Текст книги "Рассвет русского царства. Книга 12 (СИ)"

Автор книги: Ник Тарасов

Соавторы: Тимофей Грехов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 14 страниц)

– Всему виной орудия русских.

Павел замер.

– Что?

– Орудия, Ваше Святейшество. Те самые чугунные пушки, что продают венецианцам и османам московиты.

– А Мочениго? Почему он не сделал то же самое?

– Сделал, – Марко чуть развёл руками. – Но у него было всего тринадцать орудий на весь флот. Остальные дож приказал оставить на суше, чтобы не допустить прорыва в Неаполь.

Павел II медленно откинулся на спинку кресла.

– Тьфу, – с отвращением произнёс он. – Сдать Негропонте, да ещё и Крит… Если они там закрепятся… – он посмотрел на Марко. – Ты хотя бы представляешь, что тогда будет?

– Да, – ответил тот.

Недолго в кабинете стояла тишина, которую нарушил Марко.

– И поэтому я настоятельно прошу Вас подумать о бароне Гюнтере фон Вальдбранде.

Павел поморщился, словно услышал что-то неприятное.

– Снова этот Вальдбранд.

– Он уже предлагал свою помощь против Османов. И, судя по всему, прекрасно разбирается в военном деле… ведь именно он сумел буквально за два года перевернуть всё в германских землях.

Павел II был полностью согласен со словами племянника.

В сорок восьмом году Альбрехт Виттельсбах из Баварского дома был лишь одним из многих. Его курфюршество граничило с землями, которые он хотел, но не мог взять. Вальдбранд появился у него на службе незаметно, почти никто не обратил внимания. Но потом случилась битва у Грюнфельда (Грюнфельд – поле у границ Тюрингии, где войска Альбрехта наголову разбили союзников, неожиданно переметнувшихся к Бранденбургу. Говорят, именно Вальдбранд предложил ударить в ночь, когда противник праздновал союз и не выставил нормального охранения). Потом – Ратенбергское сражение, у самой баварской границы (Ратенберг – небольшой городок на перевале, где дорога в Австрию сужается до одной колеи. Вальдбранд запер там вражеский обоз и держал три дня, пока подошла кавалерия Альбрехта). После двух этих побед и присяги трёх малых курфюрстов Альбрехт IV собрал под своим знаменем земли, о которых прежде мог только мечтать.

– Откуда же вылез этот Вальдбранд, – проворчал Павел. – Барон без родины, без имени, без прошлого…

– Вот тут, дядя, – Марко чуть наклонился вперёд, – я могу сказать точно. Он из Швеции и прежде его звали Нильс Васса.

Павел поднял взгляд.

– Васса… – повторил он медленно. – Васса… Что-то знакомое. Но никак не могу вспомнить, откуда.

– Думаю, он известен тебе вот по какому делу, – сказал Марко. – Именно он ездил к магистру Ливонского ордена с предложением поддержать Великий Новгород. А затем добился того, что орден вместе с королевством Швеции ссудили золото для похода Ахмата на Русь.

Павел II помолчал, потом медленно кивнул.

– Где они все и полегли.

– Так и есть. – Марко откинулся на спинку стула. – Но всему виной этот выскочка Строганов.

– И этот тоже взялся из ниоткуда, – проворчал Папа.

Он встал. Медленно подошёл к окну, заложив руки за спину. Долго смотрел во двор.

– Такое чувство, – произнёс он, – что мир меняется… и Господь оставил нас. Османы стоят у нашего порога. Схизматики, несмотря на падение Константинополя, набирают силу. И это при том, что у них на престоле сидит баба. – Он немного помолчал. – Так чего хочет Вальдбранд? И я так и не понял, почему предложение о помощи приходит не от Альбрехта?

– На первый вопрос ответ простой, – сказал Марко. – Вальдбранд хочет объединения германских земель. Хочет, чтобы Альбрехт IV был провозглашён королём, а его род наследниками Священной Римской империи.

Павел повернулся от окна.

– Хм. Допустим, я соглашусь. Но какой от этого прок самому Вальдбранду? Он не Виттельсбах. Он чужак.

– Он женится на дочери Альбрехта.

Павел нахмурился.

– Всё равно не понимаю. У Альбрехта есть двое сыновей. Людвиг и Альберт, если не ошибаюсь. Они не позволят зятю встать над ними.

