Текст книги "Идеальная совместимость (СИ)"

Автор книги: Ника Юлианова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 14 страниц)

Глава 25

Виктор

Все происходит слишком быстро.

Еще секунду назад я стоял на балконе, пытаясь привести мысли в порядок, а теперь под моими руками горячая кровь. Ее слишком много. Она просачивается сквозь пальцы, липнет к коже, пропитывает рукава рубашки.

– Зафиксирован выстрел. Зафиксирован выстрел, – орет свое сирена. А секундой спустя на балкон вываливаются охранники. Закрывают нас своими телами, кто-то орет, требуя перекрыть сектор, кто-то проверяет периметр, пытаясь вычислить траекторию выстрела.

Я почти не слышу их.

Я смотрю на Владимира.

Он лежит на боку и, кажется, с трудом дышит. Его форменная рубашка стремительно пропитывается яркой кровью.

– Не двигайтесь, – говорит один из охранников, опускаясь рядом.

Я и не собирался!

Кто-то резко оттесняет меня назад. На балкон врывается помощник Владимира – Костин.

– Где чертова медкапсула?!

Система реагирует мгновенно.

Из глубины коридора выезжает медицинский модуль – компактная капсула на магнитной платформе, окруженная облаком диагностических сканеров. Она останавливается рядом, и крышка раскрывается, словно пасть.

Меддроны уже над Владимиром. Один разрезает ткань рубашки. Другой впрыскивает стабилизатор. Третий разворачивает голографическую схему повреждений.

Я машинально смотрю на проекцию. И понимаю, что все очень плохо. Пуля прошла через брюшную полость. Разрушения… слишком большие.

– Повреждение печени, – сухо сообщает медицинская система. – Массивная кровопотеря. Системный шок.

– Печать органа, – бросает один из врачей.

Капсула строит модель.

Я немного встряхиваюсь, веря в то, что у врачей все под контролем.

Но через секунду один из них бросает:

– Не успеем. Биомасса должна пройти ускоренную дифференциацию. Минимум сорок минут на стабилизацию структуры.

Он смотрит на показатели.

– У него нет сорока минут.

Мир на секунду сжимается до этой фразы.

Нет сорока минут.

Я смотрю на Владимира. Его лицо сереет на глазах.

Медкапсула поднимает его внутрь. Система поддерживает дыхание, вводит кровь, пытается удержать давление. Но кажется, ледяное дыхание смерти чувствуют все присутствующие.

– Мы его теряем.

Я вскакиваю. Помощник Владимира мечется взглядом по показателям мониторов. Переводит взгляд на меня. И вдруг оттесняет меня прочь от происходящего!

– Отвали!

– Виктор, послушай меня. У него остался лишь один вариант, – он говорит тихо, будто это какой-то секрет! – Ему нужен донор.

– Ты слышал, что сказал врач? – рявкаю я. – У него нет времени на поиски!

– Его не нужно искать. Он здесь. Это ты. Ну же…

И я понимаю, да, что время идет на минуты. Но все же позволяю себе пару секунд на то, чтобы как-то это осмыслить. Впрочем, ни черта понятнее не становится!

– Он твой отец, – вбивает мне прямо в мозг Александр, вслух не произнося ни звука. Мир вокруг словно проваливается. Сирена продолжает отчаянно голосить. Медкапсула закрывается, фиксируя тело Владимира. Врачи выкрикивают друг другу какие-то команды, пока охрана блокирует этаж.

Я слышу только собственное дыхание.

– Это… невозможно.

– Давай мы как-нибудь потом об этом поспорим?! Ты готов поделиться с отцом частью печени?

Печень – самый быстро регенерирующий орган.

Кошусь на медкапсулу.

На человека, которого всю жизнь считал чужим. Но который почему-то всегда был рядом. И который сегодня закрыл меня своим телом.

– Позаботься о моей жене. Она может быть в опасности, – понимаю вдруг, срывая с себя одежду.

– Не вопрос. Есть соображения, кто на вас покушается? – спрашивает Александр, перед тем как меня вырубают.

– Влад Грок, – шепчу я.

