Текст книги "Рассвет русского царства. Книга 12 (СИ)"

Автор книги: Ник Тарасов

Соавторы: Тимофей Грехов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 14 страниц)

Глаза у Марии Борисовны стали ещё шире. Она открыла рот… и закрыла.

– Дорогая, – проникновенно сказал я. – Ты разграбила мой двор. Мне жить не на что.

Секунды на три в кабинете стало очень тихо. «Дорогая»… Великой княгине… в её собственном кабинете. За стеной, надо думать, кто-то сейчас забыл, как дышать.

– Двор?.. Твой двор разоряла не я… – начала она, справившись с голосом.

– Твои люди. Под твоими стягами, – отмахнулся я. – Я, воевода московский, пока брал для тебя Казань, потерпел огромные убытки! Где справедливость? Где серебро, что я хранил в погребе? А там было почти четыре тысячи серебром! – я наклонился чуть ближе и понизил голос, но при этом, чтобы у дальней стены его всё ещё было слышно. – И потом… не забывай. Пройдёт немного времени… и мы сможем объявить о помолвке. Сама рассуди, куда это годится… жених Великой княгини и в латаном кафтане.

Вот теперь надо было видеть её лицо.

Как я уже сказал, она понимала, что это игра… и всё равно от её лица сейчас можно было прикуривать.

– Ты… – выдохнула она. – Да как у тебя язык…

Я насладился этим зрелищем сполна… честно, до дна. Такие мгновения в моей нынешней жизни выпадали нечасто.

Потом наклонился к самому её уху и прошептал…

– Только представь, как завтра засуетятся те, кто нас сейчас слушал.

Мгновение она сидела неподвижно. Потом до неё дошло… Плечи её опустились, и она прошептала в ответ, почти касаясь губами моей щеки.

– Боже… кого же я привела в Москву.

– Друга, – ответил я и отстранился.

Дальше мы доигрывали уже вдвоём, и доигрывали с удовольствием. Она «выторговала» у наглого воеводы половину… сошлись на том, что моё подворье отстроит казна, а сверх воеводской доли мне отпишут возмещение за разор, по описи, которую составит дьяк. Спорили громко… под конец она даже прикрикнула…

После чего я свернул роспись, поклонился и вышел.

Рынды за дверью стояли каменные… даже слишком каменные. Я прошёл мимо них по переходу неспешным шагом, кивая встречным дьякам… и считал про себя.

Две наживки в воде. Богдан со своей исповедью… и «помолвка». Осталось третье… к вечеру расставить своих людей у её дверей.

И ждать, кто первым выйдет на живца.

POV

Митрополит Кирилл разбирал епархиальные грамоты, когда в дверь постучали.

– Войди.

Вошёл отец Паисий, соборный протопоп. Притворил за собой дверь, поклонился… и остался стоять у порога, сложив руки на животе.

– Что случилось, отче Паисий?

– Только что приходил причаститься Богдан, владыко… сотник Строганова.

– И? – Кирилл отложил перо. – В чём же он покаялся?

– В том, владыко, что ему ведомо, кто послал на дорогу к Нижнему Новгороду разъезды… чтобы его и детей боярских убили.

Кирилл вскочил со стула раньше, чем успел себя одёрнуть.

– Он назвал имена?

– Нет, но…

– Что «но»⁈

– Он дал понять, что будет молчать, – ответил Паисий, – что унесёт эту тайну с собой в могилу… на благо княжества и церкви святой. Ибо, сказал он, нет никого, кто радел бы за родину так, как радеет он сам.

Кирилл медленно опустился обратно.

– Иди, – наконец сказал он и, выдвинув из-под столешницы окованный ларец, достал и протянул протопопу кошель. – За труды твои. И язык держи за зубами крепче обычного… Богдан сей… человек воеводы, а у воеводы руки длинные.

– Мне ли не знать, владыко, – Паисий принял серебро, поклонился и вышел так же тихо, как вошёл.

А Кирилл остался один… И принялся разбирать услышанное.

Первое, что резало… время.

Пытка на нижегородской дороге была месяцы назад. Если бы сотника давила совесть, он пришёл бы к аналою ещё осенью… во Владимире, в любой сельской церквушке по пути, благо храмов на Руси хватает. Он же пришёл сегодня… на второй день после въезда Строганова в Москву. Пришёл, опять же, в кремлёвский собор, к соборному протопопу.

