Текст книги "Бык"
Автор книги: Олег Кашин
сообщить о нарушении
Текущая страница: 7 (всего у книги 12 страниц)
Глава 41
(1989)
В дверь мастерской постучали.
– Заходи, дорогой, – прокричал Антонин Свешников, не шевельнувшись, впрочем, на вершине своей стремянки. Стоял, вытирая руки ветошью, с сожалением отвел взгляд от почти законченной работы, обернулся к двери – Савва Богородицкий уже зашел, стоял в дверях, потешно раскрыв рот, смотрел на холст снизу вверх.
– Это ж надо, Антонин! – окая сильнее обычного, гость шагнул к стене, затянутой новым холстом. – Русский гений, Боженькой поцелованный. Спасибо тебе, спасибо.
– «Русская мистерия», – важно объяснил Свешников, спускаясь навстречу поэту. Переложил тряпку в левую руку, правой пожал руку поэта. – Нравится?
– О тебе нельзя говорить в таких категориях, – серьезно сказал Богородицкий. – Ты не можешь нравиться или нет, нам остается только жить в твоем присутствии.
– Ладно-ладно, посмотрим, как оценит народ в Манеже, – Свешников сделал шаг назад и еще раз посмотрел на свое творение. – Архитектора видишь?
– Да уж, – Свешников посмотрел на оскаленный рот Гитлера, стоящего против Ленина, у которого оскал был заметно более зверским, Гитлер получился симпатичнее.
– Тут уж ничего нового, – Свешников кивнул, проводя гостя к креслам, поставленным так, чтобы и сидя можно было любоваться гигантской картиной. – Народу понравится, а глазаны и носаны так и будут орать – фашизм, погром, охотнорядец, вандеец. Ну мы-то с тобой к этому привычные, да?
– Так ли уж неправ был архитектор? – подмигнул Богородицкий и оба захохотали.
– Я действительно привык, – вздохнул художник. – Вот квадратики черные рисовать это да, им нравится. А когда душу русскую, сразу начинают – маловысокохудожественно.
Гость шагнул к стене, затянутой новым холстом. –
Русский гений, Боженькой поцелованный.
– В литературе, ты знаешь, все так же. Соберутся Гельманы да Шатровы, ну и пилят – я у них знаешь кто? Мужиковствующий. А на телевидение вообще хода нет. У Сталина был один Левитан, а теперь в Останкино целый табун левитаночек, и двигают только своих, русским вход воспрещен.
– Но мы-то знаем, что правда за нами, – Свешников наклонился и вытащил из стопки книг и журналов, лежавшей на полу, увесистый альбом. Смотри – «Красота, остановленная на лету», это ж надо. Мало им Малевича в Третьяковке, они в Узбекистане клад нашли, и смотри как двигают теперь, навязывают.
– Ну-ка ну-ка, – Богродицкий заинтересовался силуэтом быка на обложке. – Ты не поверишь, мне эту картинку один фарцовщик лет десять назад хотел подсунуть. Знакомый фарцовщик, я у него, – показал палец с перстнем, – этот червончик однажды даже купил, ну и по иконам, конечно, общие дела имели, он иконами промышлял. Посадили его, хотя должен бы выйти уже. Сейчас их время, торгашей.
– А что за бык? – Свешников тоже заинтересовался, рассматривал картину на обложке. – Мазня, конечно, – но сам вдруг почувствовал, что голос его звучит неуверенно. Вообще-то совсем не мазня, что-то есть в этом быке, берет за душу. Глаза? Два черных кружочка, ни зрачков, ни век, ни ресниц, но смотрят прямо в душу. У Свешникова это было самое слабое место – глаза. Прорисовывал радужку до мельчайших деталей, и сам видел – неживые получаются, не смотрят, не видят. Что ни делал – с глазами беда. Потому и перешел на огромные полотна наподобие фотоколлажей, тут-то можно объяснить, что искусство условно, даже если на холсте исторические личности. Поднял взгляд и загрустил – пустоглазый Гитлер смотрел на пустоглазого Ленина.
– А не знаю я. Написано Лысенко, но я кроме того академика никаких Лысенок не помню. Расстреляли при сталинизме, наверное, как всех их.
– Наверное, расстреляли, – глухо согласился художник. Вообще неплохо было бы слетать в Узбекистан, посмотреть на быка поближе. Может, получится понять про глаза. И про душу.