Наркоз начинает действовать. Мир внезапно стремительно отдаляется, как будто кто-то медленно отматывает назад кинопленку. Голоса становятся глуше. Последнее, что я помню – резкий запах антисептика. А потом все обрывается, и меня окутывает темнота.

Кап. Кап. Кап…

Первый звук, который я слышу после.

Кап. Как же надоедливо, а!

Я уверен, что все это мне снится. Потом понимаю, что нет. Когда-то я уже слышал похожий звук.

Влажный бетон. Тусклая лампа. Ржавые трубы под потолком. И вода, которая упрямо капает на пол в совершенно непредсказуемом и потому сводящем с ума ритме.

Подвал Теодора.

Кап. Кап.

Я пытаюсь пошевелиться. Но тело такое тяжелое и чужое! Словно меня разобрали на части и собрали заново, не спросив моего согласия.

Память возвращается рывками. Балкон. Выстрел. Кровь. Владимир.

Кап. Что-то теплое падает мне на лицо.

Я морщусь. Но это все повторяется снова и снова!

Только это не вода. Теплая капля медленно скатывается по виску. Я открываю глаза. Мягкий, приглушенный свет выедает глаза чайной ложкой. Надо мной белый потолок. Медицинские панели. Но главное – лицо. Прямо напротив – голубые глаза Теи.

Она так близко, что я вижу, как дрожат ее мокрые ресницы, и как блестят на щеках влажные дорожки от пролитых слез, которые она пытается остановить и не может.

Заметив, что я очнулся, Тея замирает. И выдыхает мое имя так тихо, будто боясь спугнуть:

– Виктор!

Машинально наклоняется ближе. Ее светлые волосы касаются моей щеки. А пальцы осторожно ложатся мне на висок, словно она проверяет – насколько я в сознании.

– Ты проснулся… – замечает с улыбкой сквозь слезы.

Я смотрю на нее несколько секунд, пытаясь собраться с мыслями. Голова тяжелая. В боку тупая боль, вызванная…

– Владимир… – хриплю я, наконец, сложив в голове все пазлы.

Тея быстро кивает.

– Он жив. Не переживай!

Эти слова возвращают мне способность дышать. Я очень… Очень за них благодарен. Прикрываю на секунду глаза. У меня к этому засранцу масса вопросов. И если бы он не выкарабкался, клянусь, я бы нашел способ его оживить, чтобы их задать!

– Операция прошла… – Тея делает вдох, пытаясь говорить спокойно, – успешно.

Я медленно поворачиваю голову. Тея все еще держит мою руку. Так крепко, что её тоненькие пальчики побелели.

Кап…

Оказывается, это была не вода, а ее слезы, падающие мне на лицо. Приглядываюсь к ней внимательнее. Теона выглядит совершенно измученной. Волосы растрепаны. Под глазами тени. Губы искусаны в кровь.

– Почему ты плачешь?

– Я не плачу, – нахохливается Тея, и буквально тут же еще одна соленая капля падает мне на щеку. Я с трудом поднимаю руку и касаюсь ее лица. Стираю мокрую дорожку. Она замирает. На секунду закрывает глаза, ластясь к моим неуклюжим пальцам. И вдруг резко выдыхает, будто только сейчас разрешая себе поверить, что я в порядке.

– Я так испугалась…

– Как ты узнала?

– Через публичный контур! – ее губы обиженно вздрагивают. – Только ведь там не было никаких подробностей! Я чуть с ума не сошла! Примчалась сюда…

– Сама, что ли?

– Нет! С охраной. А тут этот человек… Как его? Александр Костин?

– Есть такой, да.

– Так вот он, конечно, попытался мне объяснить, что происходит, но, кажется, он мне врал! – последнюю часть Тея сообщает мне мысленно, видно, опасаясь, что у нашего разговора могут быть уши.

Я смотрю на нее и чувствую странное, непривычное тепло где-то внутри. Надо же… Она правда боялась. За меня…

Осторожно провожу большим пальцем по ее щечке.

– Я же обещал…

Она смотрит на меня, не понимая.

– Что?

– Что сделаю все, чтобы у нас получилось. Интересно, как бы я выполнил свое обещание мертвым?