– «Нет… Совесть так себя не ведёт, – подумал Кирилл.–Так себя ведёт расчёт».

Второй вопрос волновал его не меньше первого… кому это сказано.

На исповеди говорят Господу… так учат с амвона. Но Богдан тёртый воин… такие люди понимают, как устроен мир, лучше иных книжников. Сказать подобное в Кремле, у главного аналоя княжества… значит сказать тем, кто стоит над аналоем. Сотник не мог этого не понимать.

Стало быть он и хотел, чтобы услышали. Вопрос… зачем?

Кирилл поднялся и прошёлся вдоль полок…

Могла это быть ловушка Строганова? Могла. Боярин ещё на реке спрашивал его про исповедь… в лоб спрашивал, глядя в глаза. Не получил ничего… и мог решить проверить печать на устах церкви иначе. Это было бы вполне в его духе…

Кирилл повертел эту мысль… и отложил. Не отбросил, но отложил. Строганов не мог знать о его сговоре со старухой. Об этом сговоре на всём свете знали двое… он сам и Мария Ярославна.

И разъезды отправляла Мария Борисовна! Проклятая старуха. Эта, если потонет, утянет его за собой…

– «А что, если Богдан торгуется?» – поймал себя на мысли Кирилл.

А эта его присказка про радение за родину… Кирилл невесело усмехнулся. За годы у исповедального аналоя он усвоил твёрдо… чем громче человек поминает родину, тем точнее знает, сколько стоит его любовь к ней. Сотник назначал цену и ждал покупателя.

Сходилось всё… кроме одного.

Богдан был верным псом Строганова.

Не слугой за жалованье… псом. Этот человек с простреленной рукой вывез строгановских детей из Москвы. Пошёл вместе с князем Бледным на Москву, мстить за Строганову.

– «Нет, что-то тут не так», – подумал Кирилл

Если Богдан лает по хозяйской команде… Тогда первая мысль, отложенная в сторону, возвращалась… (Строганов расставляет ловушку).

А если всё-таки торгуется… если корысть проела Богдана… то любой день промедления мог кончиться тем, что сотник понесёт свои имена не к аналою, а на Боярскую думу.

Кирилл вернулся к столу и долго сидел неподвижно.

Как ни поворачивай… с какой стороны ни заходи… из всех решений самым простым оставалось одно. Убрать Богдана. Тайна ляжет в могилу вместе с ним… как он и обещал Господу.

Кирилл поймал себя на том, что рассуждает об убийстве человека, которому сегодня утром его протопоп отпустил грехи… Он перекрестился на образ Спаса.

Разумеется, сам он этого делать не станет. Ни руками, ни словом прямым… есть черта, которую переступать нельзя даже мысленно.

Но есть на свете та, у которой рука уже поднималась… и не дрогнула. Ей хватит трёх слов. «Сотник знает имена». Дальше старуха всё решит сама… и решит быстро, в этом ей не откажешь.

Кирилл посмотрел в окно…

До вечерни, после которой он обыкновенно навещал палаты Марии Ярославны, оставалось четыре часа.

Глава 21

POV

В палатах Марии Ярославны горели всего две свечи… старуха не любила яркого света.

Кирилл рассказал про сотника. Про пытанного на нижегородской дороге. Про имена, которые Богдан поклялся унести в могилу… про его клятву молчать на благо княжества и церкви святой.

Мария Ярославна слушала не перебивая. Когда митрополит умолк, она ещё долго сидела неподвижно.

– Стало быть, знает, – произнесла она наконец.

– Говорит, что знает, – осторожно поправил Кирилл. – Это разные вещи, княгиня.

– Для нас с тобой, владыко, одинаковые. – Она внимательно посмотрела на митрополита. – Убирать его надо. Но не сразу, – тут же добавила старуха. – Спешка в таких делах губит. Сперва присмотримся. Где живёт, с кем пьёт, кто при нём ходит, куда без охраны ездит… Сотник это не купчишка, его голыми руками не возьмёшь. А как поймём, что к чему… тогда и приберём.

Кирилл провёл ладонью по бороде.

– Княгиня, а надобно ли? – он старательно держал голос спокойным. – Рассуди сама. Дума на носу. Мы скажем своё слово про… – он запнулся, – про Ряполовского. И после того слова Думе станет не до сотника с его тайнами. Марию сметут. Всё решится само… без новой крови. К чему нам ещё один грех на душу?

