Текст книги "На бывшей Жандармской"

Автор книги: Нина Цуприк

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 12 страниц)

Последний ужин

Черная туча плотным пологом повисла над крышей дома, над тревожно спящим поселком, двигалась медленно, тяжело.

Вот она подползла к луне, и та исчезла. Стало темно и жутко.

Федя прижался к теплому плечу матери и не отрывал глаз от почерневшего неба.

– Что папы так долго нету? – тихо спросил он.

Александра Максимовна ничего не ответила. Лишь коротко вздохнула и погладила сына по голове.

Не первый вечер коротали они вместе. Управятся с домашними делами, угомонят малышей и усаживаются рядышком на лавочку возле окна.

Далеко в конце улицы пропел петух. Остальные будто того и ждали. Тут и на часы не смотри: двенадцать. Петухи время знают.

Сонно брехнул соседский Полкан. Ему ответил другой пес. Наконец, все смолкло. Только где-то цокали по мостовой конские подковы.

Но вот послышались торопливые шаги. Звякнула железная щеколда.

– Папа идет! – Федя метнулся в сени.

– А тебе, сын, чего не спится? – пригнувшись, Иван Васильевич перешагнул порог. Федя обхватил шею отца руками, прижался к нему, ощутив знакомый табачный запах.

Отец осторожно отстранил сына и начал поспешно раздеваться. Повесив пиджак и кепку на гвоздь возле дверей, Иван Васильевич достал с полки рыжий портфель, вытряхнул из него кучу бумаг и стал быстро их сортировать, раскладывать.

Федя вгляделся в лицо отца. Оно потемнело и осунулось. Глаза казались большими, губы сурово сжаты. А на лбу – морщины.

– Что еще случилось? – тревожно спросила Александра Максимовна.

– Да-да… случилось, – пробегая глазами бумажку за бумажкой, ответил отец. Потом он словно очнулся: – А, Саша… Ты что? С ужином возишься? Не до ужина сейчас… Помоги-ка мне.

Иван Васильевич собрал со стола отложенные бумаги и целой охапкой понес их к печке.

– Теперь еще и казаки нагрянули… По всем поселкам шарят. Могут и к нам явиться. Все эти бумаги надо сжечь до единой… Люди пострадают, – услышал Федя приглушенный голос отца. Сын так и стоял возле стены, широко раскрыв глаза.

Отец подносил каждую бумажку к огню, вспыхивало яркое пламя, бумажка корчилась, превращалась в черный пепел.

Когда сгорела последняя бумажка, мать открыла заслонку, замела заячьей лапкой пепел в загнетку и перемешала с золой. А на огонь поставила чугунок и подбросила щепы.

– Вот и все, – проходя мимо Феди к рукомойнику, отец пошутил: – Что нос повесил, герой? Мы еще повоюем! Придет и на нашу улицу праздник!

– А с тем как? – озабоченно кивнула головой Александра Максимовна на входную дверь.

– Да-а, это на огне не спалишь… Будем надеяться, что не догадаются искать на самом виду. Идем-ка…

Они вышли в сени. Там, за дверью, стоял огромный сундук, окованный железом. В него складывали старые шубейки, ботинки, пиджаки – все, что уже и носить нельзя и выбросить жаль: авось пригодится в хозяйстве. Туда же на лето складывали пимы, пересыпанные нюхательным табаком, чтобы не съела моль.

Федя видел, как мать зачем-то взяла половичок и постелила на крышку сундука, а сверху нагромоздила перевернутые ведра, туески, горшки, словно сундук стоял там для просушки кухонной утвари.

«Что они там делают?» – с недоумением подумал Федя. И вовсе было непонятно, почему отец сказал матери:

– Какая ты догадливая… А теперь и перекусить можно.

Проснулись младшие ребята. Лишь маленький Миша продолжал крепко спать, раскинув ручонки.

– Папа пришел! Папа! – обрадовались Марийка с Сережей, вскакивая с постелей.

– Вот они, грузди! – Иван Васильевич широко раскинул руки, подхватил ребят и начал кружить по комнате, приговаривая: – Сели-сели в карусели и пое-ха-ли…

– Не до вас папке. Устал он, идите спать, – строго прикрикнула на ребят Александра Максимовна.

– Не сердись, рано еще им знать про наши беды.

– Ужин остынет.

– Будете со мной ужинать? – обратился Иван Васильевич ко всему семейству.

