332 500 произведений, 24 800 авторов.

Электронная библиотека книг » Николай Романов » Встреча с границей » Текст книги (страница 13)
Встреча с границей
  • Текст добавлен: 15 октября 2016, 06:44

Текст книги "Встреча с границей"


Автор книги: Николай Романов






сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 18 страниц)

Тогда Янис оборудовал кормушку для птиц вдали от заставы и почти ежедневно кое-что туда подбрасывал.

Сначала подлетали только «свои» и радостно галдели, должно быть вспоминая те счастливые времена, когда они получали свои порции еще тепленькими, прямо из рук повара. Потом начали приставать к ним и другие.

Несколько раз Янис брал меня с собой. Он весь сиял, когда к кормушке стремительно опускались стайки серых куропаток и невесть откуда появлялись красавцы фазаны.

– Люблю этих птиц! – шептал возбужденный Янис, сидя в укрытии. – Была бы моя власть – запретил бы на всей земле стрелять в них. А у кого охотничий зуд – пусть бьет волков, медведей, ястребов, ворон, сорок. Да мало ли хищников на белом свете!

После обеда Янис собрал со столов хлебные крошки, взял две порции (свою и мою) гречневой каши, позаимствовал кое-что у товарищей, смел под лошадиными кормушками насоренный овес и отправился на свой «птичий продпункт». Кто-то из ребят пошутил– вдогонку:

– Янис, горчицу забыл, без нее не примут твое довольствие.

На сей раз незримым спутником этого благотворительного рейда оказался Аверчук. Он подкараулил Ратниека за раздачей хлебных злаков, накричал на него и повел на заставу. Напрасно Янис доказывал, что гибнет птица, что в Латвии даже органы власти в таких случаях приходят птицам на помощь. Старшина был неумолим. Впрочем, я, кажется, уже говорил, что у него было в характере печатать плохие снимки даже с хороших негативов...

За последнее время ленинская комната больше напоминала канцелярию. Вот и сегодня. Старшина Аверчук сидел за столом, а перед ним с неизменной улыбкой стоял Янис Ратниек. Остальные свободные от наряда примостились на задних стульях.

– Я и говорю, – пошел старшина на третий круг, – сколько видел глупостей на свете, а такое – впервой. По радио слышали? На Черноморском побережье заморозки. Может, и туда Ратниеку податься со своей гречневой кашей? А? Птицы, видите ли. Да птицам на то и крылья даны, чтобы пищу себе искать.

Я недоуменно смотрю на Аверчука: зачем все это? Пограничники любят животных и птиц. На соседней заставе «воспитываются» дикие кабанята, потерянные матерью, еще на одной – зайчата-беляки. На Дальнем Востоке пограничники приручают медвежат. Кому мешали наши фазаны и куропатки?

А старшина распалялся все больше. Он чувствовал настроение солдат, его злила улыбка Яниса. Ну а что делать человеку, если у него так чисто на душе? Если он не чувствует за собой никакой вины? Что делать, если он просто не может не улыбаться, хотя и знает, что получит за это взыскание. Интересно, правда? Одни получают наказание за грубость, за пререкания, за разговорчики в строю, а Янис – за улыбку.

Так и есть, знакомая концовка. Рядового Ратниека на две недели лишают увольнения из расположения заставы.

В ленинской комнате заскрипели, задвигались стулья. Иванов-второй наклонился ко мне:

– Сегодня урожай на погорельцев: сначала я, теперь Янис. За кем из членов бюро очередь?

– Наверно, за мной.

Я подошел к Ратниеку, положил руку на его могучее плечо и увел во двор заставы.

Было уже совсем темно. Какая-то громоздкая птица пролетела низко над нами, салютуя Янису своими тяжелыми крыльями...

СТРЕЛЬБА ПО СВОИМ

История с Топором неожиданно вызвала бурю. Об этой истории кроме меня знали только Иванов-второй и Янис. Секретарь в то утро сразу согласился со мной.

– Решение верное, Коля-Николай. Надо перекинуть если не мостик, то хотя бы лесенку от него к нам. Шарахнуть по кумполу, как сам Топор говорит, никогда не поздно. Подожди докладывать старшине. Я посоветуюсь с начальником заставы. Думаю, поймет нас, одобрит.