Она подняла на него глаза.

– Сам подумай. Мы на Думе скажем очень страшные вещи. Что Великая княгиня блудила с убийцей своего мужа. От такого не отмываются… – она сделала паузу. – Но представь, что через день-другой по Москве поползёт иное. Что старая княгиня подсылала людей к воеводе… к жене его, к детям. Что стрела на строгановском подворье – моих рук дело… И кто нам тогда поверит? Бояре почешут бороды и рассудят просто, мол, старуха невестку топит. И про Ряполовского, стало быть, тоже наговор… Одна ложь, владыко, всю правду перепачкает. Сотник со своими именами должен лечь в землю раньше, чем откроет рот.

Кирилл молчал. Возразить было нечем… и от этого делалось тошно.

– Я в этом участвовать не стану, – сказал он наконец и поднялся. – Одно дело, сказать слово на Думе. И, как обещал, своё слово я скажу. Но кровь…

Договорить он не успел. Рука княгини метнулась и ухватила его за запястье…

– Чистеньким ты уже не уйдёшь, – прошипела она снизу вверх. – Поздно, владыко. Ты ко мне сам пришёл… и нынче сам прибежал с вестью. Не юли душой. Мы с тобой одной верёвочкой повязаны… и коли она оборвётся, висеть будем рядышком.

Она разжала пальцы.

Кирилл вышел, не благословив хозяйку на сон… впервые за всё их знакомство.

Мария Ярославна некоторое время сидела в тишине и обдумывала дальнейшие шаги. После чего кликнула служку и велела звать сыновей.

Юрий с Андреем явились через четверть часа. Мария Ярославна выслала слуг, сама прошлась вдоль дверей, послушала… и лишь потом села.

– Сядьте, – велела она. – Разговор будет долгий. И из этой палаты он не выйдет.

И рассказала, что она сделала пока сыновья на Казань ходили… Чьи люди ударили по строгановскому подворью. Чья воля стояла за стрелой, убившей Алёну и дитя в её чреве.

Меньшой вскочил первым.

– Матушка… ты в своём ли уме⁈ – голос у него сорвался. – Баба на сносях! Это же грех… такой, что на весь род ляжет! На детей наших!

– Строганов землю рыть будет, – Дмитров говорил тише. – Ты понимаешь, кого ты нам во враги записала? Он Казань взял. Он Ахмата копьём снял… Он же жёрнов, матушка. Попадём под него, и он перемелет… не заметит.

Княгиня ждала, покуда сыновья выговорятся.

– Отгорланились? – спросила она, когда в палате стихло. – Теперь меня послушайте. Грех, говорите… А когда Андрюшу с Борисом на плаху вели, то не грех был? Когда мать ваша при всём войске в ногах валялась, а её оттолкнули, словно нищенку с паперти… это как назвать?

– Машка приказала… – начал Меньшой.

– Машка приказала! – старуха выпрямилась. – А придумал кто? Кто её… вдову, на престоле удержал? Кто ей войско собрал? Строганов. Он за той плахой стоял. Его умом братьев ваших казнили… Я, в отличие от вас, ничего не забыла. Вы с ним под Казанью из одного котла хлебали… а я по сыновьям своим каждую ночь на коленях стою.

Дмитров опустил глаза. Меньшой отвернулся к печи.

Старуха знала, куда бить. По живому она била всю жизнь… и своих жалела не больше чужих, когда речь заходила о роде.

Дальше она рассказала про Богдана. Про исповедь, про нижегородскую дорогу… про имена, что сотник носит в себе.

– Убить его надо, – закончила она. – И скоро.

Братья переглянулись.

– Ловушка это может быть, – сказал Дмитров, и Меньшой закивал следом. – Уж больно складно, матушка. Молчал сотник, молчал… и вдруг у кремлёвского аналоя разговорился.

– Я бы и сама в ловушку поверила, – Мария Ярославна усмехнулась одним углом рта. – Кабы Строганов хоть пальцем шевельнул дружка своего прикрыть. Но Строганов не шевелится. НЕТ! Он у Машки в кабинете сидит и долю себе выторговывает, втрое против обычая… Да примеряется, как бы ей ноги растопырить. – Старуха скривилась. – А Машка, потаскуха, тому и рада.

И она плюнула на пол. При сыновьях… при иконах.

В палате стало очень тихо.