Глава 42
Из Парижа выехали утром. Дорога пустая, погода хорошая. Стереосистему Валентина подключила по блютусу к телефону, в машине играло:
Снился мне путь на север,
Снилась мне гладь да тишь.
Песня в тему – на север и едем. Через час заскочили на сервисную площадку «Тоталь», Петечке переодели подгузник, сами взяли по багету авек жамбон и по кофе, рассиживаться времени не было, ели на ходу. Молчали. Идея связаться с прессой и рассказать журналистам всю историю при свете дня выглядела чуть более дико, чем накануне ночью, но не критично – тем более что других идей так и не появилось, и взяться им было неоткуда. Альбом доиграл до конца и пошел по второму кругу:
Снился мне путь на север,
Снилась мне гладь да тишь.
За окном пролетали желтые рапсовые поля.
– Был бы я министр сельского хозяйства, сказал бы нашим такое сеять у себя, – Гаврилов кивнул на желтое море за окном. – Толку мало, масло паршивое, но смотри как красиво.
– Тут еще солнышко нужно, а у нас места пасмурные, – Валентина подхватила разговор, радуясь, что молчание наконец нарушено. Вслед за такими, как вчера, нервными разговорами всегда наступает неловкость, непонятно чем вызванная.
– Уже скучаешь по березкам? – Гаврилов вспомнил березовую рощу у дороги за какие-то минуты до столкновения с трактором. Восемь дней назад, а как будто очень давно, в детстве.
– Ой, не начинай, – жена вдруг выпала из легкомысленного разговора, заговорила драматично: – И что-то я не думаю, что мы вообще вернемся.
Гаврилову вдруг показалось важным сохранять веселый тон:
– Ну а что, реально, купим домик в Провансе, или прямо тот, который снимаем, в Нормандии. Я буду ходить в море за рыбой, ты выжимать масло из рапса.
– Тебе нельзя в море, у тебя ноги нет, – развеселилась Валентина.
– А ты много видела пиратов с двумя ногами?
– Слушай, малыш обкакался, – огорченно сменила тему жена. Надо опять на сервис.
– Пятьсот метров, – проехали как раз мимо указателя, – Все к вашим услугам. А можно еще раз ту же песню?
Валентина включила с начала: «Снился мне путь на север».
Припарковались. Валентина подхватила ребенка и выпорхнула из машины. В колонках звучало грустное:
В сердце немного света,
Лампочка в тридцать ватт,
Перегорит и эта,
За новой спускаться в ад.
Гаврилов вспомнил, как впервые понял, о чем эта песня – как раз когда вернулся с войны и обнаружил, что с женой лампочка перегорела, и он уехал в Москву, напился как черт, потом Спасск – ну да, спустился в ад, и оказалось, что за новой любовью, вот так-то.
Захотелось размяться, вышел из машины, и сзади окликнули:
– Салам алейкум, брат.
Он почему-то сразу все понял, и почему-то рефлекс «дерись или беги» отказал, просто обернулся – чего, мол, хотите?
Холодная сталь внизу живота, улыбающиеся восточные глаза. Нож тут же выдернули. Глаза отступили назад, Гаврилов начал оседать на дверь своей машины, где-то сбоку кто-то заголосил.
Полиция появилась быстрее, чем Валентина вернулась со станции – переодев ребенка, еще отстояла в очереди за бутылкой воды. Все сразу поняла, бросилась к мужу. Завыла.
Полицейский тронул за плечо.
– Мигранты, мадам, их почерк. Мне очень жаль.
Глава 43
(1920)
Еще один скомканный лист оберточной бумаги. Силуэт в буденовке, протыкающий штыком земной шар, скорчился на полу рядом с такими же измятыми пролетарием, разрывающим цепи, женщиной с лавровой ветвью, сердитым Лениным в кепочке, узбеком в тюбетейке – все не то, все не так. Может, попробовать супрематистскую композицию?
Вошла сестра, принесла чайник. Зарычал на нее – хоть бы постучалась. Потом потер рукой лоб – прости, прости.
– Я на тебя зря бросаюсь, – виновато пробормотал он, не глядя на сестру. – Сам дурак – дали месяц на работу, а я все тянул, и дотянул до последнего. Знаешь же – нравится мне здесь у вас, вот отпустят путейцы и перееду, в тот же день перееду. – Улыбнулся: Но для этого надо, чтобы товарищ Сухов завтра получил картину к третьей годовщине. Понимаешь? Ответственная работа, Ильичу послать хотят.
