Текст книги "П.С.И.Х.0 (СИ)"

Автор книги: Никита Клеванский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 14 страниц)

Annotation

Первую половину жизни я не помню, а во второй и вспоминать особо нечего. Еще бы! Ведь она прошла в психушке. Отличное, кстати, место для личности, лишенной эмпатии и прочих атрибутов нормального человека.

Но мне выпал шанс заключить сомнительную сделку. В меня вживили чип с нейросетью и отправили работать в… Ну вот куда можно отправить работать психа? Конечно же в школу! Ведь среди неугомонных детей, двойных листочков и подковерных игр завуча любой мигом восстановит душевное равновесие.

Что могло пойти не так? Кроме, разумеется, очевидного. Если кратко, то помимо подсказок нейросети касательно чужих эмоций я начал видеть магию. И леших. И асуров с дэвами. И, кажется, над столовой пролетала старуха в ступе с листовками из ЖКХ.

Глюки программы или психи тоже могут сходить сума? Придется разбираться.

П. С. И. Х.0

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

П. С. И. Х.0

Глава 1

Я – псих.

По крайне мере именно так шептались у меня за спиной последние девять лет. Можно сказать, что всю мою жизнь. Вернее ту ее часть, которую мой дырявый мозг, напичканный лекарствами, тренингами и всевозможными терапиями сумел сохранить.

Девять лет, безвылазно проведенных в Научно-Реабилитационном Центре для Людей с Нарушенными Когнитивными Способностями. НРЦЛНКС. «Нарцес» – как его для удобства называют сотрудники. Или «психушка» – как называю его я.

Впрочем, для городского бюджетного учреждения обращались здесь со мной весьма недурно. Трехразовое питание, прогулки, книги и даже доступ в интернет. Целых сорок минут в день со старенького компьютера и без возможности общения с кем-либо извне. Только специально отобранные и одобренные руководством сайты и прошедшие десятки фильтров новости, даже теоретически неспособные нанести вред хрупкой психике пациентов.

Не так и плохо.

Уверен, многих людей, найденных в темном закоулке в крови, лохмотьях и с пустой, как полка в день распродажи, памятью, ждала участь значительно хуже. Но мне повезло. Если, конечно, не считать диагноза, который мне поставили после тщательного и всестороннего исследования:

«Синдром диссоциативной дезорганизации аффективно‑когнитивных функций с тотальной амнезией этико‑социального модуля (SDDAKF‑TAESM), тип III (поздний манифестный), характеризующийся тотальной ретроградной амнезией с утратой автобиографических и социально‑нормативных данных; дисфункцией орбитофронтальных нейронных сетей; дефицитом зеркальных нейронов в премоторной коре; атрофией цингулярной извилины, регулирующей социальное поведение…» и еще строчек пять мудреных терминов.

А если по-простому, то я полностью забыл кем являюсь, как и где жил, чем занимался, предпочитал ли я кофе чаю и в каком возрасте у меня начали расти волосы на лобке. Ну и еще я начисто лишился способности понимать чужие эмоции и обрел проблемы с собственными.

Хотя может у меня так всегда и было.

Кто знает.

Я же псих.

– Доброе утро, Елена. – поздоровался с медсестрой главврач психушки, заходя ко мне в палату. – Как всегда уже на посту. Похвально. Как поживает Т-079?

– И вам доброе утро, Лев Игоревич. – ответила медичка. – У Толи все в порядке. Записи в дневнике я уже проверила. Но там ничего нового.

– Воронова! Сколько раз я говорил, не давать пациентам с амнезией имена? Вот вспомнит себя – тогда другое дело. И в картотеке исправим, и документы восстановим, а до тех пор исключительно Т-079. Это понятно?

– Но его же все Толей называют. Так удобнее, чем цифрами. Т-079 – Толя, В-084 – Вова, Т-464 – Таша или Наташа, Ж-329 – Женя.

– За глаза – сколько влезет. Это я все равно пресечь не смогу. Хотя и не одобряю. Но в присутствии самого пациента подобная вольность может негативно повлиять на процесс восстановления памяти.

– Лев Игоревич, он же спит!