Тея моргает. И вдруг начинает смеяться. После наклоняется ниже и осторожно касается лбом моего лба. Греет дыханием мои ледяные щеки. Вообще, конечно, интересно, какого черта здесь так холодно!

– Ты невозможный человек, Тор…

Ее голос пропитан нежностью, которая пробирает меня до костей. Странно, да? Вокруг нас творится полнейший хаос. Система рушится. Правда о прошлом перестает иметь хоть какую-то цену. А все, о чем я могу думать, так это о том, что я сделаю всё от себя зависящее, чтобы эта женщина больше никогда так не плакала.

Момент этого удивительного осознания нарушает стук в дверь.

– Черт…

Тея оборачивается. В ее движении появляется настороженность и как будто… готовность меня защитить? Я не знаю, что ей известно, и потому такая настороженность, конечно, понятна. Но в то же время… Черт. Я становлюсь слишком сентиментальным.

На пороге стоит Марк. Выглядит он так, будто пробежал полгорода без остановки. Волосы растрепаны, ворот рубашки расстегнут, в покрасневших глазах – злость, тревога и облегчение, смешанные в один невозможный коктейль.

Несколько секунд он просто смотрит на меня. Потом выдыхает.

– Живой. Не врали…

Я перевожу взгляд на Тею. Концентрироваться с каждой минутой все труднее. Современная медицина, конечно, здорово ускоряет регенерацию, но все же у меня была изъята часть жизненно важного органа.

– Похоже, ты зря подозревала моего лучшего друга во всяких непотребствах, – выдавливаю, поудобнее устраиваясь на подушке.

Тея не возражает.

– Я знаю. – Ее голос звучит мягко, почти виновато. – Он так о тебе переживал…

– Эй! Может, вы не будете говорить обо мне так, будто меня здесь нет?

Теона смотрит на Марка и едва заметно кивает. А потом и вовсе отходит в сторону, тактично освобождая пространство у моей капсулы. Марк подходит ближе. Останавливается у борта и некоторое время молча меня рассматривает.

– Если я спрошу, какого хрена произошло… – он наклоняет голову, – ты мне все равно не ответишь?

Я усмехаюсь. Губы стягивает.

– А что говорят в публичном контуре?

– В том-то и дело, что ничего! Информация полностью засекречена.

Почему-то я даже не сомневался, что так и будет. Если Владимир действительно мой отец… Подумать только! У него, очевидно, были причины это скрывать. Причины, которые, судя по всему, остаются актуальными даже спустя столько лет.

– Тогда, боюсь, я действительно не имею права распространяться.

Марк внимательно на меня смотрит. Коротко кивает. Растирает ладонью шею.

– Это как-то тебе угрожает?

– Не думаю.

– Понял.

И это все. Никаких обид. Никаких лишних вопросов. В этом весь Марк. Мы дружим с детства, и он прекрасно знает, как работает система. Если допуск закрыт – значит, для этого есть причины.

– Главное, что ты жив, – бурчит он, отступая на шаг, и переводит на Тею взгляд, который при виде ее сразу смягчается.

– Кстати, твоя жена… – он слегка прищуривается, – устроила здесь настоящий переполох.

На что Тея только пожимает плечами и с некоторым смущением отвечает:

– У меня были на то причины.

Марк усмехается, но ничего не говорит. Дверь в палату снова открывается. Учитывая уровень секретности, это не палата, а какой-то проходной двор! Но… нет. В комнату входит Костин. Останавливается у входа и с нескрываемым облегчением выдыхает.

– Вы уже в сознании. Хорошо.

Я поворачиваюсь к Тее и Марку и взглядом прошу их оставить нас с Александром наедине. Те поспешно ретируются.

– Как Владимир?

– Он пришел в себя несколько минут назад.

– Я хочу его видеть.

– Сейчас это невозможно. Для скорейшего выздоровления его ввели в искусственную кому. Вам тоже сейчас лучше больше отдыхать.