Но секретарь замешкался, старшина узнал о нашем разговоре раньше, чем начальник заставы. И вот мы втроем вытянулись перед Аверчуком.

– Они, видите ли, сами решают, кого наказать, кого помиловать, как будто нет ни начальника заставы, ни старшины.

Причем в его устах это прозвучало так: «Как будто нет ни старшины, ни начальника заставы!» Затем пошли такие уплотнения, от которых мне становилось холодно.

– Ну, идите дальше. Зачем, мол, нам нужен старшина, начальник заставы, комендант, начальник отряда? Голосните: когда и сколько высылать нарядов на границу, кого назначать старшими. Задерживать нарушителя тоже не спешите. Сначала поагитируйте, пристыдите. Что, мол, ты, дорогой, собираешься делать? Мы же можем тебя в тюрьму посадить. А у тебя небось жена, детишки?

Аверчук торжественно улыбнулся.

– Чувствую, о чем вы сейчас думаете: откуда старшина узнал о наших проделках? А я знаю не только, о чем вы говорите, а и что видите во сне. Семь лет сверхсрочной службы! Понятно?..

На этот раз знакомой концовки не последовало. Зато вечером Иванов-второй, Янис, Топор и я стояли перед начальником заставы. Аверчук постарался. Теперь наш проступок оценивался уже с коэффициентом усиления: «Круговая порука!» Майор был так рассержен, что не захотел даже выслушать нас.

Старшина тяжелым почерком внес в служебные карточки – мою и Потехина: «Трое суток ареста». Иванов-второй и Янис на месяц лишались увольнения из расположения заставы.

Когда остались вдвоем, секретарь буркнул:

– По своим стреляют! – Взмахнул было правой рукой и поморщился от боли. После падения в манеже рука не сгибалась.

Я ругал старшину про себя: «Бурбон! Мы же тебе, тебе хотели помочь, а ты на нас же и кидаешься. Чтобы я еще хоть раз сунулся в такие дела. Все! Хватит! Что мне, больше других надо? Никто здесь не нуждается в твоей инициативе, в твоих предложениях, советах, рядовой Иванов. Здесь думать запрещено. И вообще, все наши мечты лопнули, как детский шар».

Я не пошел на ужин. Бесцельно бродил из угла в угол. Остановился у пирамиды с оружием. Вспомнил, как капитан Смирнов вручал нам это оружие. Вспомнил письмо к нему, наше торжественное обещание хранить боевые традиции девятой пограничной заставы. И вот...

Вынул свой автомат. Протирал я его сегодня или нет?..

За спиной кто-то остановился. Наверное, Янис. Сейчас участливо посмотрит в глаза и скажет: «Крепись, парень, выдержка нужна не только при подъеме в горы».

Нет. Оказывается, Топор. Неужто тоже пришел выразить соболезнование? Или воздвигнуть еще один небоскреб, благо повод есть?

– Ты откуда родом? – некстати и как-то непривычно мягко спросил он.

– Из Ивановской области.

– А я из Владимирской. Из-под Суздаля. Почти земляки.

– Не почти, а чистокровные. Когда-то наше село было Суздальского уезда.

– Вот так раз! – Мне показалось, что на лицо Топора набежало некое подобие улыбки. – Почему не доложил тогда? Побоялся, что тебе попадет, как старшему?

– Пошел ты к черту! По себе судишь?

Странно, что Топор не бабахнул из своей тяжелой гаубицы. Он постоял, помолчал и ушел.

А через несколько дней снова подсел ко мне.

– Не обижайся. Я опять буду спрашивать. Зачем секретарю и Ратниеку рассказал? Чтобы меня на собрании проработать? Так?

– Нет, не так.

Я чувствовал, что Потехин не понимает меня. В самом деле, чего проще: пришел, доложил и спи спокойно. Машина раскрутится сама: разнос в канцелярии, взыскание, карикатура в газете, ярлык. Ярлык, правда, ему уже приклеили. Сначала называли за глаза, а теперь – в открытую. Кому придет в голову принимать удар на себя из-за какого-то Топора? Но все-таки он решил проверить.

