Текст книги "Рассвет русского царства. Книга 12 (СИ)"

Автор книги: Ник Тарасов

Соавторы: Тимофей Грехов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 14 страниц)

Я слушал и кивал. Тысяча шестьсот сорок. За город, который «не брал никто и никогда»… по меркам этого века цена была почти невозможная, любой европейский вояка сказал бы, что я вру. Потому как потерь должно было быть больше.

А потом на меня повалились вопросы.

Трупы. Тысячи тел, наших и казанских, а на дворе ещё тепло… не убрать за неделю, и вместо победы получим мор. Я поставил на это дело пленных: копать рвы за городом; и своих десятников с ними, следить, чтобы копали глубоко и пересыпали известью, благо её в Казани нашлись запасы.

Караулы. Пятьдесят тысяч победителей в богатом городе… взрывоопасная масса. Поэтому город разбили на участки, в каждом разъезды, за грабёж после объявленного срока – плеть, а за насилие – петля. Двоих пришлось повесить, чтобы поверили.

Мурзы. Эти потянулись присягать на третий день, гуськом, с дарами и с очень уж преданными глазами. Я всё принимал, кивал, запоминал. Кара-Булата держал при себе и уже дважды как бы невзначай спрашивал его совета… по родам, по людям, по тому, кто чего стоит. Отвечал он скупо, но ни разу не соврал.

И за этими делами думать о убийстве Алёны у меня просто не было времени. Приходилось во всё погружаться с головой.

Но на четвёртое утро в ханский дворец, где я с толмачами разбирал бумаги, вошёл Семён. По лицу его я сразу понял, что он пришёл с вестями.

– Разъезды доложили, – сказал он, – в дне пути отряд. Тысячи три сабель…

– Кто? – я уже поднимался из-за стола. – Астраханцы?

В голове моментально защёлкало… передовой отряд.

И тут я увидел, что Семён ухмыляется в усы.

– Нет, – сказал он. – Наши… Мария Борисовна едет.

Глава 15

Сутки у меня ушли на то, чтобы город, который четыре дня назад брали штурмом, стал похож на место, куда можно ввозить Великую княгиню.

Я собрал сотников ещё до полудня.

– Слушать всем. Завтра к воротам подходит Мария Борисовна с тремя тысячами сабель и обозом. Встречать будем по чину. Семь тысяч в строю, от ворот до площади. Остальные несут службу как несли… караулы с улиц не снимать, разъезды не трогать. Кольчуги чистить до блеска. Стяги поднять все, какие есть. И чтоб дорога от ворот к ханскому двору была такой, будто по ней всю жизнь только княгинь и возили.

– А ежели не успеем? – осторожно спросил кто-то из владимирских.

– Успеете, – сказал я. – У вас для этого есть девять тысяч пленных и целая ночь.

Успели. Пленные таскали битый камень и золу до темноты, известь на дальних рвах присыпали свежей землёй, с площади у ворот убрали последние следы конной бойни. К утру Казань выглядела почти прилично. Почти… если не приглядываться к стенам, где зиял пролом.

– Ты как? – подъехал ко мне Семён.

Я покачал головой.

– Честно, паршиво, – ответил я. – Вместо того чтобы делами заниматься, чтобы быстрее в Москву вернуться, приходится показухой заниматься. И это при том, что…

– Я понимаю, – положил мне руку на плечо Семён. – Но ты сам пошёл этой дорогой. Теперь терпи.

Слова Семёна немного задели меня, но я смолчал. Тронул коня, поехал в сторону ворот.

Иван в то утро извёлся весь. Мальчишка с рассвета был в кольчуге, начищенной до зеркала, трижды спрашивал меня, скоро ли, и дважды бегал на надвратную башню смотреть на дорогу.

Разъезд прискакал в полдень.

– Идут! Головные в трёх верстах!

Рога пропели построение, и семь тысяч встали вдоль дороги от ворот… двумя стенами, копьё к копью. Я проехал вдоль строя на Барсе, чуть позади Ивана, как и положено воеводе при Великом князе.

– Хорошо стоят, – вполголоса сказал Иван.

– Ну, так это твои люди, князь, – ответил я.

Он покосился на меня, но промолчал.

А потом из-за перелеска показалась колонна.