С одной стороны, мне ужасно не хочется оттягивать этот разговор. С другой, возможно, действительно имеет смысл получше к нему подготовиться. Глупо отрицать, что мне нужно время, чтобы осмыслить, что человек, которого я считал чужим, на самом деле мой отец. Я пытаюсь примерить это слово на Владимира, которого всю жизнь знал как холодного, непроницаемого Первого консула. Человека, который всегда был рядом, но никогда не был моим.

– Как он на самом деле?

Костин делает шаг ближе к капсуле.

– Операция прошла успешно. Печень восстанавливается быстрее, чем прогнозировали. – Он на секунду задерживает взгляд на мониторах. – Это было критически важным… Вы спасли ему жизнь.

– Или он мне.

Александр едва заметно улыбается.

– Так-то да.

– Стрелявшего нашли?

– Нет. Но он будет схвачен в ближайшее время.

– Публичный контур?

– Под контролем. Мы не могли скрыть, что на вас было совершено покушение. Но об участии в этом Первого консула не сообщалось во избежание паники.

Я прикрываю глаза. Тело до сих пор подчиняется мне с трудом. Боль тупая, но вроде вполне терпимая.

– Отдыхайте, – тихо говорит Костин. – Вы нам нужны в строю.

Послушно закрываю глаза и вырубаюсь в одну секунду. А когда снова их открываю, в палате уже темно. Свет приглушен. Бесшумно работают аппараты.

Медленно поворачиваю голову.

В кресле у стены, свернувшись клубком, спит Тея. Я некоторое время просто смотрю на нее. Мне хорошо от этой уютной картинки. Сколько так лежу – не знаю. Засыпаю опять, а когда просыпаюсь снова, Теоны уже нет. Зато у моей капсулы стоит Александр.

– Владимир пришел в сознание, – говорит он.

– И?

– Он хочет вас видеть.

Глава 26

Теона

Я бы никогда не подумала, что у этого города есть изнанка.

Не глянцевая. Не отрендеренная. Не улучшенная фильтрами, нейросетями и бесконечными рекламными надстройками. Настоящая.

Пляж оказался диким. Настолько, что я поначалу решила – мы вообще выехали за пределы Конфедерации, туда, где система уже не так уверенно держит мир за горло. Но нет. Просто здесь, как выяснилось, почти никто не бывает. Люди давно разучились наслаждаться такими местами. Зачем ехать куда-то, мять ногами песок, терпеть ветер, соленые брызги и жар солнца, если можно за две секунды загрузить в чип улучшенную версию того же самого? С тем же морем, только теплее. С тем же небом, только без единого облачка. С тем же счастьем, только не требующим душевных усилий.

Наверное, поэтому и понадобился социальный рейтинг. Чтобы хоть как-то вытаскивать людей из их уютных виртуальных нор. Чтобы побуждать шевелиться. Добиваться. Ошибаться, двигая прогресс вперед. Жить не в придуманных мирах, а в реальном, который пахнет солью, нагретыми камнями и водорослями, выброшенными на берег.

Я лежу на песке, подложив руку под голову, и смотрю, как над водой тянутся редкие белые облака. Песок под спиной теплый. Ветер играет волосами, то бросая их мне на лицо, то унося назад. Рядом, опершись на локоть, лежит Тор. Я чувствую его тепло, хотя наши тела не соприкасаются. Только его пальцы медленно перебирают мои волосы. Не торопясь. Осторожно. С каким-то странным, непривычным для него совершенно терпением.

Он молчит уже несколько минут. Раньше меня бы это напрягло. Сейчас – нет. Я знаю, что в этом молчании Виктор ищет правильные слова. И просто жду, никуда не спеша.

Шум прибоя накатывает волнами, отсчитывая секунды.

– Отец любил мою мать, – произносит Тор, наконец.

Я поворачиваю голову. Смотрю на него сквозь упавшие на лицо волосы. Он не отводит глаз от неба. Как будто ему так легче рассказывать.

Любил мою мать...

Наверное, мне потребуется время, чтобы осознать, что Первый консул, которого я считала едва ли не функцией, задающей тон всей системе, на деле оказался обычным мужчиной, который когда-то мог даже испытывать чувства…

– Но они были абсолютно генетически несовместимы. Поэтому их отношения продлились лишь до того, – продолжает Тор, – как отец нашел свою генетическую пару.