– Будем, будем.

За окном стояла черная предрассветная темнота. Чуть накрапывал дождь.

„Куда увели папку?..“

Крепко спится перед рассветом. На широкой деревянной кровати посапывали ребята. Засыпая, Федя слышал, как отец, лежа в постели, рассказывал матери шепотом что-то про аресты и обыски. Слышал, как вздохнула мать, перевернулся на другой бок и заснул.

Разбудил его громкий стук в дверь. Кто-то ударил по окнам, зазвенели и посыпались стекла. С улицы донеслись крики, ругань.

Отец метнулся с постели и, одеваясь на ходу, кинулся к двери.

– Ма-ам, страшно, – заплакали перепуганные Марийка с Сережей.

– Не бойтесь… Ничего не бойтесь, я с вами, – пыталась успокаивать их Александра Максимовна. Губы у нее дрожали.

Выставив вместе с петлями двери, в дом ворвались вооруженные люди, белочехи и казаки. Остальные заглядывали с улицы в разбитые окна.

Из-за косяка сеней то и дело высовывался бывший околоточный надзиратель Мошкин. При Советской власти он сменил мундир на незаметный серый пиджак и при встречах с Кущенко старался улизнуть куда-нибудь в переулок. Теперь не трудно было догадаться, что ночной налет не обошелся без его участия.

– Вот где он! – окружили налетчики Ивана Васильевича.

– Где же мне ночью быть, как не дома? – усмехнулся Кущенко. Он стоял босиком в серой косоворотке и казался спокойным.

Федя прижался к отцу и обхватил его руками, словно хотел защитить от врагов.

– Ты Кущенко? – вплотную подступая, рявкнул старый подхорунжий.

– Именем закона ты арестован!

– Какого закона? – с усмешкой спросил Иван Васильевич.

– Не рассуждать! – еще громче рявкнул казак, который, очевидно, был здесь за старшего. – Сдать оружие и документы Совдепа!

– Документы я дома не храню. А оружие… Отойди-ка, Федор, – отстранил он мальчика, сам направился из кухни в горницу.

– Куда?! – кинулся за ним подхорунжий.

– Не бойтесь, не сбегу, – обернулся в дверях горницы Кущенко. – Там у меня оружие.

Мать сидела на кровати, прижимая к себе детей. Иван Васильевич наклонился к жене:

– Береги детей. Я вернусь, – шепнул он, доставая наган. Федя ни разу не видел, чтобы отец прятал под подушкой оружие.

– Возьмите, больше у меня ничего нет.

– А мы проверим, есть али нету, – осмелел Мошкин, вылезая из сеней.

– Пусть одевается, – буркнул подхорунжий. Он рассматривал на стене семейные фотографии. Остальные бесцельно толкались по всему дому в ожидании дальнейших распоряжений. Глухо звякали о пол, о косяки казачьи шашки.

– Одевайся! Понял? – угодливо подхватил Мошкин.

– Понял… Пока люди неглупым считают…

– Ты у меня поогрызайся! Живо шевелись! – подхорунжий со злостью выругался.

– Вот что, господа. Вы не на улице, не в кабаке, а у меня в доме. Прошу вас вести себя как следует и не выражаться. Здесь женщина, дети. Если пришли по делу, выполняйте, что вам приказано. Слышите, вы?! – говорил Иван Васильевич спокойно, но резко.

Налетчики на минуту даже растерялись, смолкли. Они не ожидали такого.

Кущенко прошел в горницу, простился с женой, с детьми и двинулся к выходу.

– Ведите, куда велено, я – готов…

– Может, связать, Матвей Кузьмич? – подскочил к подхорунжему бывший околоточный, вытаскивая из кармана сыромятный ремень.

Кущенко отстранил его с дороги и первым вышел из дверей. Налетчики двинулись за ним. Мошкин остановился, что-то подумал, махнул рукой и вышел последним.

Федя с матерью долго смотрели вслед. Отец шел с непокрытой высоко поднятой головой, зажав кепку в руке. Впереди, по бокам и позади шли казаки и белочехи. Бывший околоточный замыкал шествие.

«Куда увели? Зачем? И почему отец так спешил уйти из дома? Ведь его не торопили…» – раздумывал мальчик, глядя в синеву рассвета.