– И вот вам ещё, соколики… чтобы спалось крепче, – продолжила она, отдышавшись. – Знаете, отчего брат ваш Иван в земле лежит? Отчего его в собственном кабинете арбалетным болтом прошили? Оттого что жёнушка его с Глебом Ряполовским блудила. С будущим убийцей по постелям миловалась… Через её блуд новгородцы Глеба на аркане и держали. Через её блуд до Ивана добрались… А последыш её, Тимофейка, – она понизила голос до шёпота, – и вовсе не Иванова кровь. Ряполовское семя на московском престоле пестуют, вот что я вам скажу. Она во всём виновата… она одна.

Дмитров и Меньшой обменялись взглядами. И взгляды эти были уже другие… Одно дело, старухины обиды. Совсем иное – такое.

В покоях Марии Ярославны ненадолго наступила тишина.

– А может, владыка прав, матушка? – спросил Дмитров. – Сперва Машку свалить. На Думе, при всех… а как власть переменится. Тогда этого Богдана, и Строганова, – провёл он пальцем по шее. – Просто зачем поперёд Думы кровь лить?

– Затем, что Богдан ждать не станет, – отрезала она. – Нынче он у аналоя шептал… а завтра, глядишь, совесть его к боярам погонит. Или прямиком к князю Бледному. И вот тогда, Юрочка, никакой Думы не будет. Будет Бледный с полками под Москвой… он за дочь пол-Руси вырежет и лба не перекрестит. – Она загнула сухой палец. – И ещё не забудьте. Войско-то разошлось, да не всё. Под Казанью почти десять тысяч стоят, холодов ждут, чтобы дороги встали. А над ними кто поставлен? Ярослав да Яков Бледные… Этим только повод дай. За Алёну мстить пойдут и спрашивать не станут, кто прав, кто виноват.

Крыть было нечем.

Братья переглянулись в третий раз за вечер… и, выдохнув, оба кивнули.

– То-то же, – сказала Мария Ярославна и снова потянулась за чётками.

* * *

С вечера мы провели первую рокировку. Мария Борисовна, отпустив сенных девушек, ушла к себе… а потом через малый переход и две потайные дверцы оказалась в детской, где уже сопели её младшие. Туда же ходами, что тянулись под кремлёвскими стенами наружу, к реке, прошли десять курмышских воинов… по одному, с разрывом, чтобы ни одна душа во дворе не углядела лишнего движения. Для стороннего глаза выходило просто, что княгиня ночует при детях, эка невидаль. О том, что сон великокняжеской семьи стерегут десять арбалетов, не знал в Кремле никто. Старшим за ними я поставил Ратмира.

Сам я, дождавшись темноты, накинул плащ с капюшоном и ушёл теми же ходами… Мария Борисовна показала мне их накануне вечером. Наружу я выбрался у реки, дальше добрался тёмными проулками до своего подворья и вошёл через лаз… тот, которым Богдан когда-то уводил моих детей.

В доме было прибрано. Полы отмыты, битые лавки вынесены, окна затянуты новой слюдой, косяки перетёсаны… Но следы боя никуда не делись. Створки ворот изнутри были иссечены глубокими зарубками, кое-где дерево вырвано клоками, и в одной из досок так и сидел обломанный наконечник болта. А на крыльце несколько досок были выскоблены добела… светлее соседних.

Я знал, что там было.

Постоял, посмотрел… и заставил себя перестать. Горе плохой советчик.

На стенах я нарочно никого не оставил. Я хотел, чтобы убийцы подумали, что попасть на подворье будет очень легко.

Нас было двенадцать. Расположились в нижней горнице и в сенях, огня не зажигали… Спали посменно.

Но под утро, стало ясно, что этой ночью гостей не будет. Я поднял людей, и мы ушли тем же порядком, что пришли.

Нормально выспаться, понятное дело, не удалось.

В покои Марии Борисовны я пробрался, когда Кремль ещё только продирал глаза. Ратмир встретил меня у потайной дверцы, глянул вопросительно. Я мотнул головой… Он кивнул и без лишних слов начал выводить людей.

– Всех домой, – сказал я ему, – отсыпаться. А к вечеру чтобы были свежие.

Ратмир хмыкнул и увёл воинов в ход.

Мария Борисовна бесшумно вышла из детской, накинув на плечи платок. Под глазами у неё лежали тени… похоже, этой ночью в Кремле она, как и я, почти не прикладывалась. Она молча указала мне на дверь соседней комнатки… и когда мы прошли туда, притворила её за нами.