– Сильно сомневаюсь. – усмехнулся главврач. – Подъем, молодой человек! Ваше притворство неуместно.

Честно говоря, никогда не понимал разницы между Т-079 и Толей. Для меня что одно, что другое оставалось пустым звуком, не имевшим ни малейшего отклика в душе. Но я давно заметил, что обычные люди любят очеловечивать все вокруг и придумывать наиболее благозвучные, по их мнению, названия.

Как, например, Нарцес вместо НРЦЛНКС. Почему Нарце́с, а не Нарци́с? Почему не Нарцик? Наверное, чтобы это понять, нужно иметь меньше семи строк в диагнозе и эмоциональный фон отличный от садового шланга.

– Т-079, начался новый день, и у нас с вами сегодня большие планы. – трансформатором гудел надо мной начальник психушки. – Режим нарушать нельзя.

– Сами свой режим соблюдайте. – бросил я, не отрывая голову от подушки. – Мне до него дела нет. У меня сегодня выходной.

– Не пойдет. Мы же не хотим, чтобы вышло как в тот раз?

Как в тот раз я не хотел. У НРЦЛНКС имелись свои методы убеждения, и нужно быть полным идиотом, чтобы наступить на эти грабли дважды. Я же все-таки псих, а не идиот.

Нехотя открыл глаза. Я лежал в своей привычной палате. Сквозь ажурные занавески пробивались настойчивые солнечные лучи; на прикроватной тумбочке стояла ваза со свежими ромашками; с бледно-зеленой стены смотрел замызганный плакат с надписью: «Безумие – это когда все вокруг свихнулись, а ты один видишь правду. Или облака в форме слонов». Чуть ниже приписка: «В случае приступа гениальности – немедленно сообщить медсестре. Она даст печеньку». Печеньки правда давали. Даже вкусные. Но после них так сильно клонит в сон, что все последующие озарения я переживал в гордом одиночестве. И без сладкого.

Вообще, помнится, по началу, едва определив, что я не буйный, меня поместили в двухместную палату к тихому мужичку, мнившему себя Энштейном. Но всего за полдня мне удалось убедить его, что я Калигула, а он мой раб, после чего наши пути разошлись, а мне выделили отельные апартаменты. Вроде потом его еще пару лет «развивали» от раба до надсмотрщика, а к «Энштейну» он так и не вернулся.

Получается, я его вылечил.

Так почему я тогда до сих пор в дурацкой пижаме и тапочках, а не в халате поверх костюма, как у других врачей?

Вот и сейчас Лев Игоревич Корсаков нависал надо мной в своем любимом костюме двойке, рубашке цвета слоновой кости, в сером галстуке с геометрическим узором и в черных кожаных туфлях, начищенных до такой степени, что в них отражалась пылевые узоры на натяжном потолке.

Лев Игоревич – человек весьма специфический. После того инцидента он лично взялся за мое дело и выдвинул гипотезу, что я вовсе не лишен эмпатии, а наоборот обладаю даром сверхэмпатии, который скрывается за защитным механизмом, блокирующим поток эмоций окружающих. О чем и писал научную работу уже почти девять лет.

В частности, он сделал этот вывод на основании моей способности определять некоторые черты характеров людей по их внешности. Например, в нем самом я выделил твердую походку и идеально ровную осанку, выдававшие армейское прошлое; привычку держать в руках ручку или телескопическую указку я счел за признак внутренней собранности; легкий загар рассказал мне о любви к прогулкам на свежем воздухе; а отсутствие морщин на высоком гладком лбе намекнули на обыкновение держать эмоции под контролем. И это при возрасте где-то к шестидесяти.

Довершали же образ дорогие механические часы без лишних функций, простое золотое кольцо на безымянном пальце левой руки и скрытый под рукавом браслет медицинского трекера. Возможно, в чужих мозгах Лев Игоревич копался мастерски, но собственное здоровье умудрился где-то запустить.

За годы знакомства я сделал множество предположений касательно его привычек и личной жизни, и большая часть из них попала в цель. Хотя случались и осечки.

Ну или он меня в этом убедил. Много ли психу нужно?

