на дно, а потом посмотрим. Утро вечера мудренее.

Звонок рабочего телефона.

– Игорь Михайлович? Детектив-инспектор Капуста. Поздравляю с чудесным спасением, сказать честно, мы вас уже похоронили, – смешок в трубке. – Здорово, здорово. Мы бы вас, конечно, нашли, но наши жернова мелют медленно. До сих пор, не поверите, с купюрами разбираемся.

– С купюрами? – Гаврилов, видимо, потерял нить беседы.

– С купюрами, – подтвердила трубка. – Которыми узбек за трактор расплачивался.

– Ах, узбек, – Гаврилов начал понимать. – Ну что вам сказать, спасибо. Я верю, что нашли бы. Главное, живой.

– Живого найти это вообще счастье, – согласился полицейский. – Но я к вам по какому вопросу – вам бы допроситься. Подъеду?

Чуть было не согласился, потом подумал – да уж это-то зачем.

– Слушайте, дайте отдышаться. Мне по врачам бы еще, пару дней прийти в себя – спешить ведь некуда вообще, а потом я к вам сам заеду. Напомните вашу фамилию, пожалуйста.

– Капуста, – ответила трубка. – Ну и да, вы правы, давайте через пару дней, это даже удобнее. И передавайте супруге своей привет, она очень мужественно все перенесла.

– Да я знаю, – прошептал Гаврилов, но уже самому себе – детектив-инспектор дал отбой, а если бы и не дал – не понял бы. Только Гаврилов себя теперь и понимал, да и не сказать же, чтобы во всем.

Глава 32

(1984)

Справочное выступление следователя прокуратуры СССР Гдляна участники расширенного пленума республиканского ЦК слушали в гробовой тишине и с каменными лицами. Рушился мир. Невысокий лысый армянин сыпал именами – хорошо всем знакомыми, и это мягко сказано – знакомыми; республика большая, но все же восток, все всех знают, каждый второй каждому первому родственник, и все всем обязаны. А тут как будто лопату воткнули в муравейник, причем раскаленную, просто взяли и выдернули из большого организма – да без преувеличения, позвоночник. Каждый в этом зале чувствовал себя сломанным, а следователь все называл и называл имена, перечисляя изъятые ценности, составы преступлений, номера статей. Аресты шли ежедневно, оперативное сопровождение следственной группы вела секретная делегация из Москвы, КГБ – говорят, те же сотрудники, персонально те же, которые четыре с половиной года назад убили афганского президента Амина и захватили его дворец. Получается, Узбекистан теперь новый Афганистан – кто бы мог подумать. Когда вводили ограниченный контингент, был такой же пленум, и Шараф Рашидович объяснял, что теперь на республике особая ответственность, прифронтовой район, значит, госпитали, санатории, транспорт – новые приоритеты, новый спрос, но он верит в свой народ, узбеки не подведут, да и, откровенно говоря, выгоды понятны – строительство, фонды, капиталовложения, и двухтысячелетие Ташкента станет вехой, смотром нового Узбекистана, еще более процветающего, современного. Да уж, стало. Юбилей отметили, а оказалось – прощание. Шараф Рашидович сразу после праздника умер, ходили слухи, что застрелился, а теперь вторым после информации от московских следователей пунктом повестки пленума идет вопрос о переносе могилы Шарафа Рашидовича из центра столицы, из парка, где его меньше года назад похоронили, как древнего царя – переносят на обычное кладбище, да еще и на русское, по слухам. Зримый символ катастрофы, как в сорок первом году с гробницей Тамерлана. Следователь метал с трибуны молнии, зал в ужасе молчал.

Новый первый секретарь, когда он вышел на трибуну вслед за Гдляном, производил совсем другое впечатление. Слова такие же грозные, и голос резкий, но глаза не сверкают, потухший взгляд, и как-то сразу понятно, что за грозными словами кроется тот же ужас, что и у всех в зале (и правильно – самого его посадят через пять лет, дадут двенадцать, правда, отсидит два, выпустят сразу же после обретения независимости), и это как-то вывело зал из паралича, люди зашевелились, на бледные лица возвращался румянец – да, времена трудные, но мы народ, мы справимся, переживем.

– Приписки в хлопководстве – позор республики, – гремел тем временем с трибуны первый секретарь. – Заливали хлопок водой, чтоб тяжелее был при контрольном взвешивании. По домам даже вату у людей собирали. Дутые цифры шли в центр, а сюда – награды и деньги, но где они оседали? Рубль на новую школу, три на свое поместье. Тельман Хоренович говорил про Адылова – я видел его дворец, а спросил первого секретаря, он мне сказал – не лезь, не надо. Позор! Рашидовщина, товарищи – это кумовство, это барство, это феодализм. И все мы помним, – произнес с нажимом, – любимчиков. Взять хотя бы тот музей. Директор здесь? Встаньте.