– Пожалел, да?

– Нет. Жалеют слабых. Ты не слабый, ты двуликий. Не верю, чтобы человек мог родиться таким хамом. Понимаешь, не верю! Что-то в тебе чужое, наносное.

Потехин долго раскуривал сигарету. Поискал, куда бросить обгорелую спичку, сунул снова в коробок. И опять как-то некстати спросил:

– У тебя родители что делают?

– Мать в колхозе, а отец с сорок пятого в немецкой земле.

– Извини...

И я впервые увидел глаза Потехина: большие, карие, сейчас повлажневшие, словно только что умытые. И губы как губы – тонкие, бледноватые. Нижнюю он сейчас прикусил, как делают, когда хотят заглушить какую-то острую боль.

– Моего отца не брали в армию, мешала какая-то броня военного завода...

Потехин посмотрел на меня и, убедившись, что я слушаю, начал рассказ об отце. Броня была крепкая, мог всю войну пробыть в тылу. Но, когда пушки загремели под Сталинградом, не выдержал, разбронировался – и прямо со своим танком на фронт. Но провоевал недолго. Во втором же бою в башню угодила стальная болванка. Тяжело раненных и контуженных членов экипажа гитлеровцы взяли в плен.

Война для отца кончилась. Начались страдания. Сначала направили в Рур на металлургический завод. Тут были и русские, и поляки, и французы, и итальянцы. Но как эсэсовцы ни тасовали национальности, узники находили общий язык. На заводе появились брак, поломки, простои. Отца Потехина загнали в подземный концлагерь. На глубину четырехсот метров. Здесь шло строительство какого-то сверхсекретного объекта. Отсюда уже не переводили, а уносили вперед ногами.

Извлекли пленников из подземелья войска союзников, подлечили и направили в группы перемещенных лиц...

Земляк прикусил нижнюю губу до крови, но, видимо, не замечал этого. Казалось, что сейчас он уже и меня не видел...

Долго отец Потехина добирался до родной земли. Но и здесь не кончились страдания. Вызовы, допросы, следствия, Кому-то непременно хотелось сделать его предателем. Отец потратил годы, чтобы найти свидетелей, реабилитировать себя. Долго искал Кирилла из Свердловска, бывшего командира танка. И все-таки нашел. Правда, не его, а родных. Сам Кирилл числился без вести пропавшим. Затем стал разыскивать Михалыча из Владивостока, бывшего водителя танка. Михалыч свидетельствовал, что не они сдались в плен, а танк сам увез их полумертвых к немцам. А дальше? Дальше и он ничего не знал. Очнулся в каком-то лагере на территории Польши. Из лагеря удалось бежать к партизанам.

Потом началась переписка с французом Деффер, итальянцем Фабрини, поляком Урбановичем, друзьями по подземному концлагерю.

– Отца реабилитировали. А на третий день после этого известия он умер...

Потехин помолчал. Затем начал рассказывать о себе.

– В институт не приняли, хотя на вступительных экзаменах набрал двадцать очков из двадцати возможных. Не, знаю, вероятно, тут не было злого умысла. Но теперь мне во всем мерещилась чудовищная несправедливость. Не только отца, но и меня хотели унизить, в моей душе будто выжгли печать, которой клеймятся люди второго сорта. Казалось, что и товарищи изменили отношение ко мне. Внешне – нет. Но я старался прочесть отчужденность в их глазах, искал и не находил прежней дружеской теплоты в их голосах. Я не завидовал, что они стали студентами, но только еще острее чувствовал свою никчемность в этой жизни. А иногда думал: не уйти ли из нее вслед за отцом?..

Потехин расплакался. И было тяжело видеть этого нелюдимого грубого парня с залитым слезами лицом. Он отвернулся, долго всхлипывал. Но не уходил. Хотел что-то еще сказать, но не решался, боролся сам с собой. Вмешиваться в эту борьбу не было смысла: он должен выиграть ее сам.

– Одному тебе говорю об этом. И даю слово – такие мысли никогда не повторятся! Веришь?..

– Вот моя рука, Яша!

Я почувствовал, как ослабла его ладонь, ослаб он весь, услышав свое имя вместо клички...