– Ну? – тихо спросила она. – Как прошло?

– Никак. Никто не пришёл.

– Это хорошо или плохо?

– Пока никак, – честно ответил я. – Наживки заброшены только вчера. Рыба думает… Расстраиваться рано. Ждём.

Она кивнула. Помолчала, разглядывая меня… а потом спросила совсем о другом.

– Ты был у Алёны?

– Нет, – опустив взгляд сказал я.

– Почему? Могилу убрали, я велела… Место хорошее, у самой стены Симоновой обители…

– Потому что мне нечего ей сказать, – резко ответил я и, тяжело вздохнув, чуть тише добавил. – Приду, когда найду всех, кто это сделал. Кто отнял её у меня… А раньше я проститься не смогу. Не имею права.

Мария Борисовна смотрела на меня несколько долгих мгновений… и спорить не стала.

– Хорошо, – только и сказала она.

Из-за двери детской донеслось сонное бормотание… кто-то из младших ворочался.

– У меня просьба, – я перевёл разговор. – Дозволь поговорить с Захарьиными.

Она подумала… недолго.

– Дозволяю. – Она прикусила губу. – Надеюсь, они смогут меня простить, когда всё закончится.

Мне нечего было на это сказать, и я тихонько ушёл переходами в ту часть Кремля, где находилась моя спальня.

* * *

Допросная изба стояла у кремлёвской стены, за приказными палатами… низкая, в два оконца, со щербатым столом посередине и лавками вдоль стен. Печь топилась, и я велел подбросить ещё дров.

Главу рода привели двое стражников. Вернее… почти принесли.

Лука Захарьич Захарьин ноги переставлял сам, мелкими шажками… но руки его висели вдоль тела плетьми. Стражники держали его под мышки, и от каждого их рывка он темнел лицом. Суставы… Дыба выворачивает плечи из гнёзд, а вправляли их явно наспех. Как срослось, так и срослось.

Я поймал себя на том, что смотрю на него глазами лекаря. Ноги целы. Ступни не жжены, идёт сам, пальцы на руках все до единого… Значит, пытали без рвения. Кому-то было нужно, чтобы Захарьины признались… но не настолько, чтобы ломать их до смерти.

– «Или тот, кто вёл сыск, сам в их вину не верил», – сделал я себе зарубку.

– Посадите его, – велел я, – и выйдите оба.

Стражники усадили боярина на лавку и вышли. Лука Захарьич с минуту сидел, пережидая боль… потом поднял голову. Было ему за пятьдесят. Борода свалялась, под глазами синяки… Но рыжина в этой бороде пробивалась даже сквозь седину и грязь поруба.

– Пришёл, стало быть, – произнёс он первым. – Кха-ха…сам воевода московский поглядеть пришёл… на душегубов.

– Скажи мне, Лука Захарьич, – я сел напротив, – что я тебе сделал?

Он моргнул. Такого начала он не ждал… я видел, как он перекатывает вопрос в голове, ища подвох.

– Ничего, – ответил он. – В том-то и штука, боярин… ничего. Более того скажу. Род мой при тебе зажил лучше, чем при дедах живал. Арбалеты твои кто по городам возил? Мы возили… В Тверь да в Рязань. Казна наша на том вдвое выросла. Мне тебя со свету сживать всё одно, что корову резать, которая двумя вёдрами доится.

– Тогда кому вы дорогу перешли?

Лука Захарьич усмехнулся… разбитые губы дрогнули. И глядел он на меня теперь иначе.

– Так ты, выходит, сам понимаешь, что мы ни при чём?

– Не знаю, – соврал я. – Но я узнаю.

– Ищи уж быстрее, боярин, – он попробовал расправить плечи и сморщился. – Я не так молод, чтобы меня в сыром порубе держали. Помру… грех на тебя ляжет.

– Не помрёшь, – сказал я. – Велю, чтобы соломы вам дали и кормили по-людски… Расскажи мне про Никифора.

Старик нахмурился.

– А что Никифор… Племянник мой, покойного брата сын. В рындах не первый год ходил, службой дорожил, вина в рот не брал, в зернь не игрывал… – он вскинул на меня глаза. – Хоть режь меня, боярин… не мог он стрелять. Не мог.

– Дом его в ту же ночь сгорел. Кто жёг?