В глубине зала с места поднялся немолодой мужчина славянской внешности.

– Знаем, знаем, как вы его ублажали, – гнев первого секретаря казался неподдельным. – Каракалпакские коврики, да что коврики – он же вас и золото просил добыть, скифское. Ну и как, добыли? А сколько народных денег потратили на формалистскую мазню, которую в серьезных музеях в Москве и Ленинграде просто сразу на помойку отвозят? Я, товарищи, был у него в музее. Висит, знаете, картина метр на полтора – ну не соврать, большая бесформенная клякса. И знаете как называется? «Бык». Бык! Две тысячи рублей из республиканского бюджета. На любимчиков не жалко.

– Это неправда, – тихо сказал директор музея, но все услышали.

– Что говоришь? – первый секретарь нахмурился и нагнулся вперед на трибуне, как будто действительно хотел услышать директора. Игорь Витальевич повторил громче:

– Неправда. Картина обошлась музею в пятьсот рублей, и бык на ней настоящий. Из Москвы искусствоведы приезжают и из Ленинграда, часами у «Быка» стоят, монографии потом пишут. Художник Лысенко… – но тут первый секретарь спохватился, побагровел и выкрикнул:

– Вон!

Директор музея бросил еще один взгляд на трибуну и вдруг сел на место.

– Вон! – повторил первый секретарь уже растерянно, но его не слушали, на креслах началась суета – директор музея сидел, держась за сердце, вокруг бегали люди, мелькнул белый халат, цековская медсестра делала укол.

Из зала Игорь Витальевич выходил на своих ногах, но под руку его держала медсестра. Инфаркт, умрет в машине скорой помощи по дороге в больницу.

Глава 33

Поговорив с Капустой, Гаврилов вышел из кабинета и прошел по коридору в противоположную от выхода сторону. Постучался, зашел в кабинет. Санжар шагнул ему навстречу, молча обнял, потом отстранился, чтобы как бы издалека посмотреть, покачал головой, обнял снова.

– Дорогой, слава Аллаху, что ты живой. Я верил, я знал.

Сели за стол.

– Ну рассказывай, – Гаврилов с интересом посмотрел на зама. – Я еще не вернулся, ты так и остаешься на хозяйстве, а я не знаю, когда назад, отдохнуть надо с семьей, ты не представляешь, чего я натерпелся от твоих.

Санжар помрачнел.

– Слушай, ну ты знаешь, что я не люблю такие шутки, не надо так. Я когда услышал, что там узбеки замешаны, даже маме позвонил, у нее же отец был в авторитете – может, остались связи какие-то. Глухо, ты же знаешь, я и в Узбекистане-то никогда не был, и родители лет двадцать не ездили.

Гаврилов знал. Дедушку Санжара Горбачев потому и выделил, что тот родом детдомовский, то есть никакой родни, которую надо будет пристраивать, у него не осталось – все погибли в землетрясении. Это во-первых. А во-вторых – всю рашидовскую эпоху дед просидел послом на тропическом острове, такое железобетонное алиби даже для следователя Гдляна. Но алиби для карьеры – это не все. Без влиятельной родни, наверное, кумовства не разведешь, но ведь и руководить республикой невозможно. Когда в Фергане начали стрелять, деда перевели на повышение (ну, как бы на повышение) в Москву, первым президентом Узбекистана потом станет его преемник, у которого с родней и со связями было все в порядке. Родителей Санжара распад СССР застал в длительной командировке в Женеве, где они и остались навсегда, живут там до сих пор – и Санжар тоже женевский, школу там закончил и университет, в котором и проникся русской культурой настолько, что уехал жить и работать в Москву.

– А вообще, – Санжар пожал плечами, – продолжаю заниматься оперными делами. Не поверишь, пришлось втихаря залезть к тебе в кабинет, чтобы контакты перехватить и новую версию сметы. Нетребко мне уже ответила, что пока у театра нет здания, она такие варианты даже не рассматривает. Перетятько попросила перезвонить. В общем, как-то движется с оперой, медленнее, чем хотелось бы, но движется.

Гаврилов кивнул. Оперный театр как ближайшую цель он назвал на первой же своей пресс-конференции в день назначения, и сколько времени прошло – все так и застряло на стадии сметы. Может, у Санжара получится лучше?