– Как спалось? Что снилось? – поинтересовался главврач, наблюдая как я чищу зубы, склонившись над небольшой раковиной.

– Знаете, мне кажется, во сне я вспомнил что-то из прошлой жизни. – ответил я, сплюнув противную мятную зубную пасту.

– Ну-ка, ну-ка?

– Я вспомнил, что дружил с вашим сыном и обещал ему вместе съездить в Геленджик. Так что прошу отпустить меня на вокзал и купить билет на ближайший поезд.

В отражении зеркала я увидел, как сжались и побледнели губы доктора. Наверное, это могло бы свидетельствовать о какой-то эмоции, но о какой именно я даже не догадывался. Возможно, наблюдая за мной, он вспомнил, что забыл почистить зубы и решил понадежнее скрыть сей досадный факт.

А вот Елена в зеркале наоборот улыбалась. Впрочем, она всегда улыбалась. По крайней мере в моем обществе. Хотя, чтобы не прослыть лжецом, следует все-таки уточнить: год назад, когда она только устроилась медсестрой в нашу психушку и впервые меня встретила, Елена резко охнула и закрыла рот рукой. А затем уставилась на меня, словно на фрикадельку в компоте.

Но зато потом, как мне показалось, начала брать смены, чтобы чаще обслуживать эту часть клиники. В отличие от остальных медсестер, которые старались меня избегать.

За прошедший год Лену я тоже изучил неплохо. Ростом ниже меня чуть ли не на голову, стройная или даже скорее худощавая в следствии длительного стресса, невысокий лоб с морщинкой между бровей от излишней тревоги. А минимум косметики, округлый подбородок и светлая кожа с легким румянцем на щеках создавали впечатление мягкого, но решительного человека.

Светло-русые волосы с золотистым отливом она, следуя правилам, собирала в хвост или пучок, но, когда думала, что никто не видит, убирала резинку, позволяя уставшим прядям отдохнуть, рассыпавшись по плечам.

Наверное, Елена мне нравилась. По крайней мене мне не хотелось заставить ее ходить мимо меня босяком или залезть под стол и кукарекать вместо будильника.

Почему такое сравнение? Скажем так: имели место парочка инцидентов, после которых медсестры и начали меня избегать.

Встретившись взглядом с моим отражением, Елена подмигнула, а затем указала глазами на Льва Игоревича и закатила зрачки под верхние веки.

Кажется, так делают люди, когда пытаются снять линзы. Или надеть? В таких тонкостях я не разбирался. У меня слишком мало времени в интернете, чтобы тратить его на поиск бесполезных знаний. Ведь сам я в очках или других приспособлениях не нуждался – на каждом медосмотре мне ставили идеальное зрение. А потому и свое собственное отражение, я за прошедшие девять лет изучил досконально.

Отчасти из-за того, что смотреть в палате было больше особо не на что, а частично потому, что это предписывало мне одно из упражнений Льва Игоревича. Если бы оно помогло мне вспомнить прошлое, я бы уже давно купался в море, а не торчал в застенках, как шпрота в банке.

– Не злитесь, Лев Игоревич, он же не знает. – Елена мягко положила руку на плечо доктора.

– Сдается мне, что знает. – ответил тот. – Но не понимает.

Не понимаю чего?

Ах, да. Отражение.

Сквозь солнечные блики и мыльные разводы на меня пялился молодой мужчина примерно вдвое моложе местного главврача. Широкий лоб, густые брови с легкой асимметрией, серо-зеленые глаза, подбородок с ямочкой, короткие темно-русые волосы с пепельным отливом. Ближе к левому виску небольшой шрам форме звездочки, напоминающий о неизвестной части моего прошлого. В целом – вполне заурядная внешность.

Встреть я такого на улице, никогда бы не догадался, что передо мной пациент психушки. Из образа обычного человека выбивалась разве что тонкая седая прядь в правой части головы. Но это, насколько я знал, не являлось ни признаком душевного разлада, ни даже российскими законами не запрещалось. Чай не радуга. Да и в целом ничто не радуга, кроме радуга.