Первым показался стяг, а за ним я разглядел Марию Борисовну, едущую верхом, не в возке и не за занавесками… понимала, что въезжать во взятую Казань надо в седле. По правую руку от неё ехал всадник, которого я узнал за версту, по посадке и по развороту плеч.

Григорий.

Живой, целый, в седле держится как влитой… значит, в Нижнем обошлось без крови.

Позади них двигался митрополит Кирилл, а дальше тянулись три тысячи всадников и длинный обоз.

Иван не выдержал шагах в тридцати. Дал коню шенкеля, подлетел, спрыгнул на землю раньше, чем кто-либо успел подать ему руку, и Мария Борисовна сошла с седла ему навстречу. Он обнял её так, что она покачнулась. Она поцеловала его в макушку, в лоб, куда попадала, и я видел, как у неё дрожат пальцы на его плечах.

Я спешился и подошёл, когда положено. Снял шлем, поклонился.

– Великая княгиня, – сделал я паузу. – Казань взята. Войско твоё и сына твоего одержало победу.

Она посмотрела на меня. Дольше, чем требовалось. Искала что-то в моём лице.

– Благодарю тебя, Дмитрий Григорьевич, – наконец сказала она. – Русь тебя благодарит.

Вперёд вышел Кирилл. Он поднял руку, и над строем стало тихо.

– Воинство христолюбивое! – голос у митрополита сегодня оказался неожиданно сильным. – Двести лет и ещё полвека земля наша платила дань слезами. Отсюда, из града сего, ходили за полоном на Русь. Отсюда уводили в неволю жён ваших и детей, и церкви наши стояли разорены, и звон колокольный молк от края до края. Ныне же смотрите, что сотворил Господь руками вашими! Стены пали. Не сталью единой взят сей город, но верою и правдою вашей. Кланяюсь вам, воины, за труд ваш ратный. И благословляю… вас и оружие ваше, и путь ваш обратный к домам и семьям. Богу нашему слава, ныне и присно и во веки веков!

– Ами-и-инь! – выдохнули семь тысяч глоток, и по строю пошло движение – крестились.

Красиво сказал… спору нет, красиво. Умеет владыка работать с аудиторией…

Потом заговорила Мария Борисовна. Она вышла на два шага перед строем, маленькая против этой стены копий, и голос её сначала показался негромким… а потом я понял, что слышно её до последних рядов.

– Воины русские! Полгода назад я провожала вас с Девичьего поля и просила об одном… вернуть мне сына живым. Вы вернули мне сына. И вернули больше. Вы вернули Руси покой на восходе солнца. Отныне ни одна мать на Суре, на Оке, на Волге не будет вздрагивать по ночам от конского топота. Это сделали вы. Каждый из вас… от воеводы до обозного мужика. Никто не будет забыт. Раненым – призрение*(попечение, забота) и казна. Семьям павших – земля и хлеб, слово моё в том порукой. А кто вернётся в Москву… вернётся с честью и с добычей, и Москва встретит вас колоколами!

Строй взорвался. Орали так, что с городской стены сорвалась стая галок.

И вот под этот рёв, пока все глаза были на княгине, ко мне шагнул отец.

Мы обнялись. Я ощутил, как его ладонь дважды стукнула меня по спине.

– Дети? – спросил я ему в ухо.

– У Бледного, – ответил он. – Все. Живые, здоровые. Анфиса деда замучила, Аня ходить учится по всему княжьему терему.

Я с облегчением выдохнул.

– А с ней что? – я чуть повёл подбородком в сторону Марии Борисовны.

– Уладилось, – сказал Григорий. – Она к Бледному сама ездила. Поклонилась ему… и мне поклонилась, перед всем войском. Подробности потом, не для строя разговор.

Я кивнул.

– Узнали, кто убил Алёну? – спросил я.

Григорий посмотрел мне в глаза и отрицательно качнул головой.

И этого хватило, чтобы праздник для меня закончился, толком не начавшись.

– Покажи, где ты меня разместишь, Дмитрий Григорьевич, – сказала Мария Борисовна, когда торжественная часть иссякла и строй начали распускать по улицам. – Признаюсь, я две недели мечтаю о крыше, которая не течёт, и о постели, которая не трясётся.

– Прошу, государыня.