– Что же будет? Чем все кончится? – шептала мать, укладывая в постель перепуганных ребят. Потом взяла Мишу на руки и села на лавку возле разбитого окна. Она не плакала. Лицо ее казалось каменным.

Сундук в сенях…

Как только конвой скрылся за углом, к дому пробрались друзья Ивана Васильевича – заводской коновозчик и кузнец Степан.

– Вы тут живы? – окликнул Аким Иванович, озираясь по сторонам.

– Мы-то живы. А самого увели…

– Видели… Сегодня многих увели. Обыскивали?

– Не успели…

– Значит, не все потеряно, – подбодрил Аким Иванович. – Степан, слетай-ка давай. Да посторожись, могут еще явиться…

Кузнец ушел. Мать коротко рассказала обо всем, что произошло на рассвете. Коновозчик угрюмо слушал и молчал.

Степан вернулся быстро с лошадью, запряженной в глубокую телегу. В таких телегах обычно возили сыпучие клади.

Мать засветила лампу, с которой обычно лазили в подпол за овощами и квасом, и поспешно вышла в сени.

– Подсобите-ка мне, мужики.

Федя видел, как были сняты с сундука ведра и горшки. А дядя Аким со Степаном приподняли тяжелую крышку и стали доставать со дна сундука, из-под вороха тряпья, винтовки. Мать быстро заворачивала каждую из них в старую одежду.

Степан укладывал оружие в телегу.

– Надо поглядеть, чтобы какой недобрый человек врасплох не захватил.

– Я послежу, мама! – с готовностью вызвался Федя.

– Беги, сынок. Да гляди, не зазевайся. Если эти изверги еще появятся, упредишь.

С перекрестка видны обе улицы. Кроме коров, которых хозяйки отправляли на пастбище, – никого. Над крышами домов подымались голубоватые дымки. Первый летний день обещал быть погожим.

Чтобы не так заметно было, что он на карауле, Федя принялся играть в ножик. А сам то и дело подбегал к воротам и заглядывал в дырку возле скобы.

Во дворе все еще возились возле телеги. Мать носила дрова из-под сарая, дядя Аким складывал их на воз.

«Ну и сундук! – удивлялся Федя, оглядывая улицу. – Кабы знать раньше, когда играли в красногвардейцев, – взял бы себе одну. Командир все-таки…»

Размечтался Федя и не сразу заметил, как из-за угла появились трое вооруженных. В одном Федя узнал подхорунжего, который приходил этой ночью за отцом. А с ним околоточный Мошкин и белочешский офицер.

Федя растерялся. Что делать? Бежать к воротам? Догадаются. Он принялся кидать камешки в крапиву возле огорода, искоса поглядывая на подходивших.

Как предупредить мать, дядю Акима, Степана?.. Наконец, он сообразил. Подбежав к окошку, Федя громко закричал, чтобы услышали во дворе:

– Эй вы, Марийка, Сережка! Сидите и не выглядывайте! Скоро мама придет! – хотя брат и сестра не показывались вовсе, наревелись на рассвете с перепуга и уснули.

А трое уже подошли к перекрестку и почти возле самых окон остановились закурить.

– Матери-то, говоришь, дома нету? – спросил Мошкин, услышав Федин крик.

– Нету, господин околоточный надзиратель! – громко ответил Федя. – Папку пошла искать…

– Гм… Папку искать? Пущай поищет… – они о чем-то поговорили между собой и разошлись в разные стороны. Офицер направился к станции, Мошкин, покручивая ус, зашагал к своему дому, а подхорунжий пошел вдоль улицы.

Когда все трое скрылись из вида, Федя открыл калитку, нагруженная телега, выглядела возом наколотых дров, перевязанных веревкой, чтобы не рассыпались. Мать стояла на крыльце, прижав руки к груди. Степан сидел на возу, а дядя Аким словно застыл возле телеги. Все смотрели на Федю.

– Казак и околоточный подходили… Ушли, – еле выговорил он.

– Слышали мы… – прошептала мать. – Погодите чуток, мужики, пусть сосед угомонится. Мимо него ехать, еще прицепится.

– Э, Максимовна, бог не выдаст, свинья не съест. Степан, трогай! – коновозчик открыл ворота, и воз выкатился на улицу.

Федя прошел в горницу, посмотрел на спящих ребят, на разбитые окна, на отцовскую трубку, забытую на столе, и ему стало так горько и тоскливо. Он вышел в сени, сел на крышку опустевшего сундука и заплакал, вздрагивая всем телом.

Поджаристый калачик

Долго плакал Федя и не слышал, как подошла мать. Только почувствовал на своей щеке ее теплую ладонь.

– Что ты, сынок? Не пристало нам слезы лить. Ну, будет, будет, хлопец.

При слове «хлопец» Федя заплакал навзрыд. Мама никогда не называла его «хлопцем»…

Александра Максимовна обняла сына и принялась покачивать его, как маленького.

– Поплакал и хватит. Умойся холодной водичкой и подсоби мне. Отец там поди голодный…

Последние слова матери заставили его подняться. Все еще всхлипывая, он принялся за свои утренние дела: наколол щепы на растопку, принес на коромысле воды из колодца. Потом спустился в подпол, достал картошки и задвинул чугунок к самому пламени.

На печи, возле трубы, стояла закрытая шубой глиняная квашонка. Для нее мать выскребла в сусеке всю муку. Александра Максимовна то и дело поднималась на приступку и стучала по квашне пальцами, чтобы узнать, докуда поднялось тесто. И поминутно заглядывала в окно. При виде подходившего коновозчика кинулась ему навстречу.

– Все в порядке. Захоронили, что ни одна собака не сыщет, – ответил Аким Иванович на ее немой вопрос. – А у тебя как дела?

Вместо ответа Александра Максимовна сняла с печи квашню и выкатала на столешницу подошедшее тесто.

– Ладно. Теперь крути калачи, – коновозчик уселся на лавку.

Когда калачи были готовы, Аким Иванович оторвал от газеты узенькую полоску и мелкими буквами старательно вывел на ней несколько слов химическим карандашом. Затем скатал бумажку в тугую трубочку.

– Вот, – закатай в калач, в тесто прямо. Пусть знает, что из сундука все вывезли и спрятали. Чтобы там на допросе у них на крючок не попался. Готово? Посади этот калачик поближе к загнете, к жару, чтобы поприметнее был. Да гляди, не перепутай.

Мать все делала, как подсказывал Аким Иванович.

– Теперь подумаем, кого к Ивану послать. Чтобы ловчее получилось, без ошибки, – задумчиво проговорил Аким Иванович, когда румяные калачи «отдыхали» на хлебной скатерти. Калач с запиской был зажаристым, с коричневой аппетитной корочкой.

– Я пойду, кто же больше? Вам нельзя, заберут, скажут заодно с ним. А жене сподручнее, – и мать стала поспешно доставать из комода кофту и платок.

– Не спеши, Максимовна, как бы не сплоховать. Кто знает, что у них на уме: позубоскалят над тобой, а к нему не пропустят. И такое может быть…

– Пошлите меня к папке, – вызвался Федя. – Я ему про все и про винтовки расскажу…

– Тихо ты! – прицыкнул на него Аким Иванович. – Прыткий больно. Забудь о том, что видел. – А что, Максимовна, – вдруг оживился он, – парень-то дело говорит. Пошлем-ка его.

– Федюньку?! – испугалась мать. – Да ведь мальчонка…

– В том-то и дело, что мальчонка. С него и спрос невелик: на свиданку пришел к отцу. А парень он смекалистый…

– Ладно, иди, Федюня. Тебе, пожалуй, и правда ловчее будет. Выручай, хлопец, – тихо сказала мать. И Феде захотелось поскорее увидеть отца.

В чистую скатерку были сложены еще теплые калачи. Туда же мать сунула пару белья, полотенце, мыло и трубку.

Федя с узелком в руках бросился к двери.

– Стой-ка, суета, – задержал его Аким Иванович. – А куда идешь? То-то и оно. Запомни: в номера Дядина. Туда всех арестованных сгоняют. Я узнавал.

– Кланяйся, да скажи, чтобы о нас не беспокоился. Иди, сынок. И не забудь, пусть самый приметный калачик сперва разламывает, – наказывала мать.

– Ладно, скажу…

Из разбитого окна вслед Феде смотрели притихшие Марийка и Сережа.

В камере с отцом

Возле лучшей в городе двухэтажной гостиницы, содержателем которой был известный богач Дядин, толпился народ. Многие держали в руках свертки. По грустным заплаканным лицам было видно, что они пережили тревожную ночь и теперь томились, чтобы передать родным еду и вещи.

Другие пришли просто поглазеть, с любопытством встречая и провожая каждого вооруженного белочеха или казака.

Около двери стояла девушка в белой, кружевной косынке с бледным и грустным лицом. Федя встал рядом с нею.

– Барышня может войти, – пригласил ее молодой офицер, открывая двери. – Вам разрешено свидание с братом. – Офицер козырнул и улыбнулся. Очевидно, они знали друг друга раньше.

– Благодарю вас, – тихо промолвила девушка, поднимаясь по ступенькам. Федя двинулся за нею.

– Тетенька, проведите меня. Будто я с вами, – шепнул он, дотрагиваясь до ее руки в длинной до локтя перчатке.

– А ты куда? – строго окликнул часовой.

– Я… я с ними, – соврал Федя и поспешно юркнул в дверь.

Часовой посмотрел ему вслед и махнул рукой.

В коридоре гостиницы сидел за столом пожилой казак и торопливо жевал белый хлеб с колбасой, запивая молоком из кружки.

Девушка нерешительно остановилась перед ним.

– К кому, барышня? – отрывисто спросил казак, продолжая жевать.

Она назвала фамилию брата.

– А я к Кущенко… К Ивану Васильевичу, – добавил Федя.

– Выкладывайте, – буркнул казак, показывая на свертки. Он допил молоко, сунул кружку в стол и принялся перетрясать принесенные вещи. Особенно тщательно проверял одежду, прощупывал каждый шов, обшлага, воротники.

– Тэк-с… Это не положено, – отодвинул он из свертка девушки катушку ниток с воткнутой иглой. – Книжку тоже заберите, ни к чему. А еду можно. Эй, отвести барышню в десятую! А у тебя что?

– Калачики… папке принес.

Казак развернул полотенце, покрутил мыло, проткнул его в нескольких местах шилом и отложил в сторону. Долго вертел трубку, заглядывая в нее, дул, царапал ногтем. Но когда взялся за калач, Федя затаил дыхание.

– Щас проверим, что ты принес отцу, проверим, – после обеда у казака было шутливое настроение. Он осмотрел со всех сторон калач, помял, понюхал и начал щипать на мелкие кусочки.

Федя напряженно смотрел на его руки. А казак уже взялся за второй… Он не спешил, словно эта работа доставляла ему удовольствие. Поджаристый калач с запиской лежал внизу.

– Посмотрим… посмотрим… А ты чего уставился? Не бойся, тебя не посадим. Подрасти сперва…

Казаку, видать, надоело это кропотливое занятие. Третий калач он повертел в руках, разломил пополам, посмотрел обе половинки и их переломил.

– Забирай свои куски. Эй, отвести в двадцатую!

Часовой повел Федю по усеянному обгорелыми спичками и окурками коридору, куда выходили двери комнатушек-номеров. Все они стали арестантскими камерами.

Казак подошел к одной из них и загремел ключами.

– Сейчас… сейчас… – шептал Федя. Он не увидел отца, лишь почувствовал, как знакомые сильные руки подхватили его, оторвали от пола, взметнули вверх.

– Федюня! Сынок! Ты как сюда пробрался? Молодец хлопец, ай, молодец, – приговаривал Иван Васильевич, не выпуская сына. – Как вы там?.. Тихо, часовой… – услышал Федя шепот отца.

Он глянул на дверь и обомлел. Навалившись на косяк, возле двери стоял провожатый. Похоже он и не собирался уходить.

«Как же теперь с калачиком? С запиской?» – мучительно думал мальчик. Он уже не слышал, о чем спрашивал отец…

– Ковалев, открой двадцать первую! – донеслось из коридора. Часовой вышел из камеры и замкнул дверь. Все складывалось удачно.

– Федор, у нас после меня кто-нибудь был? Только говори тихо, уши кругом.

– Ага, были… – так же шепотом сообщил Федя и невпопад добавил: – А я знаю, что лежало в сундуке! Винтовки…

– Где они? – руки, державшие сына, дрогнули.

– Увезли на телеге.

– Кто увез?!

– Дядя Аким и дядя Степан.

– Фу-у, напугал же ты меня. Так бы сразу и сказал, – отец выпустил сына и вытер платком вспотевший лоб.

– В калачике записка, ищи. Там про все сказано, – шептал Федя.

– Кусков-то сколько! Вроде милостыню собирал, – отец разламывал куски поджаристого калача.