– Нужны Ильичу твои художества, – сестра повозила тряпкой по клеенчатому столу, подняла на него глаза – корова коровой, дура.
– Погоди, – он схватил сестру за руку. – Посмотри на меня так еще раз. Да не так же, Господи, вот снизу, исподлобья, набычься, ну. Как же я тебя люблю, сестренка моя родная, – он вскочил и закружил ее по комнате, сестра взвизгнула, потом смеясь выскочила из комнаты, а он бросился к столу.
Карандаш летал по бумажному обрывку. Эскиз готов, и можно рискнуть.
– Мне бы чаю еще, покрепче, – проорал он, просовываясь в комнату к сестре. – Работать буду до утра. Христа ради, не мешай.
Драгоценный холст расстелен на полу. Просил полтора на полтора, дали метр на метр двадцать, но ведь и красок не так много, и взять негде. Зажал зубами кисть, взглядом измерил полотно. Поехали, с Богом.
Утром в комнату постучали, и, не дождавшись ответа, вошел высокий, улыбчивый, небритый, белая гимнастерка и белая солдатская фуражка. Художник спал на полу, вошедший потянул его двумя пальцами за нос и засмеялся, услышав ответное фырканье.
– С добрым утром, милостивый государь, – строго поприветствовал его гость.
– Товарищ Сухов, – поморгал, потом распахнул глаза – все, проснулся. Но гость на него уже не смотрел.
– Это что же такое? Как будто бык, – недоуменно произнес Сухов.
– Так точно, бык. Мой, так сказать, опус магнум, прошу любить и жаловать, Ильич оценит.
Еще более недоуменный взгляд.
– Погоди, это на том самом холсте? Ты соображаешь вообще? Я поверить не могу. Холст испортил и, значит, картину не сделал.
Художник шагнул вплотную к нему.
–Я сделал картину. Такой картины ни у кого нет. Я горжусь этой картиной.
Сухов смутился:
– Нет, все-таки погоди. Тебя просили что? Аллегорическое изображение революции в подарок товарищу Ленину от бедноты Ташкента. А это что за подарок? Товарищ Ленин нас засмеет. И не тебя – меня, товарища Тюрякулова, товарища Рахимбаева, всех. Ты понимаешь, что натворил? Нет, Ленину это никто не отправит, а за холст с тебя спросим, уж поверь мне, спросим. Восток, конечно, дело тонкое, но не до такой же степени!
– Нужны Ильичу твои художества, – сестра повозила тряпкой по клеенчатому столу…
– Товарищ Сухов, – в голосе по-прежнему звенел энтузиазм, и даже громкие имена, названные гостем, никакого действия не возымели. – Смотрите, – он показал на разукрашенный цветными прямоугольниками правый рог. – Видите? Это мировая революция. Это и флаги, и цвета кож, и цвета культур – весь мир на этом роге. Сам бык – да, из испанской жизни, коррида, борьба, которая веками велась, подразумевая заранее известный результат, бык всегда погибал, но наша революция, наш пролетариат сломал этот порядок. Это русский бык на мировой корриде! Хвостом задевает солнце, он сам равен солнцу, он сам и есть революция – сильный, неукротимый, невероятный.
Описание, кажется, захватило и Сухова. Охрипшим голосом он спросил:
– Хорошо, а глаза?
Художник подумал о сестре. Спасибо ей!
– А глаза – это уже власть. У власти не бывает других глаз. Гипнотические, опасные, но это та опасность, которой ты сам идешь навстречу. Да что я вам объясняю – вы власть, я вас боюсь, но меня же и к вам тянет, понимаете?
Сухов совсем смутился. Не то чтобы его убедил монолог художника, но:
– Ильичу, конечно, мы это не отправим, – повторил он. – Но ничего страшного, мастерицы вышили золотую тюбетейку, пусть наш дорогой Ильич носит на своей гениальной голове подарок тружеников республики. А быка твоего – хорошо, пусть идет на республиканскую выставку. Народ посмотрит и оценит, ты же знаешь, народ обмануть нельзя. Как он скажет, так и будет.
– Я знаю, – выдохнул художник. – Но и без меня народ неполный.
– И без тебя, – улыбнулся Сухов.