Марко помолчал секунду. Потом пожал плечами.

– Дядя, я думаю, что судьба обоих сыновей уже предрешена. Просто Альбрехт не понимает, какого человека он приблизил к себе.

В кабинете повисла тишина.

Павел II смотрел на племянника. Потом медленно вернулся к столу, опустился в кресло.

– Что ж, – произнёс он, – отправляй гонцов к Альбрехту. Посмотрим, что он может предложить и на каких условиях он получит корону. – Он сделал паузу. – И ещё. Отправь письмо митрополиту Кириллу.

Марко поднял взгляд.

– Что написать?

– Что я крайне недоволен, – с раздражением сказал Папа. – Братья христиане не помогают друг другу. Более того… Русь торгует с нашими врагами. Это подрывает всё, что выстраивалось десятилетиями.

– Дядя, – осторожно начал Марко, – я уже докладывал, что Кирилл здесь ни при чём. Всему виной Строганов и…

– Хватит! – повысил голос Павел.

Марко замолчал.

– Этот Кирилл – глава своей церкви, – произнёс понтифик. – Пусть паства его меньше нашей, но он голос Бога на земле. И если он не может расположить к себе бабу, которая сидит на московском престоле… – Павел II развёл руками, – как он может руководить церковью? Домом Божьим?

– Я понял, – сказал Марко. – Как подготовлю письмо, покажу тебе.

– Вот и славно. – Павел потянулся к бокалу, обнаружил, что тот пуст, и с недовольным видом поставил обратно. – Иди, Марко.

Племянник поднялся, поклонился и направился к двери. Уже взявшись за ручку, он остановился.

– Дядя.

– Что ещё?

– Этот Строганов. – Марко помолчал секунду. – Мне кажется, он проблема, которая сама по себе не рассосётся.

Павел II посмотрел на него долгим взглядом.

– Насколько я помню, он собирается идти войной на Казанское ханство?

– Да, – ответил Марко. – И согласно моим сведениям, он возьмёт его.

– Что ж, – произнёс Павел II, – тогда надо будет подумать, как нам стравить османов и московитов, и наконец-то разыграть партию с третьим Римом и наследниками Византии.

* * *

Великое княжество Московское,

Москва. Кремль,

Мария Борисовна.

Гонца она ждала уже несколько дней.

Потому что просто чувствовала… сердце подсказывало, что там далеко-далеко уже всё свершилось. Когда войско ушло за Суру и от Дмитрия перестали приходить вести, внутри поселилось напряжение, которое никак не отпускало. Она принимала бояр, правила грамоты, слушала доклады дьяков, и всё это время ждала вестей.

В один из дней она сидела в детской комнате и думала о том, как изменилась её жизнь. Раньше она буквально жила в четырех стенах. Иван… Царствия ему Небесного, не подпускал её к делам.

Хоть она уставала и много нервничала, но именно после смерти мужа, она почувствовала себя живой. И Мария очень часто ловила себя на мысли, что таких женщин, как она, на Руси очень много. Что тот уклад, который начался с усилением Церкви, неправильный. Стоит задаться вопросом, почему мужчинам можно брать от жизни всё, а женщинам – то, что позволит её муж или отец.

Эти мысли были забыты сразу, как только ей доложили, что прибыл гонец от воеводы Строганова. В ту же секунду она поднялась со скамьи, оставила детей с няньками и пошла вниз.

По длинным переходам кремлёвского терема за ней двинулись рынды. Девушки, слуги, дьяки… при её появлении жались к стенам и кланялись.

На первом этаже, у дверей ведущих во двор, она увидела боярина Ощеру.

Иван Васильевич стоял посреди сеней и расспрашивал гонца с красным от ветра лицом и седельной сумкой, переброшенной через плечо. Гонец отвечал торопливо, не успевая за вопросами. Ощера слушал, кивал, что-то уточнял.

Стоило им заметить приближение Марии Борисовны, как оба замолчали и поклонились. Рынды же остановились на пару локтей позади от Марии Борисовны, ударив древками алебард об пол.

Гонец, всё ещё согнувшись в поклоне, вытащил из сумки два конверта и протянул их ей.

Мария Борисовна быстро посмотрела на печати. Одна была строгановская. Вторая… сыновняя, с маленьким великокняжеским знаком, который Ваня начал использовать по её позволению только прошлой осенью.

Как бы она ни хотела вскрыть письмо сына первым… удержалась. Первым сломала печать Строганова.

Первые строки она пробежала глазами быстро, почти не дыша. Потом остановилась. Перечитала снова. И тут что-то прорвало то самое натяжение, что жило в ней все эти недели.

– МЫ ПОБЕДИЛИ! – воскликнула она, и голос её разлетелся по сеням так, что гонец вздрогнул, а рынды переглянулись. – Воевода Строганов разбил казанские войска!

Ощера, судя по всему, знавший новости от гонца, улыбнулся. Тем не менее по его лицу прошло что-то похожее на облегчение.

Мария Борисовна взяла второй конверт. Письмо сына она читала медленнее, вчитываясь в каждую строку, и чем дальше читала, тем сильнее сердце сжималось от гордости. Ваня писал, явно стараясь звучать как взрослый. Описывал бой без лишних слов. В конце добавил, что цел и здоров, что дядья и воевода Строганов во всём ему помогают и прислушиваются к его советам.

Она прижала письмо к груди и несколько секунд просто стояла.

Потом посмотрела на гонца.

– Ты сам видел бой?

– Видел, Великая княгиня, – ответил тот. – Был при обозе, но видел.

– Тогда пройди в горницу. Тебя накормят и напоят. И после расскажешь всё, что видел.

* * *

Через четверть часа в горнице собрались многие.

Бояре подходили один за другим, рассаживались по лавкам, переговаривались вполголоса. Весть о победе уже расползлась по Кремлю, и все хотели услышать подробности.

Гонец ел торопливо, но, когда Мария Борисовна кивнула ему, он отложил ложку и начал рассказывать.

Говорил он складно. Особенный интерес у всех вызвали так называемые гуляй-города. И когда он закончил, кто-то из бояр спросил.

– А наши потери?

Мария Борисовна знала цифры, потому как прочла об этом в письме. Она сообщила боярам, что погибло меньше тысячи человек, тогда как татар больше десяти полегло.

И снова начался гул, который одним жестом руки прекратила Великая княгиня.

В этот момент она заметила, что из седельной сумки гонца, лежащей на полу, торчит ещё один конверт.

– Кому это? – спросила она.

Гонец обернулся, увидел, что она смотрит на сумку, и поднялся с лавки.

– Это воевода велел доставить его жене, Великая княгиня. Алёне Андреевне.

Мария Борисовна помолчала секунду, потом протянула руку.

– Отдай мне.

Гонец не смея перечить, тут же передал его княгине.

– Воевода принёс Руси громкую победу, – сказала она. – Хочу сама передать письмо его жене.

Никто в горнице не возразил. Бояре снова обратились к гонцу с вопросами, желая послушать про пушки, про пленных, про дорогу… и разговор потёк дальше. А Мария Борисовна убрала конверт за пояс и вышла.

* * *

Казанское ханство.

Август – сентябрь 1470 года.

Дорога до Казани не имела ничего общего с тем, что можно было бы назвать дорогой.

Это были тропы, заросшие по обочинам ивняком и ольхой, то уходившие в густой смешанный лес, то вдруг выныривавшие на открытые луга, поросшие высокой жёсткой травой.

Обоз растягивался на многие версты, и его хвост часто ещё стоял на ночной стоянке, когда голова уже двигалась вперёд.

Первой серьёзной преградой, не считая рек Суры и Волги, была Илеть.

Река шириной шагов в семьдесят, с тёмной торфяной водой и илистым дном, которое не давало опоры ни копыту, ни колесу. Брода тоже не нашли. Поэтому я велел разворачивать плоты – те самые, что везли разобранными на телегах

Сборка заняла полдня. Потом ещё полдня переправляли обоз, пока конница переходила вплавь, держась за гривы. К ночи на том берегу стояло всё войско, но люди вымотались.

Через четыре дня была ещё одна речка, название которой я банально не запомнил.

Она оказалась мельче, но с крутыми берегами, которые пришлось срубать топорами, чтобы дать выход телегам. Плоты снова собирали, снова разбирали, снова грузили на возы.

Также между реками шли сёла.

Дальше был Нурлат. В сравнении с остальными населёнными пунктами, этот был большим селением, более того, там стоял татарский гарнизон в пару сотен сабель.

Тут без боя не обошлось, но он тоже был скоротечен. Хватило двух часов, чтобы пробить ворота. Потом под прикрытием щитов из бревен, которые остались от гуляй-городов, более двух тысяч воинов подошли к стенам и из арбалетов и луков смели защитников.

Вот так и шли… от острога к острогу, от деревни к деревне. Освобождённых русских набиралось всё больше. Они шли с обозом… кто мог идти, а остальных везли на телегах. Когда их набралось больше пятисот, я отправил их назад к Нижнему Новгороду, под охраной двух сотен дружинников. С ними же гнали первую партию казанского полона – их получилось в районе семисот человек.

С третьей недели участились конные налёты. Казанцы действовали умно. Небольшие отряды по пятьдесят-семьдесят всадников вылетали из леса, осыпали нас стрелами и уходили прежде, чем конница успевала развернуться. Они не искали прямого боя, а только замедляли нас. К слову, это у них хорошо получалось.

Я поговорил с Ярославом вечером, после того как за один день мы потеряли пятерых убитыми и девятерых ранеными от этих налётов.

– Ночью выдвинешься вперед, – сказал я ему. – Дам тебе проводника из местных. Возьмёшь пятьсот человек, уйдёшь вперёд на семь вёрст и ляжешь в лесу. – Ярослав слушал внимательно. – Утром они придут снова. Пропустишь их мимо. Когда они ударят и пойдут обратно – отрежешь. А я отправлю ещё пятьсот следом за ними.

Так и вышло. Утром казанский отряд, человек двести, проскочил мимо засады, ударил по нашей колонне, развернулся назад и налетел на Ярослава. Пятьсот дружинников из леса выстрелили практически в упор из арбалетов, и началась драка, которая сразу закончилась, стоило ловушке замкнуться.

Но так получалось не всегда. Казанцы знали каждую тропу в этих лесах. Они уходили через буреломы, где конница не шла, уходили вброд через мелкие речушки, которых не было ни на какой карте. Мы несли потери. Пусть и небольшие, но несли. Счёт всё равно был в нашу пользу, и я это понимал. Но каждый убитый, это был человек, которого дома ждали. И я, что есть сил и знаний, старался беречь эти жизни.

И наконец, через два месяца после переправы через Суру, вдали показалась Казань.

Я увидел её ближе к обеду, с пологого холма, где остановился наш передовой разъезд.

Казань стояла на высоком мысу над слиянием Казанки и Булака… двух рек, которые охватывали её с трёх сторон, делая и без того крепкое место почти неприступным. Кремль возвышался над посадом, и он почти не изменился с прошлого раза, когда я пришёл сюда вместе с Семеном и Ратмиром, за Лёвой.

Стены кремля были двойными. С севера шёл белый известняк, уложенный плотно, с выступающими башнями, которые давали возможность обстреливать подходы с фланга. С остальных сторон стояло дерево, но такое, о котором не скажешь «просто частокол». Толстые дубовые брёвна в два ряда, между ними земляная засыпка, поверх – боевой ход с навесом.

За стенами кремля громоздились крыши мечетей с острыми минаретами. Посад расползался вниз по склону, вокруг него шёл свой вал с рвом и деревянными стенами, пониже и попроще кремлёвских, но всё же стенами.

Я подозвал Холмского.

– Даниил Дмитриевич. Место для лагеря, вон тот гребень. – Я указал на длинную возвышенность в полуверсте от посадных стен, достаточно далеко от стрел, но достаточно близко, чтобы вести обстрел из пушек. – Знаю, что ты и так всё знаешь, но всё же проговорю. Ставь лагерь следующим образом: шатры в три линии, обоз в тыл, орудия вперёд. Пороховые погреба – отдельно, не меньше пяти, и расставь их на расстоянии друг от друга.

Холмский кивнул, и я повернулся к княжичу Бледному.

– Ярослав, возьми на себя ночные караулы. Четыре смены, чтобы никто не спал дольше трёх часов подряд. Ночью казанцы могут попробовать вылазку устроить, и учитывая, что мы с дороги уставшие, могут предпринять её сегодня же ночью.

Ярослав кивнул и отъехал.

Лагерь разворачивался весь остаток дня. Воины рыли, рубили, таскали брёвна. К вечеру на гребне холма стоял правильный военный стан, с рвом по периметру, с частоколом из заострённых кольев, с шатрами, расставленными так, чтобы между ними можно было быстро пройти. В пяти разных местах чернели свежевырытые землянки под порох, с крышами из жердей и дёрна. Я лично обошёл каждую и остался доволен.

Когда я немного передохнул с дороги, а солнце только начало крениться за горизонт, пошёл проведать Ивана.

Шатёр княжича стоял в середине лагеря, под охраной четырёх рынд. НО внутри находились Григорий и Семен. Я откинул полог и вошёл.

– Дмитрий Григорьевич! – тут же воскликнул радостный Иван. – Мне письмо из дома пришло! Матушка пишет, что…

Он не договорил.

В шатёр вошли сразу несколько человек. Холмский, Шуйский и оба брата Рюриковича. Все вошли молча, не переговариваясь при этом внимательно следя за моими руками.

Они подошли к Ивану и встали между ним и мной. Словно загородили.

– Что происходит? – напрягся я.

Никто не ответил.

– Что происходит? – повторил я громче.

В этот момент полог резко откинулся. В шатёр ворвался Ярослав. Я увидел его красные глаза и сразу понял, что произошло что-то страшное. Ярослав никогда не плакал. Он прорычал что-то нечленораздельное, потянулся к сабле, но тут же опустил руку. Он остановил себя в последний момент, и я видел, чего ему это стоило. Но понять, что его вывело из себя, не мог.

– Что происходит? – в третий раз произнёс я,

– Ты не знаешь? – спросил Холмский, глядя на меня в упор.

Я покачал головой.

Он переглянулся с остальными и открыл было рот…

– Мария Борисовна УБИЛА АЛЁНУ! – прорычал Ярослав.

Глава 6

Слова Ярослава повисли в воздухе, и я стоял и не понимал их. То есть по отдельности понимал каждое. «Великая княгиня». «Убила». «Алёну». А вместе они не складывались… мозг просто отказывался пропускать эту фразу внутрь.

– Что ты сказал? – глухо спросил я.

– Брат, – Ярослав впервые назвал меня так, и от этого стало только хуже, – Великая княгиня убила Алёну… Арр! – он прорычал, сжимая рукоять так, что клинок наполовину пополз из ножен и с лязгом упал обратно. – Она приехала с рындами на твой двор и стоило Алёне выйти на крыльцо… её убили из арбалета.

Тело среагировало раньше головы… пальцы сами собой сжались на рукояти сабли, дыхание сбилось, и мне стоило чудовищных усилий не достать оружие. Поведение Холмского, Шуйского и Рюриковичей рисовало в моём наполненном злостью мозгу образ врага. Я хотел крови… мести, возмездия.

Справа и слева от меня молча встали Семён и Григорий. Просто встали, и я увидел, как их ладони легли на рукояти. Напротив нас стояли Холмский, Шуйский, оба Рюриковича. И между ними, за их спинами – Иван. Восемь человек с саблями в тесном шатре, и каждый смотрит на чужие руки. Было очевидно, что одно неловкое движение или слово и здесь прольётся кровь.

Внутри я понимал, что резни нельзя допустить. Тем более, что я понял, что они пришли на защиту Ивана.

Но у меня и в мыслях не было вымещать на мальчишке свою злость. Он-то тут ни при чём.

Вдруг полог откинулся.

– Вань, я мишень новую поставила, пошли постре… – Ива осеклась на полуслове.

Не представляю о чём она подумала в тот момент. Но картина выглядела примерно так… восемь воинов, руки на саблях, перекошенное лицо Ярослава. За спинами Рюриковичей – Иван.

К её чести, думала она недолго. Миг, и в два шага оказалась за спиной Семёна, и её ладонь легла на кинжал. Четырнадцать лет девчонке. А соображает быстрее иных сотников.

Я покачал медленно головой, посмотрел на Холмского.

– Кто прислал вести о смерти? И когда? Из Москвы? – я всё ещё цеплялся за надежду, что это ошибка. Что где-то в цепочке гонцов кто-то что-то переврал, и Алёна жива.

– Гонец прибыл от моего сына, – ответил Холмский.

– И? – почти выкрикнул я.

Иван в это время крутил головой, силился понять, что происходит. Разумеется, он всё слышал. Но понять и принять – для одиннадцатилетнего парня это две разные вещи. Он попытался выйти вперёд, и но Дмитров молча завёл его к себе за спину. Мальчишка возмутился было, но осёкся, глядя на наши лица.

– Из послания ясно одно, – продолжил Холмский глядя мне в глаза. – Твоя жена погибла, Дмитрий. Как и сказал Ярослав, её убил один из рынд Марии Борисовны.

– Этот рында выкрикнул: «Смерть роду Строгановых, что околдовали Великую княгиню!», – с перекошенным от ярости лицом произнёс Ярослав.

Я повернулся к шурину.

– А тебе от кого вести пришли?

– От отца, – тут же ответил Ярослав. – А ему сообщил твой бывший сотник. Богдан.

– Богдан? – ещё сильнее удивился я. – Где он?

Ярослав оскалился.

– Люди Марии Борисовны напали на него по дороге. Но он отбился и добрался до Нижнего Новгорода. Передал всё отцу, и отец сразу послал гонцов к тебе.

– И они прибыли одновременно? Оба? – мне показалось это неправдоподобным.

– Практически да, – ответил Ярослав.

Я посмотрел на Григория. На Семёна. Потом на Ярослава, на его красные глаза, на пальцы, что в третий раз ползли к рукояти. Он был на взводе. Ещё немного, и он либо рубанёт кого-нибудь из Рюриковичей, либо вскочит на коня и поскачет в Москву, мстить. Я понимал это состояние… потому что сам сейчас стоял в шаге от него.

Поэтому я сделал то, чего от меня никто не ждал.

Шагнул к шурину и хуком врезал ему в челюсть.

Голова Ярослава мотнулась, глаза поплыли, и он мешком осел на землю. Семён успел подхватить его под мышки, чтобы не приложился затылком. В шатре стало очень тихо. Все смотрели на меня, как на умалишённого. Может, и правильно смотрели.

Я тряхнул кистью. Удар дошёл до цели, но и в руку отдал так, что пальцы свело.

– Семён, – сказал я, – зови моих телохранителей. Княжича Бледного, который перебрал лишнего, тащите в мой шатёр. Приставишь к нему двоих… нет, четверых курмышских. И чтобы глаз с него не спускали. Когда проснётся, не выпускать, пока я не приду.

Семён кивнул и, высунувшись из шатра, свистнул кого-то. Я повернулся к отцу.

– Отец, прошу тебя, отправляйся в Москву. Разберись, что произошло. Сможешь?

– Да, – коротко ответил Григорий, и тут же спросил. – А охрана Великого князя?

Я посмотрел на Шуйского.

– Алексей, с этой минуты ты отвечаешь за жизнь князя.

– Почему не мы? – почти хором подались вперёд Дмитров и Меньшой.

– Потому что я вам не доверяю.

Сказал, как есть. Не время было подбирать слова. Братья переглянулись, Меньшой открыл рот, но я опередил.

– Если Мария Борисовна и впрямь замешана в смерти моей жены и нерождённого ребёнка… – я сделал паузу. – Я даже представлять не хочу, что будет.

Меньшой закрыл рот и правильно сделал. Тем временем я перевёл взгляд на Холмского.

– Где твой гонец?

– У меня в шатре.

– Веди. – И прежде, чем сдвинуться с места, я посмотрел на Иву. – Беги к полкам Ярослава. Найди тысяцкого. – Она кивнула. – Скажи, что воевода Строганов просит привести гонца от князя Бледного к шатру Холмского. Бегом.

– Сделаю, – тут же ответила Ива. Перед тем как выскочить, она метнула взгляд на Ивана, потом посмотрела на Рюриковичей и смачно плюнула на землю. Открыла было рот сказать что-то ещё, но Григорий отвесил ей лёгкую затрещину.

– Бегом выполнять приказ воеводы.

Ива обиженно повернулась, глядя на отца, но, столкнувшись с ним взглядом, потеряла желание выяснять отношения. Миг, и она исчезла.

Мы вышли из шатра Великого князя, и Григорий остановился рядом, положил руку мне на плечо.

– Как ты?

Я несколько секунд подбирал слова. В голове была откровенная каша. Алёны больше нет… эта мысль болталась где-то рядом, и пока я не верил. Не мог поверить, потому что не видел её тела. Тут же на меня накатил страх за Анфису. За Аню. За Юрку, за Нуву с Оленой. За всех, кто оставался дома.

– «Не дай Бог с ними что-то случилось…» – пронеслась у меня в голове пугающая мысль. Взяв себя в руки, на сколько это возможно в текущей ситуации, я начал отвечать Григорию.

– Не знаю, отец… просто, не знаю. Словно землю из-под ног выбили. Очень хочу верить, что это ошибка. А сердце подсказывает, что всё и это и впрямь произошло.

Он помолчал, потом спросил тихо.

– Ты думаешь, Мария Борисовна и впрямь убила твою жену?

Я замолчал. Хотелось ответить, что нет, что она на такое не способна. Хотелось… но не получалось.

Потому что я помнил, как после раскрытия её тайны с Глебом она чуть не прямым текстом предлагала мне убрать Ивана Васильевича. Помнил, как по её приказу принесли яд Ратибору и Любаве, и пусть это было милосердием на фоне плахи, но рука у неё не дрогнула. Доброй и пушистой Машку нельзя было назвать.

В этот момент я попытался ответить на главный вопрос. Если всё это правда, то зачем? У меня её сын. В моём лагере, под моей охраной, и она любит его больше жизни. Она отдала мне самое дорогое, что у неё есть, и после этого убивать мою жену? Ревность? Допустим. Она не раз пыталась затащить меня в постель.А Алёна ей поперёк горла. Но Машка не дура. Она понимает, что хуже момента избавляться от Алёны не придумаешь. Я воевода, который имеет уже не малый авторитет в войсках. И объявить Великую княгиню убийцей моей беременной жены и пойти на Москву…

– «Господи, если это правда она, с меня ведь станется и я… чёрт, не хочу об этом думать! – я сплюнул на землю. – Боже, – выдохнул я про себя, – помоги мне».

Я поднял глаза и увидел, как с юга на нас ползла грозовая туча, чёрная, в полнеба. Уже стемнело, но молнии на горизонте вспыхивали одна за другой и на миг высвечивали ряды шатров, частокол и дальний лес.

– Я не знаю, отец, – наконец ответил я. – Пойдёшь со мной к Холмскому послушать гонца?

– Да.

В этот момент из княжеского шатра вышел Холмский. Задержался он там неспроста, наверняка обсуждал с Рюриковичами и Шуйским то, что не хотел говорить при мне. Осуждать его за это было глупо.

– Веди, – сказал я.

Холмский молча кивнул и пошёл вперёд. Несколько шагов мы прошли молча, потом меня всё-таки прорвало.

– Ты серьёзно думал, что я убью Ивана?

Холмский сбил шаг и обернулся вполоборота.

– Поставь меня на своё место. Если бы тебе сообщили, что княгиня убила моего близкого, ты бы что первым делом сделал?

Спорить было глупо. Каждый живёт своей головой, а логика в его словах имелась железная.

В шатре Холмского горели две масляные лампы. Гонец сидел на лавке, одежда в грязи по пояс, от него за три шага несло взмыленным конём. Гнал, стало быть, не жалея ни себя, ни лошади. Увидев нас, он поставил кубок с вином и низко поклонился.

– Боярин… Прими мои соболезнования.

Соболезнования. Слово ударило под дых сильнее, чем ждал. Я тяжело выдохнул и сжал кулаки.

– Рассказывай, – процедил я сквозь зубы, добавил. – Ты видел мою жену? Она точно мертва?

– Я не видел, боярин. Но… – он показал на Холмского. – Сын Данилы Дмитриевича, Василий Данилыч, был там. Он и послал меня с донесением сразу же.

Значит, снова со слов. Всё со слов, всё через третьи руки. Я сжал челюсть так, что желваки заиграли.

– Что там произошло? Что ты успел узнать? – вышел вперёд Григорий.

Гонец облизнул губы.

– Насколько я понял, Великая княгиня прибыла доставить какое-то письмо. Ей как раз пришли вести, что ты, боярин, одержал громкую победу над казанским войском. Княгиня взяла рынд, охранение и поехала на твоё подворье. И когда ворота открылись, один из рынд выкрикнул что-то про колдовство… и выстрелил. – Он запнулся. – Болт угодил Алёне Андреевне в грудь.

– Что было дальше? – спросил я с каменным выражением лица.

– Начался бой, – тут же сказал гонец. – Твои дружинники со стен и башен открыли стрельбу по рындам и по Марии Борисовне. Лошадь под ней пала, болт в шею.

Гонец на этих словах замолчал.

– Дальше, – прошипел я. – Мария Борисовна, я так понимаю, жива?

– Да, – гонец кивнул и продолжил, глядя в пол. – Почти все твои дружинники пали или ранены, но и рынд всех положили. В Москве гремело несколько часов.

– Гремело?

– Да, – ответил гонец. – Твои дружинники бросали гранаты, вроде даже тюфяком по московской коннице стреляли.

– Коннице? – тут же спросил я, оху…охреневая от масштабов сражения.

– Боярин, я рассказываю со слов. Но насколько я понял, Мария Борисовна, когда с лошади свалилась, провалилась в беспамятство. Несколько рынд ускакали к охранным полкам в Кремль. Они-то и вытащили из-под лошади живую Марию Борисовну. Потом был бой, твои дружинники сдаваться отказались.

Я переглянулся с Григорием. Дела набирали не просто скверный оборот, а… у меня даже слов не подбиралось.

– Что с моими детьми? – спросил я.

– Их не нашли, – тут же ответил гонец.

Не нашли. Два слова, в которых уместилось всё: и надежда, и ужас. Не нашли, значит, не лежат во дворе. Не нашли, значит, кто-то успел их спрятать?

– «Сука, где Богдан, когда он мне так нужен!»

В этот момент полог откинулся, и Ива вошла вместе со вторым гонцом.

Если я правильно понимал цепочку услышанного, его рассказ должен быть построен со слов Богдана.

– Где письмо? – спросил я у него первым делом.

– Осталось у княжича, – ответил гонец.

Я скривился. Княжич сейчас «отдыхал» в моём шатре под охраной четверых курмышских. Ладно. Письмо тестя никуда не денется, прочту чуть позже.

– Рассказывай, что тебе известно. И начни с того, кто напал по дороге в Нижний Новгород на Богдана.

– Так вот он и напал! – гонец вскинул руку и ткнул пальцем в первого.

Тот поперхнулся вином, вытаращился на нас и рухнул на колени.

– Христом Богом клянусь, не делал я этого! Брешет он! Данила Дмитриевич, ты ж меня с малых лет знаешь, я тебе верой и правдой служу, я…

– Помолчи, – сказал Холмский и повернулся ко мне. – Я Матвею доверяю. Они с моим сыном Василием с детства дружны, и ни разу подлости за Матвеем не водилось.

Я повернулся ко второму и положил руку на кинжал. Не для угрозы даже… просто рука сама легла.

– Как это понимать?

Второй гонец смотрел на меня со страхом.

– Воевода, не виноват я! Всё, что говорю, это слова князя Бледного и сотника твоего, Богдана. Я лишь передаю.

– Богдан так и сказал, что напал он? – я кивнул на Матвея. – Может, описал его? Рост, лицо, конь?

– Не могу знать. Мне сказали только, на него напали люди, что преследовали от самой Москвы. А раз он из Москвы… – замялся он и тихо добавил: – Вот я подумал.

– Ладно, – сказал я, – с этим разберёмся позже. Что ещё рассказал Богдан…

Договорить я не успел.

Снаружи послышались далёкие крики. Я в два шага оказался у выхода и выглянул наружу. Со стороны рва метались огни, и молния высветила на миг тёмную массу, катившуюся к нашим укреплениям.

– Казанцы пошли на вылазку! – сказал вставший рядом Григорий.

Я повернулся к нему.

– Оба гонца на тебе. – И выбегая из шатра выкрикнул: – Сбереги обоих любой ценой!

– А ты куда? – в спину крикнул он.

– Туда, – я указал на прорвавшийся к рвам отряд татар.

Но прежде я домчался до своего шатра. Внутри находились четверо курмышских и Ярослав на лежанке, уже застонавший, но ещё не пришедший в себя.

– Помогай! – рявкнул я ближнему, сдёргивая кафтан.

Поддоспешник, кольчуга сверху… два воина натянули её на меня рывком, затем пояс с саблей. Шлем. Щит я подхватил у выхода, продел руку в ремни на ходу.