Я повёз её через город к ханскому дворцу. Ехали шагом, и она смотрела по сторонам… на пролом в стене, мимо которого мы проезжали, на выпоротые ворота дворов, на казанцев, которые жались к заборам и кланялись, не поднимая глаз. Только раз она остановила коня… у ворот, где четыре дня назад легла конница Ибрагима. Придержала коня и посмотрела на посечённые гранатами стены домов. Посмотрела и поехала дальше.

Дворец я готовил под неё со вчерашнего дня. Сам я занимал восточное крыло, Иван покои рядом с моими, а ей отвели ханскую половину… лучшие комнаты.

– Хан жил недурно, – заметила она, оглядывая резные потолки.

– Хан жил на нашем полоне, – ответил я. – Так что, считай, княгиня, что это Русь себе долг вернула. С процентами.

Она хмыкнула, но развивать не стала.

Обед собрали к вечеру. Не пир… я нарочно велел без размаха, потому как понимал, что с дороги Мария Борисовна не просидит долго. Длинный стол в главной палате, за которым сидели: Иван, Григорий, Ярослав, Холмский, Пронский, Семён, митрополит, десятка два старших воевод. Подавали казанскую баранину, волжскую рыбу, трофейное вино. Иван сидел по правую руку от матери и взахлёб рассказывал ей про штурм, размахивая ложкой, и она слушала… не перебивая и бледнея в некоторых местах.

Здравицы шли по кругу. За Великого князя. За княгиню-матушку. За воеводу… тут пришлось вставать и кланяться. За павших – тут вставали все и пили молча.

Мария Борисовна высидела часа полтора, потом поднялась.

– Не обессудьте, гости дорогие. Дорога из меня всю душу вытрясла. Завтра будет пир, настоящий, на весь город… а сегодня всем отдыхать.

Разошлись быстро. Праздновать без хозяйки никому не хотелось, да и не праздник это был, если честно. Так… разминка перед завтрашним.

Я ушёл к себе в кабинет и стал ждать.

Почему я был уверен, что за мной пришлют, я объяснить не могу. Просто знал. Слишком много всего накопилось между нами такого, что не говорится ни при войске, ни за столом.

Наконец-то в дверь поскреблись, и вошла служанка.

– Боярин… Великая княгиня просит к себе.

Она встретила меня у самого порога. Не у окна, не в кресле… у порога, будто ходила тут кругами и считала мои шаги по коридору.

Дверь за мной закрылась. Стукнул засов под рукой служанки снаружи.

И Мария Борисовна опустилась на колени.

Просто встала передо мной на колени, на ковёр, выпрямив спину, и подняла на меня глаза.

– Я не убивала её.

Я стоял и смотрел на неё сверху вниз. Великая княгиня Московская… Стояла на коленях перед своим боярином, и в глазах у неё не было игры. Я эти глаза видел всякими… хитрыми, хищными, смеющимися. Врать они тоже умели, и неплохо. Сейчас они не врали.

Я подошёл и поднял её за плечи.

– Встань, Маша. Не тебе передо мной на коленях стоять…

Я подвёл её к креслу у окна, усадил и сам сел напротив.

– А теперь рассказывай.

Мария Борисовна слегка улыбнулась, начала рассказывать.

– Захарьиных взяли всех. Весь род, до последнего. Ощера работал с ними месяц. Дмитрий… их поднимали на дыбу. Отца этого Никифора, братьев его, дядьёв. Не знали, что родич их на такое сподобится.

– Живы? – спросил я.

– Живы, – она посмотрела на меня. – Все живы. Но сидят до сих пор в порубе. Я не решилась выпускать до твоего слова. Если бы ты вернулся и узнал, что я их отпустила…

Она не договорила. Я кивнул. Правильно не решилась.

Чтобы лучше думалось, я встал и прошёлся по комнате.

Если Захарьины не знали, значит… значит, возникает вопрос старый, как мир: надо искать – кому выгодно? Кому выгодно, чтобы я вцепился в горло княгине, тесть поднял мятеж, а войско развалилось под Казанью.

В дверь постучали. Вошла давешняя служанка с подносом… холодная дичь, сыр, лепёшки, кувшин вина и две чарки. Расставила на столике у окна, поклонилась, вышла.

Я посмотрел на Марию Борисовну с немым вопросом.

– Раздели со мной пищу, Дмитрий Григорьевич, – улыбнувшись сказала она. – Прошу.