* * *

Разговор с Потехиным только на время отвлек меня от собственной боли. Со вторника жду отправки на «губу». А сегодня суббота. И попутный транспорт был. Не мог же старшина забыть о таком деле. Не выдержал, пошел к майору Козлову.

– Не терпится побывать на гауптвахте? Не буду приводить в исполнение. Довольны?

– Вам виднее, – отчужденно проговорил я.

– Нам-то видно, а вот вы ничего не поняли. Сказано было не очень строго, и мне показалось, что начальник заставы хочет продолжить разговор. Но в канцелярию вошел Аверчук, и меня отпустили.

– Ты чего загрустил? – спросил Янис, застав меня за вычерчиванием невидимых узоров на стекле. – Знаешь, что вечером выступает отрядная самодеятельность?

– Слышал.

– В колхозном клубе. Для нас и сельской молодежи. Это так говорится, для сельской молодежи, а там и стар, и млад. Программа солидная...

Янис был рад возможности представить самодеятельность: в бюро он ведал культурно-массовой работой. Что-то он говорил еще, но я уже не слушал. «Никуда я не пойду, – казнил я себя. – Не до веселья! Попробуй всунь тебе балалайку в руки, когда на душе кошки скребут. Только еще больше расстроишься».

И после ужина я завалился на круглый, туго набитый матрац, чтобы побыть наедине со своими мыслями.

Перед самым отбоем подошел сосед по койке и положил на мою расслабленную думами физиономию записочку. Я хотел выругаться, но тут меня точно кто кольнул. Развернул, прочитал:

«Приятных сновидений!

Люба».

Я влез в сапоги, как по тревоге, и ринулся к клубу. Вдали еще можно было рассмотреть мигающие красные огоньки стопсигналов автомашин. Это участники самодеятельности выезжали на шоссе.

СНОВА ДВА ПИСЬМА

В мой выходной от нарядов день я получил опять два письма. Можно читать и перечитывать хоть тысячу раз. Затаив дыхание, распечатываю конверт.

«...........!

Хоть бы написал, что тебе приснилось в тот вечер. Спасибо Стручкову, или Стручку, как вы его звали в Володятине. Это он сообщил, что ты «мнешь ухо». Представь, узнал, пригласил танцевать и весь вечер крутился около меня. Вот так. Не пошла сама искать – и не встретились.

Люба».

Когда я прочитал письмо, мне пришла одна-единственная мысль: «Ну зачем же бить лежачего?» А потом стал ругать себя: «Идиот! Осел! Тупица!..»

– Иванов, что с тобой?!

Надо мной стоял старшина Аверчук. Я поднялся.

– Ничего особенного.

– Людей перестал замечать. – Под людьми надо было, конечно, иметь в виду «начальство». – Третий раз мимо прохожу. О легкой жизни мечтаешь?

– Нет.

– О чем же?

– Обо всем, кроме легкой жизни.

– О девках, значит?

– Возможно, и о них, – выпалил я, уже не соображая, что говорю.

– У тебя что, выходной сегодня?

– Так точно!

– Оно и видно – чепуху мелешь. И кто это придумал давать пограничнику выходные дни среди недели? Пойдем на склад, поможешь с имуществом разобраться.

Я был рад любому заданию, лишь бы не оставаться наедине с самим собой...

Пограничники заставы вещевой склад старались обходить. Сюда Аверчук частенько вызывал на «индивидуальные беседы». Но я был здесь впервые и сейчас не без любопытства рассматривал владения старшины. Кругом царил идеальный порядок. Одна стена была занята стеллажами, разбитыми на отдельные секции. Здесь высились стопки хорошо отстиранного солдатского белья. Около другой стены аккуратно – воротник к воротнику – развешены шинели, ватники, плащи. Заботливо сложено не только новое обмундирование, но и подменное, видимо выслужившее все свои законные сроки. Вверху, под самым потолком, висели полушубки, валенки и еще что-то завернутое в бумагу. На нижних полках, как на витрине, стояла кожаная обувь. Все стеллажи полузадернуты чистыми, отглаженными простынями.