– Ну и ты не представляешь, какие нервные были дни, – заместитель посмотрел на него взглядом кота из «Шрека». – Полицейский тот, главный по твоему делу, меня полтора часа допрашивал, полтора! Выжал меня как лимон, я потом папе звонил, и честно тебе скажу – в какой-то момент заплакал. Папа сказал – бросай там все, давай к нам, работу тебе найдем, я отказался.

– Вот бы меня кто позвал все бросить и куда-нибудь уехать, – загадочно ответил Гаврилов, обнял заместителя и ушел домой.

Глава 34

Шурик загрузился, пока Гаврилов еще спал над тарелкой с пловом. Свернутый холст в специальном кофре под сиденьем, сам – за рулем. Порожняя фура, еще пахнущая ферганскими персиками, удобная кабина, спать в которой, впрочем, не придется – время, время. Гнал на юг, пересекал границы, чуть потолкался в очереди на таможне между Нижне-волжской республикой и Казахстаном, и дальше не сворачивая, до Узбекистана, к утру обернется.

Моргнула фарами машина казахского ГАИ, поморщился, как от зубной боли, остановился, вышел. Круглолицый гаишник изучил протянутые Шуриком накладные, паспорт, права, даже извинился – антинаркотический рейд, сейчас собака подойдет, машину понюхает. Шурик рассмеялся – из России в Узбекистан наркотики возить? А обратно что, самовары, матрешек? Казах на шутки не среагировал, через минуту подошла овчарка с кинологом, тощим высоким русским.

И сразу полезла под сиденье – гав-гав.

Шурик, ворча, вытащил кофр, сам раздумывая, не таскал ли в нем кто до него наркотики – так-то от Ибрагима получил, а чем он сам занимается, Шурик представлял не очень, платит и ладно, меньше знаешь, шире морда. Расстегнул, вздохнул, вытащил холст, продемонстрировал пустой кофр – ошиблась, собачка. Собака смущенно зарычала, отвернулась – да, мол, неправа была, случается.

– А это что? – холстом заинтересовался казах.

– А это ребенок художеством увлекается, – Шурик расплылся в улыбке. – На холстах упражняется, смотри, – развернул, и перед полицейскими предстал веселый изогнувшийся бычок, такой не забодает, просто поиграть хочет.

– Сколько малому? – заинтересованно спросил кинолог.

– Десять. В художку с шести ходит, реально увлекается, я ему говорю – ну вот тебе плей стейшн, поиграй, – нет, мол, хочу рисовать. Ничего не поделаешь, поощряю.

– Ну молодец, – это уже казах его похлопал по плечу. – До Ташкента дорогу знаешь?

– Как родная, – Шурик осклабился. – Хорошо вам додежурить, спасибо!

Запрыгнул в кабину, утер со лба пот. Хотя детей, конечно, пора бы и завести – у него был, конечно, мальчик в Фергане и девочка в Самарканде, но случайные дети не считаются, семья нужна, дом, а он – как пес по разным странам мотается, выполняет поручения. То полено, которым он тогда Гаврилова стукнул, до сих пор снится – летает за ним, гонится, а он убегает, спотыкается. Неприятный сон, неприятная жизнь.

Втопил газ – и в сторону Ташкента. Ибрагим уже прилетел, ждет.

Глава 35

(2025)

Дорога шла параллельно железнодорожному полотну, почти вплотную. Армейский внедорожник притормозил у заброшенного станционного здания, подполковник Лысенко припарковался у обочины, заглушил двигатель, вышел, размял спину.

– Ну что, пап – приехали? – заднюю дверь приоткрыл мальчишка лет одиннадцати, сын. Смотрел с любопытством на разрушенную станцию.

– Сиди, еще не оно, – Лысенко достал сигареты, закурил, смотрел по сторонам – ни души, и поездов нет, вообще ничего и никого. – Это станция Торфопродукт, здесь раньше торф добывали, знаешь?

Сын из-за опущенного стекла мотнул головой.

– Это на болотах добывают такой, что ли, мягкий уголь, неплохое топливо. Не нефть, конечно, но дом отапливать или котельную небольшую – нормально. В лесных краях такое любят. И, значит, здесь были торфяные разработки, сейчас их забросили, и станция стала не нужна, вот так-то.

– И это был вокзал? – мальчик еще раз посмотрел на коробку с выбитыми окнами. – Там кафе было, магазины?