И я понял, о чём она просит на самом деле. На Руси с человеком, которого подозреваешь, за один стол не садятся и хлеб не ломают… а уж после всех этих месяцев… она просила знака. Простого, старого, понятного без слов: я ем с тобой из одних блюд, пью из одного кувшина, и между нами нет вражды.

По крайней мере я истолковал это именно так.

Я сел к столику, разломил лепёшку и половину протянул ей.

Она взяла.

– Теперь моя очередь рассказывать, – сказал я, наливая вино. – Про то, как твоё войско чуть не перерезало само себя под казанскими стенами.

И я рассказал. Про ночь, когда в шатёр Ивана вбежал Ярослав с криком про убийство. Про то, как половина полков ушла на холм. Про утро, когда её одиннадцатилетний сын стоял между двумя ратями и требовал у меня саблю… и как он же развернул полки обратно, сам, поперёк воли дядьёв. Про Ярослава в цепях. Про то, как Холмский, единственный из всех, отказался врать про покушение на князя.

– Рюриковичей я понимаю, – говорил я задумчивым тоном, – у них были основания. Пришла весть, что жену воеводы убила регентша… что воевода теперь сделает? Правильно, никто не знает. А рядом Великий князь, мальчишка. Они испугались за Ивана и увели его подальше от меня. По-человечески – понимаю. Но доверия в моих глазах им это не прибавило ни на грош.

– И где они теперь?

– При обозе, – сказал я. – Все. Дмитров, Меньшой, Шуйский. Считают телеги и охраняют репу. Для князей их крови занятие познавательное.

Мария Борисовна усмехнулась краем рта.

– То-то я их не видела ни у ворот, ни за столом. Думала, случайность.

– У меня в войске случайностей мало. Они в опале. В моей… – Я сделал паузу и посмотрел на неё поверх чарки. – Но моя опала… это моя опала, а ты Великая княгиня. В твоей власти вернуть их к делам, когда сочтёшь нужным. И я тебе скажу честно… лучше бы счесть. Мне нужны люди, которым не надо разжёвывать каждый шаг. А сам я не хочу показаться в их глазах слабым.

Она наклонила голову.

– Сделаю, – сказала она. – А Иван? Расскажи мне про сына.

Я подумал.

– Иван, не побоюсь произнести этих слов, но это лучшее, что я видел за этот поход. Я серьёзно! Он сильно возмужал, и ты в этом скоро сама убедишься. Сама подумай, он в одиннадцать лет развернул больше десяти тысяч воинов, не позволил произойти смуте… Он не ныл, внимательно слушал, на советах задавал вопросы, не всегда правильные, но всё приходит с опытом. В общем, поход ему пошёл на пользу.

У неё заблестели глаза, и она отвернулась к окну.

– Теперь Москва, – сказал я, когда Мария Борисовна немного успокоила эмоции. – Рассказывай, что меня там ждёт? Мои люди перебили почти три сотни твоих стражников и рынд. За каждым из этих трёх сотен род, вдова, братья в дружинах. Как мне теперь в этот город въезжать?

Мария Борисовна отставила чарку и заговорила медленно, подбирая слова.

– Плохо тебе там будет, Дмитрий. Врать не стану. Москва расколота пополам. Половина города шепчет, что я извела твою жену из ревности… да-да, и такое говорят. Другая половина шепчет, что ты колдун, что жена твоя ведьмой была и стрелявший рында святое дело сделал, а твои люди за ведьму христианские души губили. Дом Захарьиных сожжён, род в порубе, и вся их родня по Думе ходит и смотрит волком… на меня. Бояре притихли, но это дурная тишина. Они ждут, кто кого… ты меня или я тебя. – Она немного помолчала. – Я думала об этом всю дорогу. И надумала вот что. Когда мы вернёмся… вернёмся вместе, одним поездом, и ты въедешь в Москву рядом со мной и с Иваном. Не врагом моим и не пленником, а воеводой, взявшим Казань.

– Этого мало, – тут же сказал я.

– Мало, – согласилась она. – Поэтому главное… другое. Надо найти человека, который стоит за убийством. Найти, вывести на площадь, зачитать вслух всё, что он сделал и зачем… и казнить. При всём городе. Тогда шёпот кончится в один день.

Я посмотрел на неё.

– А если мы такого человека не найдём… значит, его придётся выдумать.