Глава 44
– Со святыми упокой, Христе, душу раба твоего, – затянул епископ и поднял глаза навстречу толпе. Кафедральный Свято-Преображенский собор был набит до отказа. Лица, лица – вообще это и называется народ, именно в такие моменты его душа и проявляется. Не набор личностей, а именно единое народное тело с общим дыханием и сердцебиением, общим выражением лица, настроением. Но взгляд чуть в сторону – и два человека вне этого тела, вне всего. Стоят у гроба, смотрят на епископа.
Президента он знает, дружит с ним, и давно про него все понял – недавно назвал его душу золотой, прозвучало как лесть, но золото – это не такая и похвала, золоту в душе не место, золото это алчность, корысть, а с ними всегда рядом и жестокость вплоть до убийства, и хотя он сказал президенту, что отпустит любой грех, последнее слово всегда будет за Богом, а Бог не будет упражняться в этой софистике, «не убий» есть «не убий», остальное от лукавого – вообще все, даже война, как бы мы ни молились за наше воинство.
У гроба стоит убийца. Да, скорее невольный, не сумевший предусмотреть, что подмененная картина однажды заинтересует таких людей, которые за нее готовы погубить человека, но убийства ведь всегда с такого и начинаются, столкнул с горы камешек, а за ним и лавина. Нет, конечно, Бог простит его, но путь к этому прощению – о, тут епископ уже не как священник, а как человек с экстремальным опытом жизни в России, мог уверенно сказать, что путь к прощению будет страшным, и однажды президент Китежской республики не выдержит и попросит – да не прощай, не надо, дай только умереть спокойно.
Но это президент. А ее епископ Самсоний не понимал. Он насмотрелся в жизни на вдов, видел безутешных, но встречал и равнодушных, попадались и, как про них говорят, веселые, а тут – глаза не заплаканные, руки спокойно держит, черный брючный костюм, без платка, смотрит вперед себя, но не в прострации, что-то чувствует, а что – он прочитать не мог. Не вникая, на автомате продолжал службу, а смотрел на нее. Страшное выражение лица, вот прямо по-настоящему страшное, и глаза смотрят – как у того быка, наваждение. «Черная мамба», – подумал он вдруг. Голос его гудел по собору, но сам он себя не слышал, настроение вдруг испортилось – невыносимым было именно сочетание убийцы и вдовы на одном квадратном метре над этим гробом и над мертвым лицом незнакомого мужчины, о котором епископ Самсоний в последние дни если и вспоминал, то крайне пренебрежительно, лично его почти не знал, виделись только на многолюдных мероприятиях, а теперь и сам этот скачок от пренебрежения к новому чувству причинял прямо физическую боль – ему было убитого жалко, как никого и никогда. Не по-пастырски, не по-священнически – по-человечески.
Глава 45
Потом было старое кладбище, прощание уже гражданское, президент бросил первую горсть земли, потом все министры, потом депутаты, филармонический оркестр, труппа театра драмы (оперного Гаврилов так и не создал, хотя обещал – но сейчас ему это простили), коллектив музея, но директорша так и стояла, внимательно смотрела на проходящих мимо могилы, как будто пыталась найти виноватого.
Бросившие землю отходили на два участка правее и смешивались в толпу. Лысенко прижало толпой к мужчине в черном пальто, лицо как будто знакомое, но очень смутно. Спросил – знали его? Человек как будто только и ждал, что спросят. Или речь заготовил, а выступить не позвали.
– Так и не познакомились, представляете, – шмыгнул носом, неужели плакал? – Договаривались, что вернется из Франции и придет на допрос. Я из полиции, кстати. Капуста, – протянул руку, но сразу поднял выше, показал на его погоны. – А вы генерал, где служите?
– Да тут в генштабе, – Лысенко почему-то засмущался. – У нас, по-моему, больше нигде генералов-то и нет. А до того семь лет ракетной частью командовал, там, в лесах, – махнул рукой неопределенно, и наконец, пожали друг другу, спохватились.
– Лысенко.
– Смешно, извините. Как тот художник.
– Я внук.
– Серьезно?
– Но деда не знал.
– Это понимаю. Он вроде бы умер в безвестности?
– Ну я тоже в безвестности родился, только в другой. Мы все в безвестности.
– Соглашусь, – говорить дальше было не о чем, но Капусте показалось, что говорить надо. – Слушайте, место неподходящее, а у меня такое чувство, что Гаврилова надо с кем-то помянуть. Может, выпьем пойдем? Тут-то уже все, похоронили.