Рабочий стол накрыт листом цветной бумаги и придавлен толстым стеклом. На столе лежал журнал, видимо, для учета вещевого имущества, и тоже обернутый цветной бумагой. Одним словом, я не знал, что можно бы изменить или добавить к царившему здесь порядку. Но старшина нашел.

– Надо все белье разложить по ростовкам и закрепить персонально за каждым. Разве это порядок, когда в баню навалом выдаем – кому что подойдет. Ить одно дело Ратниек, другое – Гали. У одного кальсоны до колен, точно трусики, у другого – пояс до подмышек, хоть ты его бабьими ленточками на плечах закрепляй. Для Ратниека я специальную ростовку в отряде выхлопотал, безномерную.

Я отыскивал на поясках кальсон и на подолах рубах грубоватые, разошедшиеся от стирки черные интендантские клейма с указанием ростовок и раскладывал белье по квадратным секциям стеллажей. А старшина химическим карандашом надписывал бирки:

«1-й рост – Галинин», «3-й рост – Иванов, Иванов-второй, Лягутин», «4-й рост – Потехин».

Он уже на память знал ростовку каждого солдата. Только над фамилией Стручкова задумался. Наконец вписал самый большой размер, а вслух сказал:

– Черт с ним, пусть ходит, как Тарас Бульба.

Вскоре все секции были заполнены и расписаны, как в образцовом промтоварном магазине. Мне стало грустно. Что бы Аверчуку заинтересоваться и самим человеком, а не только его ростовкой?

Старшина точно подслушал мои не слишком-то почтительные мысли и вместо благодарности угрюмо буркнул:

– Иди потренируйся из карабина. Нечего баклуши бить.

Только вечером вспомнил про второе письмо. Оно было от ефрейтора запаса Железняка, как он сам себя величал. Я торопливо разорвал конверт.

«30 декабря 1963 г.

город Будущего.

Дорогой мой Рядовой!

Извини, что задержался с письмом. Вначале мои перспективы были устланы такими же туманностями, как Млечный Путь над нашей Висячей скалой...

Эх, надо бы небольшое вступление, да, наверно, и так поймешь. Тебе не надо рассказывать, что все мои думы были связаны с родным заводом, где я познал цену первым радостям и первым мозолям. А поехал после увольнения в целинный совхоз «Пограничник». Я подумал, а почему бы и мне не откликнуться на призыв партии? Может, это немножко громко, но, поверь, от души. А тут еще... Да ты знаешь, что было еще...

Конечно, в наше время, когда здесь работают тысячи парней и девушек, это уж не ахти какой подвиг. Но ты войди в положение человека, который проса от овса не отличит и вдруг является в роли «покорителя» целины. К тому же все ехали организованно, с удобствами и даже с деньгами, а я один. А здесь, оказывается, только с организованными массами разговаривают. Вот уж никогда не думал, что бюрократы даже на целине успели корни пустить. Кстати, кадрами занимается здесь некто Беда. Какая благозвучная фамилия! Его все зовут «Беда в очках» (близорук), а я – «Беда со стеклышками». Так мне больше нравится. И знаешь, что помогло? Почетная грамота. Иначе эта «Беда в очках» повернула бы меня «кругом».

Впрочем, это уже область прошлого. А теперь слушай, что в настоящем. Я комбайнер!.. Ремонтируем и попутно изучаем эти степные красавцы. Эх и изголодались руки по рабочему инструменту! Я часто думаю о том времени, когда в эти края потянутся люди из больших и шумных городов, чтобы вдоволь насладиться тишиной, чистым, точно родниковая вода, небом и физической усталостью.

А пока что здесь еще очень большая нужда в рабочих руках, причем в руках легких, умных, трудолюбивых. Могу похвастать: мои руки признаны «золотыми». Это сказал заведующий ремонтными мастерскими Изя Топп. Хороший парень. Мы зовем его Изотоп. Короче и современней. Недавно он сделал меня чем-то вроде маленького начальника, а если поточнее – помощником у маленького начальника. Возглавляю группу учеников из пяти человек.

Словом, комбайн я освою, будь спокоен. А вот как убирать буду? Потихоньку от всех посещаю агрономический кружок и уже теоретически кое-что постиг. Но, мне думается, теоретически научиться сеять или убирать пшеницу – все равно что теоретически пообедать.