Я молчу. Здесь нечего сказать. Все и так знают, чем заканчиваются такие истории в нашем мире. К сожалению, вовсе не торжеством любви, да... Побеждает статистика. Расчеты. Демография. Вопрос выживания вида.

Тор проводит пальцами по моим волосам, заправляя упавшую на лицо прядь мне за ухо.

– Какое-то время они скрывали отношения. Думаю, не только из-за карьеры. К тому моменту Акт едва держался. В обществе было слишком много сопротивления. Люди не хотели принимать мысль, что отныне даже продолжение рода зависит от алгоритмов… Отец не мог позволить себе публичной демонстрации чувств.

Виктор снова замолкает. Я вижу, как напрягается его челюсть. Как едва заметно дергается мышца на щеке. Значит, он почти готов перейти к главному…

Ветер треплет край моего платья. Я машинально придерживаю подол коленом.

– А потом она забеременела, – говорит Тор.

У меня перехватывает дыхание.

Я знаю, что он сейчас скажет, еще до того, как он подбирает очередную порцию слов.

– Это было невозможно, Тея.

Море шумит громче, будто тоже взволнованное такими вот новостями. Или же это мне только кажется.

– Они не совпадали генетически. Совсем, – продолжает Тор. – Совсем… вообще… никак! Это не было исключением в пределах допустимой погрешности. Нет. Такого ребенка просто не должно было случиться.

Я закрываю глаза.

В эту секунду мне становится особенно холодно, хотя солнце греет вовсю. Может, потому что я слишком хорошо понимаю, что было дальше. Владимир, наверное, смотрел на беременную любимую женщину как на бомбу, подложенную под и без того шаткую систему, которую он с таким трудом строил. Виктор стал угрозой для Акта о репродуктивной совместимости и всех аргументов, благодаря которым этот закон удалось пролоббировать. К тому же его появление делало бессмысленным жертвы, которые к тому моменту уже успели принести...

– Если бы люди узнали, – тихо говорит Тор, – что несовместимые пары все же изредка могут давать потомство, Акт бы рухнул. Все бы начали надеяться на чудо. На исключение. На то, что именно им повезет. И человеческая цивилизация… – он пожимает плечами, – была бы просто стерта с лица земли.

Я медленно открываю глаза и сажусь, устремив взор на море.

Честно? Я не знаю, что мне чувствовать.

Жалость к той женщине? Да.

Ненависть к Владимиру? Тоже да.

Понимание его поступков? Сочувствие?

Сердцем я понимаю и его тоже. Понимаю его логику. Понимаю весь ужас выбора, перед которым он был поставлен. Понимаю, что разрывался он даже не между любовью и долгом. Он делал выбор между тремя конкретными жизнями и… жизнью всего человечества.

– Он отпустил ее, – говорю я, сама удивившись, что мой голос звучит так ровно.

– Да.

Тор, наконец, переводит взгляд на меня.

– Но он всегда… Тея, всегда был рядом.

Мое сердце сжимается. В этой ситуации мне безумно жаль нас всех. Да-да, потому что невольно я думаю о себе. О том, что, выходит, мы все стали жертвами этой системы.

Сглатываю собравшийся в горле ком и тихонько интересуюсь:

– А потом?

Тор долго-долго на меня смотрит.

– Потом выяснилось, что дети, зачатые от несовместимых пар, неспособны к продолжению рода, – говорит он. – У них происходит какой-то сбой. Чудес не бывает. То, что не должно было случиться, даже случившись, не имеет продолжения.

Я не дышу.

Потому что уже понимаю, куда он ведет.

– Я – тупик, Теона. Тупик эволюции. Казалось, на этом наша история должна была закончиться. Но тут отец узнал об одном проекте, – продолжает Тор, с опаской на меня покосившись. – Как я уже говорил, в те времена какие только технологии не задействовали…

Я ободряюще киваю, а у самой внутри все болезненно сжимается.