Слова повисли над столом. Мария Борисовна медленно подняла на меня глаза, и в них мелькнуло что-то среднее между ужасом и восхищением.

– Опасный ты человек, Строганов, – усмехнулась она.

– Какой есть.

– Погоди, – она вдруг наклонила голову набок, и голос у неё сменился. – Ответь мне. Почему?

– Что – почему?

– Почему ты не повёл войска на Москву? – она смотрела на меня в упор. – Ты мог. Не отнекивайся, я знаю, что мог… у тебя под рукой стояло пятьдесят тысяч, и после Сурской дуги они пошли бы за тобой куда угодно. Полки тебя боготворят. Ты мог повернуть армию, и я не смогла бы сделать ничего. Ни-че-го. Все этого ждали. Дядья твоего князя ждали. Бояре ждали. Я, если совсем честно… я тоже ждала. Так почему?

Стало тихо. Честно, я не ожидал такого вопроса.

– Признаться, – подумав сказал я, – я даже не думал о том, чтобы вести против тебя армию. Вот, оказывается, в чём штука… все ждали, а я этот вариант даже не рассматривал. Просто в голову не пришло.

– Почему? – тихо повторила она.

– Потому что я не поверил, что ты могла это сделать.

– У тебя была возможность, сесть на престол. – не успокаивалась Мария Борисовна. – С твоим умом и изворотливостью у тебя это бы получилось.

– А-а, вот ты про что… – я немного помолчал. – меня устраивает моя жизнь. Такая, какая она есть… – Я повертел чарку и поставил её. – Маша, я всю жизнь что-то делаю руками. Лечу, лью, строю, учу. У меня это получается, и мне это по душе. Служить княжеству я готов… и служу, вроде, не хуже других. Но захватить престол? Нести на себе всё это… – я покачал головой. – не для меня.

Мария Борисовна долго молчала, глядя мне в глаза. После чего сделала глоток вина и вдруг резко сменила тему, что я не сразу поймал нить.

– Я была у неё.

– У кого?

– У Алёны. – Она посмотрела на меня. – Перед самым выездом из Москвы. Место доброе, прям над рекой. Я стояла там долго. Просила у неё прощения.

И она положила свою ладонь на мою руку.

Я убрал руку.

– Нет, Маша, – я покачал головой. – Это бесчестно. Алёна умерла, но память о ней и… – я запнулся, подбирая слова, и не подобрал, – и всё произошедшее… Пойми правильно. Я себя уважать перестану, если мы переспим.

Мария Борисовна прикрыла глаза. Вздохнула, а потом улыбнулась… по-доброму… без обиды, и от этой улыбки стало проще нам обоим.

– Я всё понимаю. Прости. Вино, дорога и… долгожданная встреча с тобой. Я не должна была.

– Забудем, – сказал я.

И мы забыли. По крайней мере, сделали вид.

Дальше пошёл разговор рабочий, и я поймал себя на том, что впервые за эти недели говорю с удовольствием. Мария Борисовна умела слушать…

– Казань надо орусить, – говорил я. – Я вижу это так. Первое: наместник из местных. Мурза старого рода, которого тут уважают и который накрепко привязан к Москве. Второе: при наместнике, русский воевода и гарнизон в кремле, тысячи полторы, со сменой раз в два года, чтобы не обрастали здешними кумовьями. Третье: веру не трогать. Кто силой крестить полезет, пороть. При этом, храмы наши надо тоже тут поставить. – Мария Борисовна кивнула, и я продолжил. – Четвёртое: переселенцы. Мастеровые, крестьяне, из освобождённого полона кто захочет землю здесь получить, даровать слободы с льготой на десять лет без податей и через поколение тут будут русские улицы. Пятое: торговля. Пошлины единые с московскими, Волга наша артерия от Твери до самого низа, купцам охрана и суд. Шестое: детей знатных родов… в Москву. Учиться грамоте, языку, при дворе Великого князя. И седьмое: подати первые годы… установить щадящие. Но лишь на время.

– Добавлю, – Мария Борисовна подалась вперёд, глаза у неё блестели уже не вином. – Перепись. Всех… дворы, души, промыслы. Нельзя править тем, чего не сосчитал… И второе, здешних воинов, кто присягнёт, брать на службу. Не здесь, не в Казани… а на западные рубежи, против Литвы и Ордена. Пусть кровью врастают в Русь подальше от родных кочевий. А их земли пусть стерегут рязанцы да владимирцы.