– Не мы, – Лука Захарьич качнул головой. – Нам в ту ночь не до огня было…

Он замолчал. И я молчал… Но одно подметил точно. Сломленные так не разговаривают… Захарьин был сильной породы.

– Потерпи ещё немного, Лука Захарьич, – поднимаясь сказал я.

Он посмотрел на меня снизу вверх… и ничего не ответил. Но когда стражники поднимали его с лавки, держался он уже чуть прямее.

Следом привели его старшего сына.

Ермолай Лукич был крепче отца… лет тридцати с небольшим. Руки висели так же безжизненно… но на ногах он держался сам и на лавку сел без чужой помощи.

С ним я пошёл кругами. Час, наверное, мы перебирали захарьинскую жизнь по ниточке… Начал с торговли. С кем соперничали, у кого перехватили арбалетный извоз, кто на них за это точил зуб. Он называл купцов, прикидывал… и сам же отметал.

– Обиды есть, боярин. Вражды нет. Мы никому глотку не рвали… с нами делились, и мы делились.

Спросил про соседей… Он ответил, что межевой спор был, лет десять назад, из-за пустоши… уладили миром, отец у тех соседей потом младшего крестил и простили друг другу все долги.

– Нам должны многие, – усмехнулся Ермолай. – Да не столько, чтобы за это целый род под топор подводить.

Спросил про службу… кто из рода при ком ходил, кому чем обязан. И тут ничего. Род как род… не из первых, не из последних.

И только когда я спросил про суды, он замялся.

– Тяжба у нас одна… – задумчиво сказал он. – С монастырём, третий год тянется.

– Подробнее.

– Дед наш двоюродный, помирая, отписал монастырю деревеньку. С покосами заливными да с рыбными ловлями по реке… на помин души. Только вот незадача, боярин. Дед последний год лежмя лежал и родных не узнавал… ложку мимо рта нёс. Какая там духовная… Но рука будто дедова, а послухи все как один… монастырские. Мы спорим, а суд-то по таким делам чей? Владычный… Церковь сама с собой судится, и сама себя судит. Угадай, боярин, в чью пользу.

– Велика деревенька?

– Дворов сорок. Да покосы, да ловли… рублей на триста добра, коли, по совести считать.

Я кивнул. Триста рублей… Из-за трёхсот рублей род боярский на дыбу не подводят, это понятно. Такие тяжбы на Руси у каждого второго… монастыри испокон веку прирастали вкладами умирающих, и родня с ними со скрипом, но уживалась.

Но внутри всё равно царапнуло.

Церковь. Куда ни ткни в этом деле… везде по краешку тянулся подол чёрной рясы.

* * *

Полдня после этого пролетели быстро.

Я затребовал у дьяков допросные листы по захарьинскому делу и просидел над ними до вечера. Но ни одной живой зацепки, ни одного конца, за который можно потянуть.

Ужинал я с великокняжеской семьёй.

Стол накрыли в малой палате… Иван, Настя и Елена, Тимофей на руках у няньки, сама Мария Борисовна во главе стола. Как и вчера, по правую её руку сидела Мария Ярославна, а дальше Дмитров с Меньшим… Кормили как всегда вкусно, тем более что подавали гуся с кашей и пироги с вязигой.

– А что же ты, Дмитрий Григорьевич, деток своих в Кремль не привёз? – обратилась вдруг ко мне Мария Ярославна. – Мои внуки со скуки маются, а тут и им веселье, и твоим пригляд. Уж я бы за ними как за родными ходила…

– Благодарствую за заботу, княгиня, – я склонил голову. – Только после случившегося дед с бабкой над ними трясутся… не отпустят. Да и старикам без внуков сейчас никак… они же душевное лекарство от скорби. Грех отнимать.

– И то верно, – покивала она. – Лекарство… как ты хорошо сказал. Сразу видно, что лекарь.

И улыбнулась мне… тепло, по-домашнему. На что я улыбнулся в ответ.

– Дмитрий Григорьевич, – подал голос Дмитров, отставляя кубок, – а Думу когда собирать мыслишь? Дела копятся… земли казанские не расписаны, доли не свёрстаны.

– Как войска из-под Казани воротятся, – ответил я. – Да бояре из вотчин съедутся… а раньше и смысла нет, потому как половины голосов не досчитаемся. Так что по первым холодам, князь.

Братья обменялись взглядами… и кивнули.