Бедные… И Владимир. И его невозможная любовь. И ребенок, которого нельзя было признать. И весь мир над этим – мир, трещащий по швам, едва держащийся на костылях новых правил. Я раньше думала, что при помощи всех этих дурацких законов власть тупо нас контролирует. А теперь выходит, что, по крайней мере, некоторые во власти, наоборот, принесли себя в жертву… нам.

– Проект по искусственному созданию человека, – тихо говорю я.

– Да.

Ветер шевелит мои волосы, и Тор снова проводит по ним ладонью. В этом нет совершенно никакого смысла, через пять секунд на моей голове опять будет воронье гнездо, наверное, ему просто хочется меня касаться…

– Сначала предполагалось, что удастся просто создать человека. Но отец быстро сообразил, что так можно попытаться обойти и проблему совместимости. Впрочем, в любом случае ничего не вышло. Эмбрионы гибли по неизвестной причине на ранней стадии. Те, что удавалось дорастить, умирали после рождения.

Я набираю в ладонь песка... Он теплый. Мелкий. Сыплется между пальцев.

– А потом появилась я.

Тор кивает. От его взгляда по коже расходится какое-то странное, ломкое тепло.

– Да, – говорит он, наконец. – Потом появилась ты.

Моя жизнь переворачивается. Но море шумит все так же. Все так же солнце припекает плечи. А ветер с остервенением треплет подол моего платья и волосы... Ладно, с тем, что я искусственно созданная, я более-менее свыклась. Но как свыкнуться с мыслью, что я создана из отчаяния и чьей-то боли?

Я поворачиваюсь и снова укладываюсь на спину, устремляя взгляд в небо.

– Если меня сделали для тебя, как думаешь… Я вообще вне этого существую?

Во мне бурлят чувства… Гнев. Стыд. Жалость к себе. И какая-то совершенно детская обида на весь мир сразу.

– А ты хочешь существовать вне меня?

– Какой смысл об этом думать?! Я создавалась под тебя, как какая-то… Боже, я даже не знаю, с чем это сравнить! Мне хочется иметь какую-то ценность самой по себе!

– Ты – ценность. Я хочу с тобой быть вне зависимости от репродуктивной повестки. Какая вообще разница, что нас привело друг к другу?!

Тор вскакивает и отходит к кромке воды. Наверное, ему было тоже тяжело выяснить все это. Не так, как мне, но все же… Иду за ним. Ноги увязают во влажном песке. Останавливаюсь у него за спиной, а потом, решительно преодолев разделяющие нас метры, обнимаю и утыкаюсь лбом между лопаток.

– Ты зол…

– Потому что я злюсь!

– На что?

– На все! На отца. На систему. На то, что мне не дали права жить обычной жизнью. На то, что тебе его не оставили тоже… Но в то же время… Не смотря ни на что, меня переполняет искренняя благодарность.

Я открываю глаза.

– Благодарность за что?

Он смотрит прямо на меня.

– За то, что ты есть.

Эти слова действуют лучше любого любовного заклинания. Стоит им сорваться с губ Виктора, как в тот же миг вопрос искусственности моего происхождения отходит на задний план. Я человек. И точка. Мы замолкаем. Наше дыхание синхронизируется. Ветер гладит кожу. Волны лижут босые ноги…

– Тор…

– М-м-м?

– А ведь никто не знает, что получится, если соединить человека, который не должен был родиться, с искусственно созданной женщиной. Что, если Владимиру не удалось переиграть судьбу, и наш союз один черт не даст потомства?

– Думаю, Первый консул это переживет. У него полно внуков от дочерей.

– Прости, но в данном случае мне плевать на Первого консула и весь Совет вместе взятый. Речь идет исключительно о нас.

Виктор оборачивается, вглядываясь мне в глаза:

– Ты невнимательная, Теона. Я уже ответил на твой вопрос. Ты нужна мне вне зависимости от репродуктивной повестки. Собственно, в данном случае я вообще плевать на нее хотел.

В горле сохнет.

– Как эгоистично! – подначиваю его я, но эмоции... Чертовы эмоции идут вразрез с тем, что я пытаюсь транслировать во вне. На самом деле для полного и абсолютного счастья мне, кажется, вполне достаточно этих его слов...