– Годится, – сказал я. – Обмен гарнизонами. – Я сделал паузу. – И про наместника. Есть у меня человек на примете. Мурза Кара-Булат из рода Аргын. Мы с ним давние знакомцы… – пришлось рассказать, как он ко мне за телом сына приезжал ещё до осады. – Он первым сложил саблю после гибели хана, и за ним пошли остальные. Род старый, слово его тут весит. И сын у него подросток… который поедет в Москву учиться. Познакомься с ним завтра, посмотри сама. Твоё же слово будет последним.

– Подумаю, – кивнула она. – Покажешь мне его на пиру.

Свечи догорели на треть, когда я поднялся.

– Поздно, княгиня. Тебе с дороги спать, мне с утра войско… Спокойной ночи.

Она встала проводить меня до дверей.

– Дмитрий, – сказала она уже у порога. – Спасибо тебе. За службу. И за дружбу… она мне дороже службы…

Я кивнул и ушёл в свои покои.

Утром я вышел во двор ещё до восхода солнца.

Двор при ханском дворце был широкий, и я облюбовал его под разминку.

Я успел разогреться и пройти половину растяжки, когда во двор, зевая, вывалился Ярослав.

– Не спится тебе, – буркнул он и пристроился рядом.

За Ярославом подтянулся Семён. За Семёном… отец. А потом дверь хлопнула ещё раз, и через двор к нам зашагал Иван… в стёганке, с деревянной саблей.

Пока я гонял Ивана, остальные трое сошлись у дальней стены. Ярослав с Семёном взяли Григория в два клинка, и началось представление. Отец работал против двоих так, что смотреть было одно удовольствие… не геройствовал, а просто всё время оказывался там, где их клинки не встречались, и по очереди отвешивал обоим плашмя. Ярослав сердился и ругался. Семён же просто смеялся.

– Дмитрий, – Иван, тяжело дыша, опустил саблю и заворожённо смотрел туда же. – А ты так можешь?

– Сейчас узнаем, – сказал я. – Меняемся!

Мы с Григорием вышли друг против друга на середину двора. Учебные клинки, затупленные, но по рёбрам достают чувствительно…

Сошлись.

Отец начал по-стариковски хитро… подпускал, проваливал, ловил на встречных. Первым пропустил я, плашмя по бедру.

– Ха! – сказал Григорий.

– Вот же ж… – удивился я, и улыбнувшись пошёл вперёд.

Второй пропустил он. Я поймал его на любимой связке… Клинок хлопнул его по боку, и двор заржал в голос.

– От сына! – крикнул Семён. – От родного сына, Осипыч!

– Молчал бы, – отозвался отец, не сводя с меня глаз. – Твой тебя из лука вон вообще обстреливает.

И снова сошлись. Двор ожил… караульные на стенах откровенно забили на службу и смотрели вниз, у крыльца собралась дворня. Мы рубились уже всерьёз, насколько бывает всерьёз между отцом и сыном… то есть в полную скорость и в четверть силы. Пропущенные удары шли через раз, и каждый тонул в общем хохоте. Я достал его по плечу, он меня по рёбрам. Я согнулся, он заржал первым, и я следом, потому что удержаться было никак.

Краем глаза я поймал движение наверху. В окне гостевого крыла стояла Мария Борисовна и смотрела на нас. Стояла давно, судя по позе.

Я не отвлёкся. Довёл схватку до конца… разменялись обоюдными, клинок в клинок, и разошлись по уговору вничью. Дышали мы как загнанные кони, но при этом смеялись, выпуская накопленный пар.

* * *

POV

Митрополит Кирилл стоял у окна и смотрел вниз, во двор.

Там рубились Строгановы. Отец и сын… и двор гудел от хохота, и даже отсюда, сквозь слюду, было видно, как они сильны… оба, каждый по-своему.

Кирилл смотрел и не мог отвести глаз. И восхищался. Честно, по-настоящему восхищался… этой силой, этой живой радостью, этим смехом посреди взятого города.

При этом внутри у него всё сжималось.

Потому что он, митрополит Московский и всея Руси, заключил союз против этих людей. Сговорился с Марией Ярославной… а сговориться с ней, как теперь выяснилось, было всё равно что заключить сделку с нечистым. Он-то хотел малого. Убрать Строганова с доски! Отодвинуть, охладить, поссорить с регентшей, остановить эту его дружбу с османами, эти разговоры о церковных землях, которые рано или поздно пустили бы по миру всю Церковь. Он полагал, что двигает фигуры.

Старуха двинула иначе. Стрела в беременную женщину… вот как она двинула.

Он не знал. Господь свидетель, не знал и не благословлял… но кто теперь станет разбирать, что он знал?

Дороги назад не было. Вот что он понял окончательно за эти недели. Покаяться? Кому? Строганову, который за жену может вырезать пол-Москвы? Регентше, которая казнила деверей мужа? Нет.

Оставалось заметать следы. И путей он видел два, и оба были мерзость перед Господом.

Первый, довести начатое. Убрать Строганова… теперь уже по-настоящему. А после, на Боярской думе, при всех родах, открыть правду, которую он принял из холодеющих уст Филиппа: грех Великой княгини с Глебом Ряполовским, убийцей её мужа. Открыть… и Дума сама сметёт её в монастырь, к вечной тишине, и некому станет искать заказчика. А мальчик Иван останется один… с Марией Ярославной и его дядьями.

Церковь при таком исходе не потеряет ни пяди земли. Русь получит благочестивого государя. А цена… цена останется между ним и Богом.

Второй путь… короче и грязнее. Убрать Марию Ярославну. Старуха была единственной живой нитью, ведущей к нему. Воин, которого пытал Богдан, не соврал. Ему отдала приказа Великая княгиня! Вот только ни до кого ещё не дошло, что таковых на Руси ДВЕ!

Оборвать нить, и до истины никто не докопается.

Глава 16

Месяц после взятия Казани я запомнил, как одну бесконечную смену. Подъём затемно, бумаги, люди, снова бумаги… отбой за полночь. В прежней жизни я сказал бы, что работаю без выходных. Здесь таких слов не знали. Здесь это называлось «служба».

Разделились мы с Марией Борисовной просто. Она взяла на себя всё, где без правителя не обойтись: присяги родов, местнические свары воевод, приёмы, духовенство. Я взял гарнизоны, стены, склады, перепись, госпиталь. Вечерами сходились в ханском кабинете и сводили сделанное за день в одну кучу. К концу первой недели я поймал себя на странном ощущении… работать с ней было удобно. Она не лезла в мои дела, я не лез в её, а на стыках мы договаривались с полуслова.

Начали с переписи. Править тем, чего не сосчитал, нельзя… И писцов не хватало катастрофически. Мы посадили всех имеющихся дьяков за столы, добавили монахов из митрополичьего обоза, а когда и этих не хватило, наняли грамотных мулл.

Главная находка ждала во дворце. Податные книги. Ибрагимовы писцы вели их аккуратно… дворы, промыслы, подати, недоимки, всё по годам. По ним и сверяли. Казанцы, ясное дело, пытались хитрить. Объявляли живых умершими, взрослых сыновей записывали в младенцы, лавки переписывали на слепых тёток. Я не злился, потому как на их месте делал бы то же самое. Но и без наказания не мог оставить, поэтому за каждый вскрытый обман те платили двойную подать, а через две недели попытки мошенничества прекратились. Итог лёг на стол… двадцать семь тысяч душ в городе, и по ближайшим волостям ещё сорок.

Проблемных вопросом было много.

Первый, монета. Казанская от московской отличалась, и на торгу творился бардак. Установили твёрдый счёт… сколько местных акче идёт за московский рубль (деньгу), выбили его на доске у весовой избы. Менялы тут же поставили свой курс, вдвое против объявленного. Двоих я велел выпороть прямо у той же доски, и курс чудесным образом выровнялся за день.

Второй, хлеб. Впереди зима. Но тут, слава Богу, помня опыт захвата Великого Новгорода, ханские житницы я опечатал в первый час штурма, и теперь эти шестьдесят тысяч пудов были золотым запасом. Раздачу вели в долг, под запись, через уличных старост. Кто пытался брать на мёртвые души… см. пункт про двойную подать.

Невольничий торг я закрыл насовсем. На третий день ко мне явилась депутация работорговцев. С дарами, с поклонами, с разговорами о древнем промысле и порушенных семьях. Я дал им договорить.