– Насчет буфета врать не буду, не знаю, – отец выбросил окурок, затоптал. – Милиция точно здесь сидела, значит, камера была для хулиганов и для антисоветского элемента (неважно). А теперь видишь, ничего.

Закурил вторую. Еще помолчали.

– Пап, – Лысенко оглянулся на сына. – А ты Украину бомбил?

Неожиданный вопрос, острый.

– Да ты знаешь, я еще в молодости отбомбился, – и уточнил: В Чечне. Во вторую кампанию. А ты почему спрашиваешь?

– Да училка. Спросила вчера, у кого батя родину защищает. Человек семь встало, и я тоже, а она мне – ну у тебя-то отец не на СВО, здесь сидит, в области? А я говорю – он ракетчик, и если надо, он из нашей области и по Америке ударит, правильно?

Лысенко серьезно посмотрел на сына.

– Передай училке, что Лысенко украинская фамилия, и – хотя знаешь, ничего ей не передавай, просто сам знай. Эта херня ведь однажды закончится, скоро или нескоро. И всем будет стыдно, вообще всем.

– И мне? – глаза сына стали как будто больше.

– Вот я не знаю, – отвернулся отец. Неприятный разговор, тяжелый, да еще и с ребенком – зачем? А все училка, сучка. Ладно. Достал телефон, сверился с координатами джи-пи-эс, которые заранее выяснил у геодезистов, серьезно подошел к поездке, шутка ли – впервые в родные места, которых никогда не видел. Судьба – определили служить в те же края, где рос отец, где умер и похоронен дед. Если удастся отыскать могилу – большое дело будет. Но Лысенко слабо себе представлял, как искать кладбище, в каком оно состоянии.

– Ладно, – повторил уже вслух; сел за руль, снова завел машину. – Нам налево и еще два с половиной километра, по прямой. Машина фырча свернула на проселок, подвеска заскрипела, но нежилое бездорожье выдержала с честью. Дороги почти нет, но хотя бы сухо, не в чем вязнуть. Подпрыгивая, ехали, не застревая – да близко, меньше десяти минут. Затормозил.

– Черт, а, – оглянулся на сына, виновато улыбнулся. – Проскочили. Ты деревню не видел? – сын мотнул головой. – Вот и я не видел. А она есть, как тот кролик.

Внедорожник притормозил у заброшенного станционного здания.

Чуть сдал задом, не выпуская из рук телефона.

– Кажется, оно. Выходим.

Деревню Голое полностью поглотил лес, кустарники, даже деревья, и самая мерзость – сухой борщевик в человеческий рост, подполковник коснулся рукой стебля, вспомнил, что можно обжечься, руку отдернул, хотя ничего не почувствовал.

– Смотри.

Колючий куст торчал из посеревшего прямого угла – это уже не природа, это доски, тонкие, изъеденные какими-то жуками, но даже не сгнившие, крепкие. Фундамент. Ребенок завороженно смотрел вниз.

– Это был дом, наш? – подполковник обнял сына.

– А я не знаю, малыш, – вздохнул. – Деревня совсем небольшая была, но который из домов чей – да кто ж теперь разберет. Вон смотри, еще кусок дома – показал рукой, там тоже был уголок вросшего в землю деревянного фундамента.

– Дед, твой прадед, был художник, ты знаешь, – подполковник еще раз вздохнул. – Очень талантливый, мог стать знаменитым. Но судьба, – наклонился, потрогал доски рукой. – Пришлось уехать в деревню, рисовать перестал. А умер, когда мой папа, твой дедушка, в армии служил, далеко на севере. Он даже проститься не смог.

– А почему перестал рисовать? – мальчику было интересно, смотрел на отца, на лице волнение.

– А я сам не знаю, – отец вздохнул. – Честно говоря, думаю, в деревне кто рисует, того вроде как дурачком считали. В деревне надо пахать, или за стадом ходить. Или колодцы рыть, что-нибудь такое.

– А дедушка что делал? Рыл колодцы?

– Прадедушка. Нет, он был маляр. Красил дома, сараи всякие. Ты знаешь, что если корове ее домик покрасить в зеленое, она будет думать, что вокруг трава, и молока будет больше давать. Так что маляр в деревне – большой человек.

– То есть прадедушка остался художником, даже когда перестал рисовать? – спросил мальчик. Подполковник вдруг понял, что в глазах стоят слезы, а говорить он не может. Сглотнул, наклонился, вытер глаза.

– Конечно, остался художником. Нельзя перестать быть художником, никогда.

Они еще чуть побродили по лесу, но кладбища не нашли. Могилу Василия-Евгения Лысенко навсегда поглотил лес.