– Долго на себя любоваться будешь? – проронил Лев Игоревич, бросив короткий взгляд на часы.

– Еще примерно три с половиной секунды. И-и-и… Все. Перестал.

Я обернулся и уставился на них, не мигая. Других такой взгляд обычно выводил из равновесия, но главврач психушки за свою карьеру и не такого навидался. А Елена… Она оставалась для меня загадкой.

– Лев Игоревич, это он сейчас пошутил? – брови медсестры скользнули вверх, будто в попытке поправить и без того идеально зачесанную челку.

– Отнюдь. – мотнул головой доктор. – Сейчас мы наблюдали когнитивно‑аффективную дисгармонию комического восприятия. Нельзя забывать, что у пациента нарушена связь между зоной префронтальной коры, отвечающей за юмор, и лимбической системой, обеспечивающей эмпатию. Он воспроизводит только структуру шутки. Интонацию, паузу, ключевые слова. Но без эмоционального наполнения и понимания реакции окружающих. По сути, это автономная юмористическая активность без цели вызвать смех.

Меня, как всегда, препарировали и разложили по полочкам. На моем месте могла бы оказаться лягушка и она чувствовала бы то же самое. Ничего. Она – потому что дохлая, я – потому что псих. Мы разные.

– Елена, напомните, что у пациента сегодня по плану?

– Сейчас у Тол… – в смысле у пациента – анализ сновидений с занесением в сонный дневник.

– Пропустим. – встрял я. – Снов не было. Спал как убитый.

– В таком случае завтрак, прогулка, энцефалограмма по методике Кушарева, гимнастика, терапия, а после обеда вы планировали провести с ним личную беседу. Хотите что-то поменять?

– Нет необходимости. – Корсаков окинул меня изучающим взглядом. – В нашем деле режим – важнейший инструмент на пути к восстановлению. Помни, Т-079, мы тебя не лечим. Мы учим тебя владеть тем, что дано природой.

Эту фразу я слышал уже несколько сотен раз, а реагировать перестал примерно на втором десятке. Доктор произносил ее так часто, что она начала походить скорее на заклинание. Заклинание, которым он убеждал себя в том, что движется верным путем, а не тратит время зря.

Главврач развернулся, чтобы уйти, но Елена его окликнула:

– Лев Игоревич, прошу прощения, можно я сегодня убегу пораньше? Муж утром соседскую кошку сбил, а он у меня в социальном плане не далеко от местного контингента ушел. Мне иногда даже кажется, что я дома тоже работаю.

– Не хотите показать его нашим специалистам?

– Нет-нет, что вы! Все не настолько плохо! – медсестра звонко рассмеялась. – Так можно?

– Не вижу проблемы. Закончите свои утренние дела и идите. Не забудьте только предупредить в сестринской.

– Конечно. Спасибо огромное, Лев Игоревич. Вы золото!

Корсаков вышел, но едва за ним закрылась дверь, как улыбка сползла с лица Елены, и она подскочила ко мне, словно кошка к валерьянке. Меня резко обдало цветочным запахов ее духов, а тепло ее тела я почувствовал даже сквозь одежду.

– Слушай и не перебивай! – зашептала она прямо мне в лицо, притянув его поближе к своему. – У нас очень мало времени. Ты должен бежать отсюда. Я все организовала!

– Бежать? – я мягко, но уверенно отцепил от себя ее руки. – Зачем?

– А почему бы и нет? Тебе разве есть разница где торчать?

– В том-то и дело, что не особо. Я никуда не пойду. Тем более сегодня на завтрак должны быть оладья с джемом. И тосты. Мои любимые.

Елена отстранилась. Поджала губы. Нахмурилась. Бросила короткий взгляд через плечо. Затем резко выдохнула и, одернув медицинский халат, заявила:

– Тебе хотят сделать лоботомию!

Глава 2

Лоботомия. Страшное слово, означающее прямую операцию на мозге.

За последние девять лет у меня выдалось достаточно времени, чтобы почитать разную литературу. В том числе медицинскую. Особенно медицинскую. Так что я имел представление, чем закончится «личная беседа» с доктором Корсаковым. Если опустить ненужные подробности, то мне через глазницу введут в черепушку иглу и слегка ею пошерудят, взбив мозг, словно блендером.