Ветер усиливается. Волны становятся выше и холоднее. Вода лижет ступни, отступает, возвращается снова. Словно, в отличие от нас, не может определиться – остаться ей или уйти.

– Возможно. В любом случае, это будет занятно проверить…

– Нашу способность зачать?

– Угу.

Я не помню, кто делает первый шаг. Вполне возможно, мы делаем его одновременно.

Песок теплый и шершавый. Воспаленная кожа чувствует прикосновения буквально каждой крошечной песчинки. Ветер путается в волосах. Солнце целует плечи. Его осторожные прежде руки становятся ужасно нахальными… Меня накрывает живыми, неподдельными эмоциями. Их не может заместить ни один чип. Ни одна идеальная симуляция. Ни один выверенный до миллиметра алгоритм.

Потому что виртуал всегда сглаживает. Убирает лишнее. Стирает дискомфорт. И именно поэтому происходящее сейчас в тысячу раз реальнее. Вот она – жизнь, какой она и задумывалась создателем.

Я тянусь к Тору так, словно от того, что произойдет дальше, зависит вся наша жизнь. Как будто это и есть единственный правильный ответ на все вопросы, которые мы сегодня озвучили. И не важны сейчас ни генетика, ни существование системы, ни судьба человечества. В центре всего он и я.

Кровь стучит в висках. Я чувствую его дыхание на своей коже. Его пальцы. Его силу. Его… выбор. Именно его, а не алгоритма. Вот оно настоящее! Теплое. Живое. Нужное. Инь и ян. Мужчина и женщина. Этот момент. Любовь.

Когда все заканчивается, мы долго лежим молча. Дыхание постепенно выравнивается. Сердце успокаивается. Но внутри… Внутри остается странное ощущение… Ожидания. Как будто что-то уже произошло. Или произойдет чуть позже.

Я закрываю глаза, прислушиваясь к стуку его сердца, когда публичный контур вспыхивает экстренным сообщением о том, что лидер Подполья убит при задержании. Я приподнимаюсь на локте, округлив глаза.

– Я не давал этой команды, – напрягается Тор, боясь, наверное, что я по привычке ему не поверю. Но… Черт его дери, кому мне верить, если не ему? Смешной.

– Тео этого не переживет, – шепчу я.

– Придется. Кому-то надо будет подхватить власть.

После всего, что я узнала, власть для меня стала синонимом слова ответственность. Которую я теперь всецело ощущаю и на себе, а потому с каждым разом все больше проникаюсь масштабом личности Тора.

Я возвращаю голову ему на грудь. «Тук-тук-тук», – отзывает его сердце…

Мир вокруг нас не изменился. Система не рухнула. Алгоритмы не исчезли.

Где-то там продолжают считать, сопоставлять, регулировать, решать за миллионы людей, как им жить, с кем быть и кого любить. Где-то там по-прежнему верят, что порядок можно удержать только контролем.

И, может быть, в этом есть своя правда.

Но есть и другая…

Та, что не поддается расчетам и не укладывается в формулы. Та, ради которой, возможно, и существует этот безумный мир.

Я думаю о Владимире. О женщине, которую он отпустил, о мальчике, которого не мог признать.

И, конечно, о Владе. О том, как легко чья-то жизнь превращается в строчку в сводке. Как быстро за тебя могут решить – когда тебе жить, когда и во имя чего умирать. И это все создает иллюзию отсутствия свободы воли, но, если глубже копнуть, становится очевидным другое.

Нас не лишили выбора.

Нас просто заставили за него отвечать.

Владимир выбрал. И его выбор спас мир, но стоил ему сына.

Влад выбрал убегать, а не отвечать за свой поступок. И его выбор стоил ему жизни.

Я выбираю Виктора, не имея ни малейшего представления, куда этот выбор нас приведет.

Каждый раз, когда остаюсь, вместо того, чтобы бежать.

Каждый раз, когда отвечаю улыбкой на улыбку.

Каждый раз, когда, вопреки всему, сдаюсь его рукам.

Система может задать правила.

Может ограничить.

Может наказать.

Но она не выбирает.

Выбираем мы.

И именно это она никогда не сможет у нас отнять.