А теперь хочу покаяться. Перед отъездом, ища место, куда подсунуть записку, нашел в тумбочке твой блокнот, переписал из него два стихотворения и послал в редакцию, потому что не надеюсь на твою сознательность. Вот так. Благодарностей не принимаю. Любой бы на моем месте поступил точно так же. Обидно, что ты «...слышишь листьев торопливый шорох и дыханье белых парусов», но не замечаешь, не ценишь эти драгоценные лирические россыпи.

Ну, будь здоров, дружище! С кем-то ты сейчас посещаешь нашу Висячую скалу? Впрочем, под снегом она неинтересна и опасна!

Жду от тебя скорых вестей.

Ефрейтор запаса Железняк».

И сквозь морозные узоры оконного стекла я вдруг увидел... Алешу Железняка в заломленной набок зеленой фуражке. Его обступили ребята, хохочут. Наверное, рассказывают об очередном курьезе с кем-нибудь из сослуживцев... Как недостает здесь тебя, Алеша!

В СТРОЮ И ВНЕ СТРОЯ

Старшина Аверчук поднял всех рано. Некоторые солдаты только что пришли с границы и легли отдыхать. Обычно ранний подъем связывался с ожиданием начальства, и мы, готовясь к построению, стали драить на себе все, что хоть в какой-то степени могло блестеть.

Но на этот раз получилось не по-писаному. Начальство в лице офицера штаба отряда подполковника Зубашко – живого, энергичного, скупого на слова и расточительного на жесты – находилось уже в канцелярии.

– Буду проверять строевую подготовку. Но начнем не с построения. Почему? В строю люди как люди, а подай команду «Разойдись» – и кончился воинский порядок. Получается: строй – для начальства, остальное – для рядовых. Итак, о цели моего приезда никто не знает.

Но...

Но надо же было случиться, что именно в это время в канцелярии по каким-то делам находился Петька Стручков. Понятно, что через несколько минут уже всем было известно о замысле приезжего начальства...

Жизнь пограничной заставы, как электрический ток в проводах, не замирает ни на одну секунду. Не могла она остановиться и в это утро. Из комнаты службы по заранее расписанному графику высылались очередные наряды, принимались сигналы с границы, телефон пропускал через дрожащие мембраны снизу вверх и сверху вниз служебную информацию. После подъема – физзарядка, чистка лошадей, стрелковый тренаж, завтрак.

Правда, обычно мы поднимались и завтракали в разное время, в зависимости от ночного дежурства, ну а тут в столовую прошли строем и даже сделали лишний круг с песней.

Словом, экзамен вне строя мы выдержали. Да и в строю не подкачали, если не считать, что молодой и игривый пес опять ухватил Гали за пятки и положил в снег. Конечно, собака персонально к Архипу ничего не имела, а просто цеплялась за него, как за левофлангового.

Начальник заставы майор Козлов и всегда был напряженно собран, а сейчас вытянулся в струну. Голос его звенел. Команды были раздельными, четкими, призывными. Казалось, что даже зеленые силуэты безликих воинов сорвутся с фанерных щитов и встанут с нами в одну шеренгу. Мы еще ни разу не видели его таким подчеркнуто строгим и вместе с тем торжественно молодцеватым, точно он готовился к проведению праздничной церемонии.

Настроение майора передалось даже таким «косоногим», как Гали и Стручков. (Словечко «косоногие» было пущено Ивановым-вторым и с его легкой руки сразу вошло в обиход на заставе.) Мы перестраивались, сходились, расходились, равнялись, застывали неподвижно по команде «Смирно», поворачивались на месте, на ходу, держали равнение направо, налево, на середину. Промерзлая земля гулко отзывалась на стройную поступь наших ног.

Но вот последняя команда. Подполковник с чувством поблагодарил нас за отличную строевую подготовку, пожелал дальнейших успехов в учебе и обнадежил, что в проходящем смотре мы займем одно из первых мест в отряде.

Затем офицер штаба счел нужным особо отметить молодых: Иванова-второго, Лягутина и, к удивлению всех, Стручкова.

Петька позировал, словно перед кинокамерой. История должна знать своих героев!