Утрирую, конечно, но суть остается неизменной.

Лоботомия. То самое страшное слово, услышав которое, любой человек покроется потом и с радостью согласится бежать, лететь, ползти и рыть подкоп, лишь бы оказаться как можно дальше от садистов с заляпанными кровь руками.

Поправка: любой нормальный человек.

Я же обладал эмоциональным диапазоном булыжника на дне Марианской впадины, который в последний раз видел свет во время зарождения вселенной, а потому сохранил холодный рассудок и способность трезво мыслить.

Нет, не исключено, конечно, что за прошедшие девять лет Лев Игоревич перебрал все возможные виды терапий с лекарствами и решил попробовать что-нибудь новенькое. Но лоботомия? Операция, при которой нарушаются когнитивные функции и, что куда важнее, снижается эмоциональность? Да это как дистрофика лечить резекцией желудка или подлить водички утопающему.

Откровенная ложь.

В пользу последнего говорила и естественная реакция тела Елены. Все-таки не зря я все эти годы развивал внимательность в попытке компенсировать отсутствие эмоций. Хотя я-то зачем вру? Вернуть я их хотел, а не компенсировать. Хоть раз испытать то же, что и остальные. Улыбнуться потому, что так велело сердце, а не для того, чтобы выглядеть естественно в глазах окружающих.

– Ну же! – подстегнула меня медсестра. – Решайся!

Почесывание уха, торопливость, скрещенные на груди руки, ладони прижаты к телу, будто в попытке их спрятать, участившееся дыхание и, самое главное, прямой немигающий взгляд, высверливающий дырку у меня в переносице – даже половины из этих признаков хватило бы для распознания вранья.

Лжец из Елены никудышный.

Но…

Я все равно колебался.

Во-первых, оставался мизерный шанс, что я ошибся, и она не соврала. А во-вторых, я почему-то чувствовал, что могу ей доверять. Раньше со мной такого не случалось. И мне до чертиков хотелось узнать, чем эта хрупкая на вид девушка отличается от других импульсивных кукол, именуемых людьми.

Секундочку! Я сказал «чувствовал»? Я правда что-то почувствовал? Уже один этот факт кричал о необходимости ответить на ее предложение согласием. Ведь она в одночасье добилась больше, чем Корсаков за все девять лет.

Вот только, похоже, Лев Игоревич об этом уже не узнает.

– Что нужно делать? – спросил я.

– Так ты согласен?

– Ты права: нет особой разницы, где торчать.

Елена шумно выдохнула, ее плечи, до этого напряженные, расслабились, а на лице появилась одна из тех улыбок, значение которых оставалось для меня тайной. Девушка сделала порывистый шаг в мою сторону, но сама себя одернула и, резко развернувшись, заперла дверь в палату на ключ, полагавшийся ей, как обличенному доверием персоналу.

– Через решетки на окнах не выйдет. – спокойно произнес я, наблюдая за ее действиями. – Мы с тобой худые, но не настолько.

– Тут же второй этаж!

– Если правильно приземлиться, это не проблема.

Медсестра уставилась на меня широко распахнутыми глазами, однако быстро потупила взгляд и, подойдя поближе, взяла за руку. Ее ладонь оказалась мягкой и теплой.

– Прости, все время забываю, что ты…

– Псих? – перебил ее я.

– … особенный. – закончила она. – Но не волнуйся. Мы тебе поможем. Я тебе помогу! – она достала из шкафа комплект темно-синей спортивной одежды, которого там по регламенту находиться не могло. – Одевайся. Через десять минут в другом крыле сработает сигнализация, и мы…

В этот момент до меня донеслись приглушенные множеством стен звуки сирены. Вне всяких сомнений Елена тоже их услышала.

– Черт! – воскликнула она. – Почему так рано? Что-то не так. Одевайся быстрее!