Иван Васильевич быстро разыскал записку, прочел ее, сунул в рот и начал жевать.

Когда вернулся часовой, отец с сыном старательно ели хлеб, запивая водой из железной кружки.

Казак решил, что здесь ничего недозволенного нет и снова ушел.

– Как же тебе удалось пройти?

Федя начал торопливо рассказывать со всеми подробностями, стараясь не упустить ничего.

Иван Васильевич слушал и гладил сына по голове. Он сидел на столе, Федя примостился рядом на единственной табуретке, обняв колени отца.

– Обрадовал ты меня, сынок. Теперь я знаю, как с ними разговаривать… Я и не заметил, как ты стал совсем большим…

Он осторожно снял руки сына и начал ходить по камере. Ходил и о чем-то думал. Федя молча смотрел на отца. Как он постарел за эти несколько часов! А в волосах, возле висков, появилась седина.

– Папа, ты ведь никого не убил, не ограбил. Правда? – наконец не выдержал Федя.

– Правда.

– Все говорят и дядя Аким, и соседи: «У тебя отец хороший человек, добрый»… Да я и сам знаю. За что же тебя посадили?

– Вон ты о чем, – Кущенко вновь заходил из угла в угол. Потом подошел к сыну, взял его за плечи и, глядя прямо в глаза, заговорил:

– Запомни, хлопец, добрый я не для всех. С другом, с бедным человеком последний кусок разделю пополам. Но враги от меня доброты не дождутся.

Иван Васильевич помолчал, подумал и заговорил еще тише:

– За что, спрашиваешь?.. За то, чтобы всем бедным людям хорошо жилось. За нашу народную Советскую власть, сынок. Много наших товарищей погибло в тюрьмах за правду. А теперь, когда она завоевана, враги решили ее отнять. Ничего у них не выйдет: всех не пересажают, не перебьют…

Отец пошарил в кармане пиджака, и Федя увидел у него на ладони самодельную зажигалку.

– Видишь? Это мне чешский солдат сегодня во время ареста дал, когда из дома выходили. В сенях темно, он и сунул мне в карман. Даже руку незаметно пожал.

Иван Васильевич набил трубку, раскурил ее от зажигалки. Подержал подарок на ладони и опустил в карман.

– До самой смерти буду хранить. И среди них есть у нас друзья. Весь трудовой мир с нами!.. А эти… – Иван Васильевич кивнул в сторону двери, – перед своей смертью бесятся. Но правда победит, рабочий человек станет хозяином жизни. Трудно тебе это понять, мал еще…

– Все понял, папа. Я давно все понял.

– Тогда запомни, хлопец. А когда вырастут Марийка, Сергей и Миша, расскажешь им. Договорились?

– Ты сам расскажешь. Ведь ты скоро вернешься?

– Конечно, скоро. Куда же я денусь? Это я так, на всякий случай… Мы с тобой еще на озеро поедем чебаков ловить. Во-от каких! Эх и заживем! – Иван Васильевич схватил сына в охапку и закружил по камере. – А теперь беги домой. Мать, наверно, все глаза на дорогу проглядела.

Иван Васильевич старался быть веселым, шутил. В коридоре послышался шум, затопали сапоги, защелкали замки. Кущенко постучал в дверь:

– Эй, где вы там? Откройте!

– Чего гремишь? – появился на пороге часовой.

– Выпустите хлопца. Домой ему пора.

– Не до вас, – буркнул казак, закрывая дверь. Иван Васильевич выглянул в окно. Лицо его нахмурилось.

– Верно, им не до нас. Делом заняты…

Федя забрался на подоконник. Народу на улице стало еще больше. К подъезду Дядинских номеров подвели целую партию арестованных мастеровых.

Долго по коридору топали сапоги, гремели замки, слышалась брань. Наконец, все угомонилось. Часовой вспомнил про мальчика.

– Выходи, кто тут лишний! – крикнул он, открывая двери камеры.

Федя бросился на шею отца.

– Я к тебе завтра снова приду. И послезавтра. Каждый день буду ходить, пока домой не вернешься, – шептал мальчик, глотая слезы.

– Конечно придешь. Я ждать буду, – Иван Васильевич прижал к себе сына и расцеловал в мокрые щеки. – Э, хлопец, а реветь не дело. Это девчачье занятие. Понятно? Ну, прощай. Федор…