В этот момент в палату вошёл Глав.

Он был в новом кафтане, чёрная повязка наискось через лицо. У порога он стянул шапку и глубоко поклонился в пояс… и замер так, не разгибаясь, покуда Мария Борисовна не кивнула ему. Всё как положено человеку без чина, вошедшему туда, где ужинает Великий князь.

Он подошёл ко мне и зашептал на ухо. Громко зашептал… ровно так, чтобы слышали ближние.

– Господин… Богдан снова напился. На старом подворье засел, никого не пускает… Идёт в атаку, на весь двор кричит. И прощения просит… за смерть Алёны Андреевны.

Я поморщился и кивнул.

– Завтра его навещу.

Глав поклонился и сделал было шаг назад… но остановился, словно через силу.

– А ещё, господин… – он замялся. – Он в чём-то очень себя винит. Убивается прямо, смотреть страшно… Как бы руки на себя не наложил.

– Я завтра с ним поговорю, – прошипел я так, как шипят на слуг, сболтнувших лишнее при чужих людях.

Глав втянул голову в плечи, поклонился ещё раз и отошёл к дверям.

– «Скоморох, – подумал я ему вслед. – Одноглазый скоморох… цены тебе нет».

Сыграно было чисто. Разумеется, Богдан в этот час сидел на подворье, трезвый, как стёклышко… А вот для тех, кто слушал этот «шёпот»… а я не сомневался, что слушали…

Ночью мы вновь провели рокировку.

Десять курмышских, отоспавшихся за день, ушли ходами в покои Марии Борисовны. Ратмир на прощание молча показал мне кулак… это означало «держись там». Я так же молча кивнул, накинул плащ с капюшоном и спустился в подземный ход.

На подворье всё было по-прежнему… Мы разошлись по местам. Я устроился в нижней горнице у окна, чуть сдвинув ставень… арбалет на коленях, пара запасных болтов за голенищем. Вдоль стен разложили своё хозяйство остальные… у троих под рукой лежали холщовые сумки с гранатами. Фитили были подрезаны коротко, на два счёта.

Время тянулось…

Я сидел и думал про Алёну. Про то, что она ходила по этим половицам… что где-то здесь, у крыльца, её и… Я обрывал эту мысль и загонял её вглубь. Перед боем голова должна быть пустой и звонкой… а бой будет. Я чувствовал это чуйкой, которая почти не подводила меня.

Условились мы заранее: без команды не стрелять и на двор не выходить… «дом – наша крепость».

И в час мертвеца мы услышали стук.

Сперва послышался шорох за стеной. Кто-то перелезал через ограду. Адреналин тут же ударил в голову и сердце заработало ещё быстрее.

– «Сука… получилось!» – подумал я. Меня охватил азарт, и я боялся спугнуть удачу.

Потом лёгкие шаги по двору… двое. Потом у ворот залязгало и заскрежетало… засов.

Я выглянул в щель приоткрытой двери.

Двое возились у воротного бруса… возились долго и, честно говоря, безобразно громко. Брус лязгал, створка скрипела, один шипел на другого… Тати так не работают, тати петли салом мажут… Эти были из служилых, и ночной взлом был для них делом новым.

Наконец ворота отворились.

Внутрь потекли люди. Я считал… пятнадцать… двадцать. Копья и сабли наголо, у двоих топоры. Бежали молча, без команд, разворачиваясь по двору полумесяцем и охватывая крыльцо.

А последними, замыкая отряд, в воротный проём шагнули двое. Оба в бронях, но без шеломов… и луна, как по заказу, выплыла из-за облака.

Юрий Дмитров. И Андрей Меньшой.

– «Всё-таки они», – пронеслась у меня мысль.

Странное это было чувство… облегчение и злость разом.

Додумывать было некогда. Полумесяц уже стягивался к дому.

– Гранаты, – негромко отдал я приказ.

Глава 22

POV

Мария Борисовна подскочила на кровати.

Где-то в городе гремело, и этот звук она запомнила и не спутала бы его ни с чем.

В детской было темно. Иван посапывал на лавке у стены, девочки, на широкой кровати. Нянька с Тимофеем дремала в углу, за пологом. Мария Борисовна нашарила халат, накинула на плечи, затянула пояс… и через малую дверцу вышла в соседнюю комнату.

Там не спали.

Десять курмышских воинов расположились вдоль стен. При её появлении головы повернулись к ней… Никто не вскочил, не загремел железом.

– Началось, – сказала она.

Ратмир поднялся и поклонился.

– Да, княгиня. – Он выпрямился. – Это же Дмитрий. У него иначе не бывает.

Она слегка улыбнулась в ответ… не удержалась. Посмотрела на Ратмира внимательнее.

– Ты совсем за него не переживаешь?

– Конечно, переживаю, – Ратмир повёл плечом. – Но он сильный воин… он справится.

Сказал, как отрезал. И ей стало легче…

А потом со двора долетел крик.

Один голос… потом его подхватили другие, и крик покатился вдоль стен.

– ИЗМЕНА-А! СТРОГАНОВ НАПАЛ НА ВЕЛИКУЮ КНЯГИНЮ-У!

Мария Борисовна застыла. Слова доходили до неё по частям. Строганов… напал на неё.

– Что за бред… – начала она.

Договорить не успела. Со стороны большого перехода лязгнуло железо. Раз, другой… и понеслось. Там дрались… совсем рядом, за двумя дверями.

Ратмир преобразился в одно мгновение.

– Княгиня! Детей за кровать! – он не просил… он приказывал, и она подчинилась раньше, чем успела удивиться этому. – Живо!

Комната пришла в движение. Двое опрокинули стол и подтащили к дверям. Остальные разошлись вдоль стен… и десять арбалетов уставились на вход.

– Целься в проём, – негромко сказал Ратмир своим. – Подпускаем… и бьём разом.

В детской заплакала Елена. Иван сел на лавке, ошалело моргая… а когда понял, вскинулся и потянулся к своей сабле.

– Матушка, я…

– За кровать, – прошипела она, сгребая его за плечо. – Со мной. Ну!

Они забились в простенок за кроватью… она, дети, нянька с притихшим Тимофеем. Мария Борисовна прижала к себе дочерей и через дверной проём смотрела на неподвижные спины курмышских.

– «Он успеет, – сказала она себе. – Он всегда успевает».

* * *

POV

Мария Ярославна этой ночью не ложилась вовсе.

Она сидела в кресле у тёплой печи, когда над городом раскатился первый взрыв… Следом ударило ещё, и ещё.

Такие взрывы она уже слышала. В тот день, когда убили жену Строганова… тогда гремело у строгановского подворья. И сегодня гремело там же.

Значит, тихо не вышло.

Что ж… она готовилась и к этому. За долгую жизнь она усвоила твёрдо, на каждый план надо иметь поверх второй.

– «Надеюсь, Юрий и Андрей справятся… и выживут», – промелькнула мысль.

Она отогнала её. Жалеть и бояться было поздно… она отучилась от этого ещё тогда, когда её Андрюшу (было два брата с таким именем (Углицкий (казнён) и Меньшой) с Борисом вели на плаху, а она стояла на коленях. С той поры сердце у неё очерствело. Грех она отмолит… Богу она отмаливала и не такое. А сыновей ей никто не вернёт и спрашивать за них, кроме неё, некому.

Она рассчитывала сделать всё тихо… сотник умирает в пьяной драке на своём подворье, и никто ничего не ищет.

Она как чувствовала, что что-нибудь обязательно пойдёт не так. Поэтому в Кремле её ждали верные люди.

Она поднялась, взяла свечу и вышла из палат. Спустилась по лестнице, прошла тёмными переходами мимо спящей поварни… и толкнула низкую дверь старой казармы.

Тридцать закованных в броню воинов поднялись ей навстречу. Чужие Кремлю люди, набранные по одному за последние месяцы и осевшие при старой княгине.

– Остап Генрихович, – обратилась она к немолодому литвину, чей отец служил ещё её мужу Василию. – Ты знаешь, что нужно делать.

– Да, – ответил он.

И всё. Литвин, с изрытым оспой лицом, даже не переспросил… За годы при её дворе он не задал ей ни одного лишнего вопроса. Она ценила таких людей всю жизнь.

Дальше всё было просто. Машка умрёт этой ночью… а Москве наутро расскажут историю. Воевода-колдун поднял руку на регентшу. Верные люди опоздали её спасти… но покарали убийц. А при мальчике встанут родные дядья, кровь Василия… и всё вернётся на круги своя.

А Строганов… Строганов к утру окажется тем, кем она его нарисует. Мёртвым изменником или живым изменником… разница невелика. Живого повесят.