Пока медсестра на скорую руку наводила порядок, я без тени стеснения скинул пижаму и облачился в спортивную форму. Не назвал бы свое телосложение атлетичным, но мне стало немного трудно дышать. Похоже размер оказался маловат. Кеды сменили тапки, а на голову девушка водрузила мне бейсболку, опустив козырек к самому лицу.

– Иди за мной. Но так, будто сам по себе. – распорядилась она. – Справишься?

Я невозмутимо пожал плечами.

– Черт, лишь бы все обошлось!

Елена отомкнула дверь, коснулась крохотной татуировки четырехлистного клевера на внутренней стороне запястья, поцеловала серебряный кулон в виде какого-то непонятного символа и, прошептав: «Ну, с богом», вышла в коридор.

Я отправился за ней. В какой-то момент у меня промелькнула мысль, что все это подстроил Корсаков, и передо мной очередной эксперимент, призванный расшевелить эмоции, но… Какая, по сути, разница? В стенах психушки я один фиг себе не принадлежу. Так что либо меня к вечеру вернут в родную палату, либо появится возможность что-то поменять. А то и вовсе снова испытать то таинственное чувство!

Нельзя сказать, что в клинике царила паника. Все-таки не пожар и не внезапный визит министра здравоохранения. Кого-то вели на плановые процедуры, кому-то несли завтрак, но весь встреченный по дороге персонал озирался и вел себя несколько иначе, чем обычно. Таким образом даже изменившаяся похода Елены не должна была бросаться в глаза.

Девушка быстрее привычного и слишком сильно впечатывала ногу в кафельные плитки пола. Если бы не обувь на мягкой подошве, грохот стоял бы на всю округу. Однако, она ни разу не обернулась, и я подыграл ей, шествуя спокойно, и даже чуть-чуть постепенно от нее отставая. Ускорился же я лишь когда она отперла дверь внутренних помещений и исчезла за ней. Я едва успел скользнуть следом.

В этой части психушки бывать мне еще не доводилось. В отличие от привычных просторных и светлых коридоров, здесь царил полумрак, а двери венчали таблички с вполне обыденными надписями: «Прачечная», «Канцелярия», «Бойлерная» и другие. Никаких «Т-800» или чего-то в том же духе. Царство бюрократии, а не медицины. Изнанка любого уважающего себя учреждения.

Елена летела стрелой, едва не переходя на бег. В эстафете по спортивной ходьбе на короткую дистанцию она имела все шансы занять призовое место. Среди людей среднего роста, естественно. Мне с моими шажищами поспевать за ней труда не составляло.

Мы преодолели весь путь, ни разу не подняв глаза на камеры наблюдения, которые здесь наверняка имелись, и очутились возле поста охраны задней проходной. Гораздо менее помпезной, нежели главный вход. По сути – просто стеклянный «стакан» будки охранника, да турникет. Вот и все, что отделяло нас от свободы.

Тем более, что вахтер на месте отсутствовал.

Сей факт заставил медсестру буквально подпрыгнуть на месте, после чего она пикнула электронным пропуском, а я просто сиганул через препятствие. Ежедневные занятия гимнастикой может и не сделали из меня атлета, но и превратиться в скуфа тоже не дали. Плюс правильное питание четко по расписанию, здоровый сон, прогулки…

Черт, может зря я вообще ввязался в эту авантюру?

Нет. Идем до конца за таинственной девушкой Леной, пахнущей ромашкой и чем-то еще неуловимо знакомым!

Яркий солнечный свет больно резанул по глазам, но не помешал разглядеть припаркованный вплотную ко входу синий микроавтобус с заляпанными грязью номерами. Выхлопная труба подрагивала, выпуская клубы дыма, а водитель барабанил пальцами по рулю, посекундно переводя взгляд с наручных часов на дверь клиники и обратно.

– Что так долго? – крикнул он, едва нас заметив. – До запуска систем меньше тридцати секунд!

– Это ты рано! – рявкнула в ответ Елена.

– Залезайте!

Мы, словно два зайца, спасающиеся от борзых, запрыгнули в салон, и не успели даже захлопнуть дверь, как водитель надавил на газ. Шрапнелью выстрелил гравий из-под колес, жалобно звякнуло разбитое стекло, но мы уже неслись прочь от психушки со всеми ее докторами, процедурами и вымышленной лоботомией.

Свобода!

Или нет?

Не знаю, как должна пахнуть свобода, но в газели безраздельно властвовали запахи дешевого пластика и шкуры молодого дерматина, слегка приправленные въевшимся табачным дымом. За рулем сидел мужчина немного за тридцать, но выглядел он старше своих лет. В основном за счет бледной, я бы даже сказал сероватой кожи. Особенно под глазами.

Не красили его также ни растрепанные темно-каштановы волосы с проседью, ни глубокие горизонтальные морщины на лбу, выдававшие привычку напряженно думать, ни длинные тонике пальцы, которыми одинаково удобно, как перебирать клавиши фортепьяно, так и мыть пробирки в лаборатории. Истинный возраст выдавали лишь глаза. Темно-карие, внимательные и блестящие. Живые! И полные азарта от удачно завершенной операции побега.

– Вы где застряли? – продолжал на ходу ругаться водитель. – Я уж думал хана! Тревожная кнопка, и нас с тобой пускают по этапу. В Сибирь. Пешком. Лес валить. А у меня проекты, между прочим!

– Мы застряли⁈ – Елена чуть не задохнулась и разевала рот, словно требующий каши башмак. – Мы⁈

– Да, вы. Не я же!

– Ты во сколько должен был свой вирус включить?

– В четверть десятого, как и договаривались.

– А ничего что, четверть десятого еще даже не настала?

– Как не настала? – не понял мужчина. – Вот же… – он протянул нам руку с навороченными электронными часами, но быстро вернул ее обратно и хлопнул себя по лбу. – Вот зараза! Могут тройной интеграл посчитать, а время опять сбилось!

– Проверять надо было. – уже спокойнее бросила Елена, откидываясь на спинку сидения.

– Да кто же спорит. Но главное, что все получилось!

– Только я в отделе кадров отметиться не успела. Ладно. Отбрехаюсь как-нибудь. Главное, что у главного отпросилась. «Главное у главного». Ха!

Некоторое время ехали молча. За окном проносились то какие-то поля, то леса, то небольшие населенные пункты. Психушка, насколько я знал, стояла где-то в районе Ладейного Поля, и сейчас мы стремительно от него удалялись, оставляя позади километр за километром. Впереди же меня ждала полная неизвестность.

Дыхание сидевшей вплотную возле меня Елены постепенно восстанавливалось. Ее грудь перестала вздыматься, а напряжение покинуло разгоряченное тело. Медсестра попыталась поправить сбившуюся прическу, но в процессе передумала и распустила волосы, не глядя выкинув резинку за спину. При этом я заметил кое-что, чего никак не мог увидеть раньше, поскольку в НРЦЛНКС мы никогда не оказывались настолько близко друг от друга.

Шрам.

Крохотный шрам на правом виске, практически полностью скрытый волосами.

Казалось бы – ничего особенного. У каждого на теле есть отметины, напоминающие о некоторых события прошлого. Вот только ее прошлое оставило след в форме звездочки. Практически такой же, как у меня на лице.

– В детстве с сосны упала. – объяснила Елена, проследив за моим взглядом. – Как ощущения на свободе?

Я пожал плечами.

– Сиденье жестковато. И трясет слегка.

– А что ты хочешь от отечественного автопрома? – хохотнул водитель. – С девизом «можно, а зачем» спасибо, что вообще едет! – он бросил на меня взгляд в зеркало заднего вида. – Лена другое имела в виду. Тревога, радость, предвкушение нового, возбуждение? Что-то из этого.

– Ничего. – спокойно ответил я. – Мне знакомо значение этих слов и некоторые внешние признаки их проявлений, но сам я ничего подобного ни разу не испытывал. Лев Игоревич говорит, что это защитная реакция организма. Но вы, я думаю, и так в курсе.

– С ума сойти! – выдохнул водитель. – И правда идеальный кандидат. Прямо как ты говорила. Может получиться!

– Пульс в районе пятидесяти восьми. – определила по моему запястью Елена. – Он даже не вспотел. И это несмотря на внезапное бегство и резкую смену обстановки. Диссоциативная дезорганизация аффективно‑когнитивных функций. ДДАКФ во всей красе. Крайне редкое расстройство. Кстати, знакомьтесь: это Владислав Валентинович Воронов, мой муж.

– Можно просто Влад.

Воронов обернулся ко мне и протянул руку, но Елена его резко оттолкнула.

– За дорогой следи! – крикнула она. – Господи, иногда мне кажется, что у тебя тоже ДДАКФ. И синдром Дауна в придачу.

– Не злись, дорогая. Я просто пошутил. О, вот здесь подходящее место.

«Пошутил». Я читал, что люди, способные хорошо шутить, быстро вливаются в любой коллектив и становятся душой компании. И что чувство юмора – вообще неотъемлемая часть любого нормального человека. Вот только ни в одной статье не говорилось как отличить хорошую шутку от плохой, даже если рассматривался способ их составления. Всякие гиперболы и неожиданные пороты – это все понятно. Но как понять смешно ли «Стол, стул, ежевика»?

Тем временем Влад съехал с трассы и припарковался на обочине грунтовой дороги в тени большого раскидистого дуба. Мы вышли на свежий воздух, и чета Вороновых взялась отмывать грязь с номеров. А затем и вовсе драить кузов «газели». В результате чего синяя краска легко сошла, а под ней обнаружился блестящий белый слой.

– Особая разработка нашего НИИ. – выпятив грудь, сообщил Владислав. – Побочный продукт, но все же. Главное, чтобы не к тем людям не попала. – он хохотнул, подошел ко мне и снова протянул руку. – Влад. Приятно познакомиться.

– Т-079. – представился я и хотел уже ответить на рукопожатие, когда Елена снова нам помешала.

– Нет больше никакого Т-079! – заявила она, нахмурив брови. – Ты… – она перехватила взгляд мужа. – Ты Толя. Пока что Толя. А теперь давайте в машину. Нужно уехать подальше. Не пропусти поворот в Сясьстрое, а то выйдет как в прошлый раз. Черт, у меня коленки до сих пор трясутся! Как вы можете быть такими спокойными?

Влад зачем-то мне подмигнул, и мы вернулись в салон. Прорвавшись через волну помех, включилось радио. Beatles задорно пели нам про желтую подводную лодку, а дорога уносила меня все дальше от НРЦЛНКС. От психушки. От места, где я провел всю свою жизнь после потери памяти. От привычного уклада и от так и не съеденных утренних тостов.

Наверное, другой на моем месте задавался бы вопросами вроде «Кто это такие?», «Куда меня везут?», «Зачем я им нужен?» и «Кто будет кормить моего кота, если я не вернусь?». Ну это если бы у него был кот. Глупо думать о коте, если у тебя его нет.

Мне же все это оставалось абсолютно до лампочки. Меня интересовала только Елена. Вернее то чувство, которое я испытал в палате в ее присутствии. Оно вспыхнуло и погасло, словно прихлопнутый тапком светлячок, но теперь я не сомневался, что пойду за ней, даже если меня насильно высадят из машины и попытаются уехать. Номера я запомнил, а дальше… Что-нибудь придумаю.

Высаживать меня никто не собирался и, мы продолжали жечь бензин над Мурманским шоссе, как его обозвал закрепленный на приборной панели навигатор. По правую руку, согласно карте, простиралась большая вода, но в окно я ее до сих пор так и не увидел. А жаль. Всегда хотел глянуть на море. Ну или хотя бы сопоставимое с ним по размеру озеро. Даже у психа должна быть мечта!

Вскоре телефон Елены разразился рингтоном птичьей трели, и девушка взяла трубку. Человека с той стороны я не слышал, однако, чтобы понять суть разговора, этого не требовалось.

– Да, я уже далеко.

– Нет, вернуться не могу. Лев Игоревич меня отпустил. А что случилось?

– Да что вы говорите⁈

– Какой кошмар!

– Даже так?

– Ужас.

– А еще кто-то пропал?

– И он тоже? Уже ищут? Вряд ли они могли далеко уйти.