– Промысел ваш умер вместе с ханом, – сказал я. – Кто откроет торг снова, повиснет рядом с теми, кто прятал полон. Заборы в городе крепкие, на всех хватит.

Дары я забрал и отписал на приданое полонянкам-сиротам. Пусть хоть так послужат.

Суд собрали смешанный… русский судья и казанский кади сидели за одним столом, спорные дела шли наверх, к наместнику.

Отобрали двенадцать отроков из лучших мурзинских родов. В Москву, ко двору, учиться грамоте и языку. Слово «аманат»* я в бумагах не употреблял. Писал – «на воспитание».

(*Аманат – заложник, которого брали в обеспечение верности.)

Опись ханской казны заняла у дьяков одиннадцать дней. Серебра, монетой и ломом, вышла тридцать одна тысяча рублей на московский счёт. Золотой посуды, каменьев и женских украшений ещё тысяч на девять, и это по скромной оценке…

Мехов… соболь, белка, куница, бобёр… четыре обоза. Коней согнали девять тысяч голов, треть ушла войску в раздел. Оружия набралось четыре с лишним тысячи сабель, кольчуг и панцирей – восемь сотен, тюфяков – четырнадцать, да сотни две самострелов. Пороху у казанцев оказалось на удивление мало, на два хороших боя.

Пятина со всего уходила в великокняжескую казну. Доля войска резалась по полкам. Так что никто внакладе не остался.

* * *

Когда мне донесли, что Шуйский снова стал прикладываться к хмельному, решил, что с этим надо что-то делать.

И как-то в разговоре с Кара-Булатом узнал, что у него кроме сына есть дочь. Её звали Айсылу, и было ей семнадцать лет. Род Аргын держал за собой половину казанской знати. Думаю, легко догадаться, что я задумал… но прежде мне надо было обсудить это с Марией Борисовной.

Она выслушала и подняла бровь.

– Дума взвоет.

– Плевать на Думу. Зато род Аргын будет привязан к Москве кровью, а не грамотой.

Она посмеялась и дала добро. Оставался сам Алексей.

– Ты сдурел? – взревел Шуйский, когда я изложил ему замысел. – Басурманку? Мне? Да меня в Москве в первый же день…

– Она примет крещение. А приданое за ней будет такое, что любой боярский род подавится собственной слюной.

– Не пойду. Хоть режь.

Резать я не стал. А повёл его на смотрины.

Делалось всё по чину, как положено. На подворье Кара-Булата накрыли угощение, мурза встречал нас у ворот, кланялся с достоинством… он тоже успел всё хорошенько обдумать и, судя по встрече, результат его устраивал. Потом в горницу вошла Айсылу с матерью. Поклонилась. На один короткий миг подняла глаза… брови вразлёт, взгляд спокойный… и снова опустила.

Шуйский замолчал. Замолчал он ещё на поклоне и молчал до самого конца трапезы, только кивал невпопад. А на улице я не выдержал.

– Ну? Режу или сам?

– А чего я, собственно, упирался, – задумчиво сказал Алексей. – Крестится же. Дело богоугодное. Душу, можно сказать, спасаем.

– Спасатель, – усмехнулся я и похлопал его по плечу.

Дальше всё шло, как заведено веками, и наблюдать за этим было отдельным удовольствием. Оба смущались… и если про девушку понятно, то вот Алексея я таким видеть не привык. Правда, наедине их пока не оставляли ни на мгновение. Договорились, что Айсылу начнёт учить русский язык и грамоту. Потом я покинул их и чуть позже узнал, что Алексей послал Айсылу отрез и серебряное зеркальце. Она ему – пояс, шитый серебром, своей работы. По здешним меркам это была бурная переписка.

Сговорную грамоту писали дьяки, подписывали Кара-Булат и сам Алексей, как глава рода. Обручение назначили в Москве, на Красную горку, по весне… до того Айсылу окрестят.

Сына Кара-Булата звали Ильдар. Ему было тринадцать лет и, если его поставить рядом с отцом, был молодой копией отца.

Первую неделю при дворе Ивана он ходил волчонком. Ел отдельно, молчал, на вопросы отвечал через губу, и я уже прикидывал, не ошибся ли. А потом Иван сделал первый шаг сам. Просто подошёл и молча протянул ему свой арбалет. Ильдар взял, осмотрел замок, хмыкнул… и выдал на ломаном русском что-то вроде «лук лучше».