Иванов-второй был бледен. Только я знал, чего ему стоило бодрое размахивание все еще не зажившей правой рукой. Секретарь наравне со всеми ходил в наряд, выполнял тяжелые хозяйственные работы. Причем после объявленного ему начальником заставы взыскания делал это с каким-то вызывающим ожесточением, точно радовался обжигающей боли в руке.

* * *

Предсказание офицера штаба сбылось. Примерно через неделю был получен приказ по отряду об итогах смотра строевой подготовки, где наша застава именовалась лучшей. В этом же приказе майору Козлову и старшине Аверчуку объявлялась благодарность.

Приказ перед строем зачитал начальник заставы. Читал он четко, отрывисто, точно подавал строевые команды. Затем с минуту выждал, чтобы перечисленные пункты поплотнее улеглись в нашей памяти, и начал уже от себя. В новом учебном году это первый бросок за лидерство в отряде, а может быть, и в округе. За ним должны последовать другие: по пограничной подготовке, тактической, стрелковой, по всем дисциплинам. На заставе не должно быть и не будет отстающих пограничников. Наш лозунг: учиться и нести службу только на «отлично».

– Разойдись! – скомандовал майор и пружинистым шагом направился в канцелярию.

День обещал быть праздничным. Повар палил поросенка из подсобного хозяйства, и запах жареного растекался по всей заставе. Старшина Аверчук распрямил свои черные брови и ходил вразвалку, улыбающийся. В ленинской комнате на полную мощность гремел радиоприемник. Некоторые солдаты крутились перед зеркалом, расправляя складки на выходном обмундировании.

Но больше всех важничал Стручков. Его усердие на строевой не осталось незамеченным: Аверчук стал назначать его старшим групп по выполнению хозяйственных работ. Уже на второй день после смотра он командовал:

– Становись! Равняйсь!

В строю стояли всего трое: Потехин, я и вновь прибывший солдат Сидоров. Он был третьего года службы, но его можно было принять за новобранца: мягкий, стеснительный, услужливый. Мы пока знали только то, что зовут его Костя, что он играет на баяне и прибыл на заставу не в порядке уравнения возрастов, а на укрепление самодеятельности.

– Топор, голову направо! И выпячивай грудь, а не брюхо!

– Чего орешь, обалдуй, трах, бах, тарабах! – громыхнул Потехин. И, словно испугавшись собственного голоса, сразу умолк, смутился.

– Разговорчики в строю! – не унимался Стручков. – Смирно! Вольно! Разобрать лопаты!

До места работы было шагов пять, но Петька опять начал строить, теперь уже с лопатами.

– Шагом марш! Смирно! Равнение направо!

Справа шел старшина Аверчук. Он не посмел поздороваться с нами, как сделал бы генерал, но и не одернул Стручкова.

Начали расчищать снег возле конюшни.

– Работай, работай, орлы! – покрикивал Петька. А сам, подлец, был без лопаты.

* * *

Последнее время я не перестаю думать, что же все-таки происходит на заставе? Внешне она не изменилась, если не считать, что на фанерных щитах во дворе вместо лозунгов появились фигуры военных, иллюстрирующие разные положения из строевого устава. Занятия идут ровно. Маршируем исправно. Недавно зажарили и слопали молодого поросенка в честь итогового приказа по строевой подготовке.

И тем не менее застава имела как бы две стороны. Одна – лицевая, с четким строевым шагом, надраенными до блеска бронзовыми пуговицами, бойкими рапортами, безукоризненной чистотой во дворе, в помещениях, на складе, конюшне. Другая – внутренняя, полная контрастов. Стоит солдатам остаться одним, и невидимые нити, связывающие их на занятиях, как бы расползаются, словно бумажный шпагат в воде. Каждый начинает дуть в свою дуду.

Про Петьку Стручкова даже мать родная говорила на вокзале: «Слава богу, теперь и из моего сына человека сделают: пообтешут, подкормят, разуму добавят. А то все глупости мальчишечьи один на себя принял».

Пока сбывается одно предсказание насчет «подкормки», а в остальном – сплошной просчет.