– Только если знаете район, я тут впервые, по координатам добирался, здесь у меня никого нет, а дед вообще без могилы, я еще в российские времена ездил искал – лесом все заросло, ничего не осталось.
– Я на машине, поехали в центр, ирландский паб знаете на Пролетарке? Вот там можно присесть.
Отделились от толпы и поехали. Больше ничего интересного – напились, объявили себя лучшими друзьями, генерал уехал на такси, Капуста пошел домой пешком, такой день.
Глава 46
(1991)
Массивный кусок базальта с припаянной с отшлифованной стороны бронзовой нашлепкой в виде профиля Ленина. Внизу золотые буквы: «Президенту Узбекской ССР т. Каримову И.А. в честь 73-й годовщины Великого Октября трудящиеся Сырдарьинской области». Повертел в руках – куда девать?
– Шухрат, тебе не надо? От трудящихся, – Ислам Абдуганиевич усмехнулся, протянул камень гостю, тот взял в руки, зачем-то понюхал.
– Да выброси ты его, не нужна такая память, проехали, – гость сбросил узорчатые туфли, вытянул тощие ноги под столом, посмотрел на президента.
– Тут главное понять, что новая жизнь началась, новая эра, и не надо оглядываться назад, что было, то было. Нет теперь над тобой никакой Москвы, ты самый главный, падишах, – улыбнулся широко, смотрит пристально в глаза, умеет так смотреть по-особенному, человек-рентген, мудрец.
– Москвы нет, – согласился президент. – Хорошие новости ты слышал, наверное – я амнистию подписал, Усманхождаева выпустил, Худайбердыев на свободе, еще человек шестьдесят. Гдлян дел наделал, но это тоже в прошлом, и не повторится.
– Хорошо, хорошо, – покивал гость. – Усманхождаев ко мне сегодня на базар приходил, не узнать его, тюрьма потрепала человека, хотя всего два года. Я двенадцать сидел, хотя чего мериться, у каждого своя мера.
– Всех к тебе тянет, дорогой Шухрат, – президент тоже улыбнулся. – Уважает тебя народ, ценит.
– Народ себя должен ценить, а мы с тобой – плоть от плоти народа, – лепешечник чуть закатил глаза.
– Бедный у нас народ, и республика бедная, – президент продолжал улыбаться, но уже грустно, почти обреченно. – Хлеба до конца зимы может не хватить, Казахстан пшеницы поставил в долг, а платить нечем. Золотодобыча просела, хлопок остался неликвидный, валюты нет вообще. Но знаешь, изыскиваем ресурсы. После новогодних ждем экспертов из Лондона, аукционный дом «Сотбис», знаешь?
– Гробницу Рашидова продавать собрался? – Шухрат коротко хохотнул, потом сразу посерьезнел. – Нет, скажи, что продаешь?
– Картины, – тоже серьезно сказал президент. – У нас в художественном музее скопилось, не соврать, несколько сотен русских картин двадцатых-тридцатых годов. Нам они ни к чему, а на Западе сейчас это ценят. Русский авангард, все дела. Миллионов на сто рассчитываю, долларов. Республике это здорово поможет.
– Послушай, – лепешечник наклонился к президенту, смотрит прямо в глаза. – Сто миллионов не обещаю, но пятьдесят я тебе завтра найду, поспрашиваю людей, никто не откажет. Народ у нас бедный, но и богатый тоже, сидят, как кобры над золотом, да ты и сам это прекрасно знаешь. А картины побереги, пригодятся тебе еще. Научись быть хозяином, здесь все теперь твое, а свое надо беречь. Смотри-ка, партию распустил, а сам ведь большевиком остался. Помнишь же, как они Эрмитаж распродавали при Сталине, Рубенсов, Рафаэлей, Рембрандтов, – в устах старика имена художников почему-то звучали особенно весомо. – А потом локти кусали, я в «Огоньке» читал. Не надо так. Деньги найдутся, а картины, если продашь, уже не вернешь.
– Но это же не Рубенсы, – президент даже растерялся. – Чепуха какая-то, не понимаю я это. Вот, скажем, «Бык» – ты представляешь, там вместо глаз две дырки, смотреть страшно. А музейщики говорят шедевр. Знаем мы эти шедевры, зачем их беречь.
– «Быка» я, допустим, видел, – строго ответил старик. – Хороший бык, не отдавай никому, сам мне потом спасибо скажешь, он еще тебе удачу принесет.
– Спасибо я тебе и сейчас сказать могу, – взгляд президента стал вдруг задумчивым. – Так ты говоришь, пятьдесят миллионов сможешь достать? Кредит международного лепешечного фонда, да? Ну договорились тогда, а картины я обещаю тебе не трогать, ты мудрый, ты в этом лучше меня разбираешься.
Старик сунул ноги в туфли – договорились, да, а мне на базар пора.
Глава 47
Разрисованный полевыми цветами рельсобус остановился на Торфопродукте, на пустой перрон шагнул длинноволосый тинейджер с серьгой, торчащей из-под огромных наушников. Покрутил головой, отца на перроне нет, еще раз огляделся, вытащил телефон. В трубке сразу дали отбой, но в окне станционной кофейни показался Лысенко – по гражданке, немного нелепый в этом худи, и сын поморщился – бумеры, что с них взять.
– Давай, сынок, пока кофейку, не спешим же, – генерал обнимал сына, тот чуть съеживался, стесняясь, потом снял наушники:
– Ну пап, у меня еще дела в городе, давай без кофе.
– Я с собой тогда, прости, похмелье, вчера надрался с одним полицейским, мировой мужик.
– Ты еще и мусорнулся, значит, – сын неуверенно засмеялся. Отец потрепал его по длинным волосам, подхватил картонный стаканчик, отпил.
– Полицию нашу уважаем, прошло время ментов, да и повод был, ты знаешь.
– Поминали, – кивнул сын.
– И с тобой сейчас помянем, пошли, – из кофейни вышли на стоянку такси, стояла одна свободная машина, Лысенко нагнулся к водителю – до часовни, подождать и обратно, – таксист ответил жестом – мол, все по счетчику. Поехали.
Узкая асфальтированная дорога петляла среди деревьев, лес шумел как будто торжественно, и солнечный свет полосками то проникал в машину, то исчезал. Лысенко щурил глаза, молчали.
– Ждать-то долго? – дорога закончилась небольшой площадкой, рядом вытоптанный газон с тремя столами для пикников, зеленый информационный щит – на нем большими буквами «Деревня Голое, XVII век», несколько фотографий и картин.
– Да недолго, главное не бросай нас тут, – Лысенко вышел из машины, увлек за собой сына.
По газону прошли к часовне. Невысокая, серая – голый бетон, непривычно, но эффектно, – и позолоченный купол, надвратная икона Василия Великого.
– Помнишь же, приезжали сюда, когда ты маленький был, – генерал вздохнул, сжал плечо сына. – Дремучий лес был. Я бы сам не догадался, а Гаврилов был молодец мужик, и деньги нашел, и архитектора. Епископ освящал, народу было знаешь сколько. Могилу только не нашли, но, – обвел рукой опушку, – все равно где-то здесь твой прадед и похоронен, я чувствую.
– А Гаврилова же этого во Франции убили? – сын тоже покрутил головой, как будто что-то хотел найти.
– Зарезали, да, мигранты. Погибает Европа, конечно, слов нет. Полиция, говорят, даже искать не пыталась, говорят, дохлый номер, они там все с ножами, и своих не выдают.
– А почему зарезал, ограбление?
– Да просто нравится им резать, да и все. Ребенок маленький остался, жена директор музея, вы ж ходили с классом – там наш «Бык» и висит.
– «Быка» помню, да, – сын кивнул. – У нас на кампусе с ним мурал сделали, ты не видел? Во всю стену, пять этажей. Но вообще, папа, а что такого в этом быке? Я смотрю, меня тоже завораживает, а почему – понять не могу.
– Так это ж просто, – генерал усмехнулся. – Бык – это евангелист Лука, он олицетворяет жертвенность, служение, силу и терпение. Наши армейские качества, а если совсем по-простому – нам в образе быка сам Бог явился, потому и завораживает.
– Не, бык крутой, да, – сын, кажется, с ним не согласился, но как вообще на такие темы спорить?
– Ты-то сказал им, кем художнику приходишься? – сын в ответ поморщился, ясно, стесняется. – Да и правильно, чего афишировать. Это одно время было модно искать потомков Пушкина там или Достоевского, помню, в Венеции племянница Пастернака отыскалась, в Бельгии внучка Чкалова. Как будто это имеет значение, кто кого родил. Пушкин общий предок, и Чкалов общий, и Лысенко тоже общий, – подумал, уточнил: Общий, но наш – особенно.
Зашли в часовню, взяли по свечке, зажгли. Упокой Господи.