Раньше, в Володятине, с приходом весны у него начиналась страда: разорять грачиные гнезда. А по вечерам, чертыхаясь и кляня всех святых, мальчишки вытряхивали из своих карманов яичницу. Лука Челадан пробовал даже зашивать карманы – не помогало. Толстяку Сережке Снегирю, обычно дремавшему на поздних гулянках, Петька умудрился однажды вложить яйцо в раскрытый рот. Сережка прикусил зубами будущего граченка и потом отплевывался до самого утра.

Сейчас у Петьки все подручные средства пошли в ход. Метлы били по лбу черенками, двери выстреливали из рогаток. У Гали при построении обнаружили в кармане ветошь для чистки оружия. Портсигар Потехина оказался у Иванова-второго. Около кровати Яниса стояли сапоги Лягутина.

За один номер быть бы Петьке битому, если бы не стечение некоторых обстоятельств...

По утрам в не столь отдаленное место всегда бежишь прытко: и недосуг, и холодно – не будешь же каждый раз облачаться в шинель. Стручков ночью полил, раскатал и припорошил снежком проторенную дорожку. И по ней не только мы, а даже сам Аверчук прокатился юзом. Он метал громы и молнии, но огненную стрелу так и не использовал. Петьке повезло: его не выдали.

Сегодня воскресенье, и Стручков давал дневное представление. В ленинской комнате ожидали Иванова-второго. И как только тот появился, Петька под общий хохот присутствующих скопировал брыкание Резвого и мертвую петлю секретаря.

Случись бы этакое с самим Стручковым – посмеялись да и забыли. А тут комсомольское руководство. Ведь совсем недавно Иванов-второй брал обязательство овладеть конной подготовкой и призывал всех, кто чувствовал в этом деле слабину, последовать его примеру. Вот Стручков и издевался: «Делай, как я!» – и нырял вниз головой.

Как-то потух, будто отцвел раньше времени, Ванюха Лягутин. Первое время после возвращения с горного участка он весь сиял.

– Потрясающе! – рвал он мою пуговицу. – Бездонное ущелье! Мрачное и вместе с тем неповторимое! Внизу – беснующаяся река, а сверху – узкая полоска голубого неба. А озеро в малахитовой оправе ты видел, видел? Потрясающе! Море красок! Понимаешь, на отвесных скалах я обнаружил разноцветные куски мрамора. Интересно, были ли здесь геологи?..

И вдруг замолчал. Для меня нет ничего неприятнее, когда человек молчит. Восхищайся, ругайся, пой песни, разговаривай сам с собой – только не молчи. Вот и сейчас. Ребята хохочут, дурачатся, а он сидит в углу как неприкаянный. Я подошел к нему.

– Что случилось, Ванюха?

Собственно, я уже знал, что случилось. Вчера в курилке зашла речь о раскрытом заговоре против императора Эфиопии. Потом стали вспоминать, кто что знал о природе этой страны, о ее населении. Ну как Ванюха мог утерпеть, чтобы не рассказать об одной из красивейших рек – Голубом Ниле, о светлых тропических лесах, об Абиссинском нагорье с высокой горой Рас-Дашан. Подошел старшина Аверчук, прислушался и оборвал рассказчика: «Бездельники! Своих гор мало? А кто будет территорию заставы убирать?!»

Как, оказывается, немного надо, чтобы обидеть Ванюху.

Постепенно ленинская комната пустеет. Остаемся втроем: Лягутин, я и рядовой Сидоров.

– Коля, послушаем Костю? – предложил Ванюха. – Я упросил его поиграть немножко.

Костя раскрыл шкаф, вынул из футляра баян, куском фланели отер клавиши, надел заплечные ремни, устроился поудобнее на стуле и заиграл «Славянский танец» Дворжака...

Сначала он держался строго, скованно, но постепенно музыка захватывала его. Русая голова склонилась набок, весь он подался вперед, почти лег на корпус баяна. Больше он уже никого и ничего не видел. И казалось, что его мягкие пальцы извлекали звуки не из клавишей, а откуда-то из глубины души самого музыканта.

Что-то у него было общее с Лягутиным: мечтательность, умение отключаться от повседневного, уплывать куда-то в другой мир и видеть то, что скрыто от других. И не случайно они подружились в первый же день.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю