Текст книги "Рассвет русского царства. Книга 12 (СИ)"

Автор книги: Ник Тарасов

Соавторы: Тимофей Грехов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 14 страниц)

Потому как пока всё было мимо.

Я поблагодарил митрополита за беседу, попрощался и пошёл к себе.

* * *

В шатре горела масляная плошка. Дети не спали… хотя по времени им полагалось видеть третий сон. Нува сидела между ними и даже не пыталась делать вид, что борется.

– А вы чего не спите? – спросил я.

– Они с тобой хотят спать, – просто ответила Нува.

Я огляделся. Всё уже было решено без меня… рядом с моей постелью (войлочная подстилка на лапнике, поверх овчины да льняное покрывало, а сверху медвежья шкура от ночного холода) лежали ещё две такие же, маленькие. Анфиса смотрела на меня, состроив просящие глазки, в то время как Аня просто тянула руки.

– Смотрю, сцена отработана неплохо, – проворчал я, и повернулся к Нуве. Хотел спросить, что наверняка на Алёне тренировались. Но в последний момент прикрыл рот.

Посмотрев на детей… в общем, возражать в таких условиях мог бы только человек с каменным сердцем. Я вздохнул, стянул сапоги и лёг посередине. Девчонки вцепились в меня с двух сторон.

– Сказку, – потребовала Анфиса.

– А про что?

– Про богатырей! Про город, где мы хлеб покупали… там богатырь жил, мне Ива сказала!

– Верно сказала. – Я устроил Аню у себя на плече. – Слушайте. В славном городе Муроме, в селе Карачарове, жил да был Илья… тридцать лет и три года сидел он сиднем на печи, а потом встал и стал сильнейшим богатырём на всей Руси. И были у него два побратима… Добрыня, что умом брал, и Алёша, что хитростью…

Рассказывал я неспешно. Про заставу богатырскую на краю степи. Про то, как повадился на Русь Змей о трёх головах… как жёг он сёла и уводил людей в полон, в свои горные пещеры, и как плакали по всей земле матери. Вскоре Аня засопела и следом провалилась в сон Анфиса.

Я замолчал и хотел уже гасить плошку, когда заметил, что Нува сидит у входа и смотрит на меня. Ждёт…

– Что? – шёпотом спросил я.

– Ты не закончил, господин, – так же шёпотом ответила она. – Пожалуйста, расскажи её до конца.

Пришлось дорассказывать… уже для неё одной. Как богатыри выследили Змея у брода через Пучай-реку, как Илья принял его удар на щит, а Добрыня с Алёшей зашли с боков. Как рубили головы, а головы прирастали… пока Алёша не догадался присыпать срубленное место землёй родной, русской. И как вывели потом из пещер весь полон, всех до единого… и шли люди домой…

– Хорошая сказка, – сказала Нува. – Правильная.

И выскользнула из шатра… а я остался лежать и думать, что она опять умудрилась расслышать в детской сказке что-то своё.

Под утро Аня завозилась и захныкала. Я вынес её, полусонную, за полог, к поставленному для такого дела ведёрку… потом мы вернулись, и она уснула снова, я и шкурой укрыть не успел. Я лежал, слушал двойное сопение и ловил себя на простой мысли… вот ради этих двух сопящих носов вся моя война и затевается.

Днём мы продолжили путь.

Всего дорога заняла две с половиной недели… и словно сама погода решила, что раз уж мы дома, теперь можно.

Когда из-за поворота открылась Москва и над рекой поплыл колокольный звон, с неба пошёл снег. Первый… из тех, что к обеду наверняка растает. Но он падал на стяги, на плечи, на воду… и было в этом что-то до неприличия торжественное.

К реке высыпал город.

Народ толпился на пристанях по обоим берегам и гроздьями висел на заборах да крышах амбаров. От самой воды вверх, к воротам, выстроились полки… копейный лес по обе стороны дороги, начищенные шеломы ловили тусклый свет. Ближе к сходням стояли бояре. За боярами теснились купцы… а потом все остальные.

Первым на сходни ступил Иван. За ним Мария Борисовна.

И она сделала то, о чём мы уговорились ещё в Казани… остановилась, обернулась и жестом поставила меня рядом с собой. Хотя воеводе по чину положено идти позади.

По толпе прошёл шелест. Народ перешёптывался, тянул шеи… бояре стояли с каменными лицами, и по этим лицам всё было понятно лучше, чем по любым словам – не нравилось им, то, что они видели.

Я же тем временем вышел на берег, сделал два шага и опустился на колено. Вынул саблю из ножен… медленно, чтобы видели все… и положил её перед собой на ладони, клинком поперёк.

– Великий князь Иван Иванович! – я говорил в полный голос, и над берегом стало тихо. – Княгиня-регентша Мария Борисовна! Волей Божьей и вашим словом ходил я с войском на Казань. Ныне доношу перед всей Москвой… Казань пала. Пала под стягом Великого князя, и отныне на восходной границе Руси надолго встал мир. Ни одна мать на Волге больше не будет прятать детей от полона. – Я поднял саблю чуть выше. – Этим клинком я разил врагов престола… и клянусь перед Богом и людьми, он и впредь будет разить всякого, кто умыслит зло на Великого князя и на государыню-мать его. Верой и правдой… до последнего моего дня.

Иван подошёл ко мне и положил ладонь на саблю поверх моих рук и заговорил звонко, на весь берег.

– Принимаю клятву твою, Дмитрий Григорьевич! Ты делом и правдой доказал, что верен престолу. Под твоей рукой пали стены, которых не брал никто… и я, Великий князь Московский, говорю перед всеми – пока ты служишь Руси, Русь тебя в обиду не даст. Встань, воевода!

Я встал, вложил саблю в ножны и поклонился. Это был сильный ход с нашей стороны, но это было ещё не всё.

Вперёд вышла Мария Борисовна.

– Люди московские! Двести лет с восхода приходила на Русь беда. Оттуда жгли наши города, оттуда уводили в неволю жён и детей наших, и не было тому ни конца, ни управы. Ныне же смотрите… Великий князь, сын мой, вернулся из-под Казани с победой! Стены её пали, полон наш возвращён, больше двух тысяч православных душ вышли из ям. – Поднялся гул, который она терпеливо переждала. – Кланяюсь войску, что стояло насмерть. Кланяюсь воеводе, что привёл его к победе и вернул мне сына живым… как я и просила. Раненым будет призрение и казна. Семьям павших… земля и хлеб, слово моё в том порукой. А Москва… Москва нынче звонит в колокола, и звонить им три дня!

Берег взорвался рёвом. С крыш посыпались шапки, где-то в задних рядах затянули «славу», и её подхватили полки…

А потом вперёд вышла пожилая Мария Ярославна.

Старая княгиня выплыла из-за спин бояр в тёмной, но богатой шубе, и улыбка у неё была широкая и тёплая…

За её плечом стояли Дмитров и Меньшой. Оба поклонились мне… я ответил тем же.

– Радость-то какая на Руси, православные! – голос у старухи оказался сильным. – Внук мой… кровь Калиты… в одиннадцать лет привёл полки под Казань и взял её, как деды наши и мечтать не смели! Вот она, порода КНЯЖЕСКАЯ! Вот оно, единство рода нашего… когда сыновья Василия и внук его стоят заедино, никакой враг Руси не страшен. Молилась я за вас день и ночь… и вымолила! Слава Великому князю! Слава роду его!

– Слава-а! – послушно грянул берег.

Последним говорил митрополит. Кирилл поднял крест, дождался тишины… и она наступила мгновенно, у него это выходило лучше, чем у всех предыдущих ораторов.

– Чада мои! Двести лет земля наша молилась об избавлении… и услышал Господь молитву нашу. Не силой единой взята Казань, но верою вашей и правдою. Благословляю воинство христолюбивое, и град сей, и государя нашего юного, и матерь его… Идите и звоните, и пусть слышит всякий, что заступничество Божие над Русью! Аминь.

– Ами-и-инь, – выдохнули тысячи глоток, и над берегом закрестились… волной, от пристани до дальних заборов.

Если охарактеризовать всё это одним словом… показуха. Большая, продуманная, поставленная как следует… и нужная. Сегодня городу показали, что власть едина, победа общая, враг разбит, все свои. Народ это, как и задумывалось, проглотил.

До Кремля шли пешком.

Иван впереди, следом Мария Борисовна с Марией Ярославной. Я чуть позади, вместе с Рюриковичами и митрополитом.

В Кремле, едва мы поднялись на крыльцо, Мария Борисовна обернулась ко мне.

– Отобедаешь с дороги, Дмитрий Григорьевич? И князя Бледного зови.

– Благодарю, княгиня. Князь Бледный отбыл к себе на подворье, вместе с женой. Они же на время забрали внуков, – я не стал озвучивать вслух, что мне надо увидеть прежде что стало с моим подворьем, но Мария Борисовна кажется всё поняла. – Также я бы хотел увидеть Глава.

– Увидишь… – сказала она и добавила, понизив голос. – Не вздумай сейчас уехать на подворье. Люди не поймут, если воевода покинет Кремль через час после клятвы… скажут, что не всё гладко у престола со Строгановым. Останься до завтра. Утром поедешь куда захочешь… а Глава можно привезти и сюда.

Показуху… раз уж начали, надо доигрывать до конца.

– Хорошо, – сказал я и повернулся к Богдану. – Съезди на подворье. Привези Глава.

Богдан вернулся через час. А когда следом за ним в палату вошёл Глав… я на секунду забыл, что хотел сказать.

Одноглазый… чёрная повязка наискось через лицо, из-под неё к скуле сползал свежий ещё рубец. Он сильно похудел, щёки ввалились…

Мы шагнули друг к другу одновременно и обнялись.

– Живой, – сказал я.

– Куда я денусь, Дмитрий. – Он отстранился и усмехнулся. – Ты на рожу-то мою не смотри так. Мне даже нравится. Целиться теперь сподручнее… глаз закрывать не надо. – Он сделал паузу. – Мин с вами приплыла?

– Да, – ответил я.

– Ну и слава Богу. – Он немного помолчал и, оглядевшись по сторонам, подметив, что рядом никого лишнего нет, произнёс. – Боярин, тут такие дела…

Я поднёс палец к губам.

– Позже поговорим.

Глав осёкся на полуслове. Взгляд его метнулся по стенам палаты… и он понял всё с полужеста.

– Вина нам, – велел я только что вошедшему слуге. – Кубки, кувшин и мяса, в беседку на заднем дворе принесёшь.

Слуга кивнул и тут же удалился.

Беседка стояла заднем углу двора. Обычно в ней княгиня с детьми наблюдала за занятиями по фехтованию Ивана.

И для разговоров это было лучшее в Кремле. Со мной пошли трое. Богдан, Глав и Ратмир. Слуга принёс вино и убрался… я подождал, пока его шаги стихнут за углом, и оглядел своих.

– Запоминайте, и это касается каждого, – сказал я. – В Кремле о делах больше не говорим.

– Настолько плохо? – спросил Ратмир.

– Суди сам. По весне мы с княгиней сидели в её кабинете вдвоём. А потом выясняется, что половина Думы пересказывала наш разговор слово в слово, да ещё с подробностями, которых мы не говорили.

– Подслушивают, – сказал Глав.

– Да, – согласился я. – И наша задача поймать этого человека за уши.

Друзья переглянулись, кивнули.

После чего я разлил вино. Выпили молча… за встречу и за тех, кого не хватало за этим разговором. И тут я заметил, что Глав косит на меня своим глазом.

– Что такое? – спросил я.

Он помолчал. Потом заговорил… медленно, подбирая слова, что на него было совсем не похоже.

– Ты же знаешь, что стрелявшего убил я. Нож метнул… в шею.

Я кивнул.

– Так вот. Пока я в порубе сидел, до разбирательства… меня же первые дни как татя держали, это потом уже отпустили… в общем, я захарьинских видел. Их в соседних клетях держали, водили мимо меня на допросы… – он поднял голову. – Дмитрий, они все рыжие. Весь род… что старики, что молодые, как из одного помёта.

– И что? – я уже понимал, к чему он ведёт, но хотел услышать до конца.

– А то, что я метал нож в черноволосого. Чёрный он был, как смоль, и кожа смуглая… я его шею перед собой до сих пор вижу, как тебя сейчас.

В беседке повисло молчание.

– И что ты хочешь этим сказать? – медленно спросил я.

– Что Захарьиных подставили. Стрелял не их человек. А может, и их… да только не тот, кого потом с моим ножом в шее предъявили.

– Погоди, – подал голос Богдан. – А нож? Нож-то твой в захарьинской шее сидел… это все видели, это в допросных листах записано.

Глав повернулся к нему.

– А ты думаешь, сложно вынуть нож из шеи одного мертвеца и воткнуть в другого? Тело осталось на улице, среди людей княгини… Кто там что видел в той свалке? Кто мёртвого стрелка разглядывал, пока живые резались?

Все замолчали. Ответ напрашивался не самый радостный. И если Глав не ошибался, то Захарьины попали в опалу с чьей-то подачи.

В пользу этой теории говорило то, что дом Никифора Захарьина сожгли в ту же ночь. Род взяли целиком, месяц ломали на дыбе…

– Так, – сказал я. – Сегодня пусть Захарьины ещё посидят… одна ночь их уже не убьёт. А завтра с утра займёмся ими вплотную. Я сам хочу на них посмотреть. И на допросные листы тоже.

– Добро, – кивнул Глав.

– Теперь скажи мне другое. – Я посмотрел на него. Его выпустили давно и я был уверен, что Глав носом землю роет, ища след убийцы. – Как думаешь… кто убил Алёну?

Глав долго молчал.

– Не знаю, Дмитрий. Врать не буду… не знаю. Но я бы начал с ходов. Раз твои разговоры из запертого кабинета уходят наружу. – Он помедлил. – И пока я буду искать, хорошо бы, чтобы ты жил в Кремле. Сам понимаешь… мой вес тут никакой, меня дальше поварни не пустят. А при тебе я человек воеводы.

Я задумался. Жить в Кремле… идея мне не сильно нравилась.

– Завтра ещё раз всё обсудим, – сказал я. – Но, если придётся жить в Кремле, чтобы найти убийцу… значит, будем жить в Кремле.

* * *

POV

В своих палатах Мария Ярославна сидела не одна… Компанию ей составил митрополит Кирилл, который заканчивал рассказ о поездке.

– … наместником оставлен Яков Бледный, при нём мурза из местных. Город присягнул, – говорил митрополит. – Что до Строганова с княгиней… они помирились, очень быстро. Работали там душа в душу, будто и не было ничего. Великий князь зовёт его дядей Димой. На берегу, – посмотрел он на княгиню, – видела сама… она поставила его рядом с собой.

– Видела, – спокойно сказала Мария Ярославна.

– И ещё. На стоянке, в пути, Строганов подходил ко мне. Спрашивал, не располагает ли церковь сведениями о заказчике… и спрашивал про исповедь. – Кирилл поднял глаза. – Он копает, княгиня, и копает в верную сторону. Этот человек во врагах очень опасен…

Пожилая княгиня выслушала всё это, не переменившись в лице.

– Стало быть, рассорить Строганова и Машку не получилось, – подытожила она. – Жаль… хороший был замысел. – Она отряхнула пальцы. – Что ж… раз голубки милуются и разлучить их нельзя… значит, нанесём удар так, как ты предлагал в самом начале. – Она посмотрела на митрополита. – На ближайшей Боярской думе объявим про Машку и Ряполовского.

Кирилл почувствовал, как у него холодеют руки.

– Княгиня… – осторожно начал он. – Это оружие о двух концах. Такое, единожды сказанное, назад не заберёшь. Дума сметёт её в монастырь, это верно… но начнётся такая смута, что…

– Что – что? – Мария Ярославна впервые за вечер посмотрела на него в упор. – Смуты испугался, владыко? Поздно. Надо было пугаться раньше… когда со мной за один стол садился. Блудница, что спала с убийцей мужа, не может быть регентшей при князе. Бояре это скажут сами, нам с тобой и рта раскрывать не придётся… только шепнуть. А при мальчике встанут его родные дядья, кровь Василия… и всё вернётся на круги своя. И не будет той смуты, который ты так боишься.

– А Строганов? – спросил Кирилл.

– А что Строганов? – старуха улыбнулась… – Строганов у нас человек верный. Он присягал Великому князю Ивану… вот пусть Ивану и служит. А не Машке. Ну а не захочет… – она пожала плечами, – стало быть, сам себя объявит изменником. – Она поднялась и оперлась о стол руками. – И ты мне в этом поможешь!

Кирилл посмотрел на неё и думал, что когда-то сравнил сговор с этой женщиной со сделкой с нечистым. Он ошибся. С нечистым, если верить святым отцам, можно хотя бы расторгнуть сделку… покаянием.

Здесь же покаяние не предусматривалось.

– Когда Дума? – только и спросил он.

Глава 20

Ночевать в Кремле… я исходил из старой поговорки из моей первой жизни: лучше перебздеть, чем не добздеть. Поэтому к этой ночи я готовился.

Началось всё ещё за ужином, который я с друзьями начал в беседке на заднем дворе. Ратмир по моей просьбе почти не пил… цедил одну чарку третий час подряд, зато голос его наигранно хмелел с каждым тостом. К концу застолья он хохотал громче всех, лез обниматься, а потом он «уснул». Уронил голову на руки прямо посреди чьей-то здравицы… и захрапел на всю палату.

Честно, мало ли… вдруг за нами следили даже сейчас.

Алёну убили, и кто знает, может, следующей целью должен был стать я?

Богдан с Главом тоже почти не пили, лишь медовуху на землю выливали и просили слуг нести новые кувшины. Вместе мы подхватили Ратмира под руки и поволокли по переходам, а тот ещё и запел. Что-то протяжное… безбожно перевирая слова. Слуги вдоль стен провожали нас понимающими взглядами.

Именно на эти взгляды всё и было рассчитано.

В покоях Ратмир для верности погорланил ещё немного… Вскоре в дверь поскреблись, и вошёл Глав с охапкой вещей с моего подворья. Плащи да дорожные узлы. Он сгрузил всё в угол, поклонился и вышел, не сказав ни слова. Только его единственный глаз на миг встретился с моим.

В плащах лежали два взведённых арбалета и полтора десятка болтов к ним.

Потом мы задвинули засов. Окно я проверил сам… ставень сидел плотно, крюк держал. Осмотрел стены… но ничего подозрительного не увидел. Тем не менее арбалет Ратмира лёг под лавку, на которой ему предстояло «отсыпаться с перепою». Мой встал у изголовья, под рукой.

– Спи, – шепнул Ратмир, устраиваясь так, чтобы видеть и дверь, и окно. – Я посижу.

Спорить я не стал и разбудил он меня, когда темнота за окном только-только начала сереть.

– Всё, Дмитрий, – виновато выдохнул он мне в ухо. – Больше не могу… глаза слипаются. Пару раз кто-то прошёл по переходу… у двери не останавливался.

– Ложись.

Он рухнул на лавку и уснул раньше, чем я успел сесть. А я остался сидеть в темноте, да с арбалетом на коленях…

– «Итак, что мы имеем», – стал размышлять я.

Первое. В Кремле есть ход, через который слушают кабинет Великой княгини.

Второе. Захарьиных, похоже, подставили. Глав метал нож в черноволосого, а с его ножом в шее предъявили рыжего. Подменить мёртвого стрелка в той свалке мог только человек, стоявший рядом… И дом Никифора сожгли той же ночью… Спрашивается, зачем? Если это был не он, то смысл жечь дом? Хм… возможно, чтобы все думали, что там что-то было… так сказать, для отвода глаз.

– «Оставлю как вариант», – сделал я себе зарубку на память.

Третье. Кто-то очень не хотел, чтобы мы с Марией Борисовной помирились.

– «Значит, надо показать, что мы не только помирились…» – пронеслась у меня мысль.

Враг понимает, что я вернулся искать. У него остаётся два хода… затаиться и ждать, пока я выдохнусь. Или ударить первым, пока я не размотал клубок до конца.

Ждать чужого удара я не люблю.

– «Как же тебя выманить из норы?» – подумал я, при этом понимая, что по-хорошему надо подсунуть ему цель самому… и внимательно смотреть, кто дёрнется.

И плевать, что у меня не было опыта в таком деле… Не сидеть же на попе ровно? Нет, конечно, надо было действовать.

К рассвету план сложился. Надо было подготовить три хода. Прикрыть княгиню с детьми… Бросить наживку церкви… И бросить вторую наживку тем, кто слушает стены…

За окном заорали первые петухи, и я поймал себя на том, что улыбаюсь. Нехорошо улыбаюсь…

Утром, до общей трапезы, Богдан был уже в Кремле. И я вывел его в беседку на заднем дворе.

– Скажи мне, Богдан… когда ты в последний раз причащался?

Он моргнул. Чего угодно он ждал от меня в такую рань… Но заботы о своей бессмертной душе он не ждал точно.

– На Пасху, поди, – он почесал затылок. – А что?

– А то, что пора, – ответил я. – Сходишь к обедне в собор, исповедуешься и причастишься по всем правилам… натощак, как положено, со смирением на лице. – Я выдержал паузу. – И на исповеди, среди прочих грехов, покаешься вот в чём. Тот человек, которого ты пытал на нижегородской дороге… перед смертью назвал тебе имена. Ты знаешь, кто послал убийц за тобой и за детьми. И молчишь… даже мне не сказал… ибо боишься, что я утоплю пол-Москвы в крови. Поэтому тайну эту ты решил унести с собой в могилу.

Богдан смотрел на меня не моргая. Соображал он быстро…

– Но он же не называл имён, – проговорил он. – Он «приказ Великой княгини» твердил… и сдох, ничего больше не сказав.

– Что мешало тебе соврать мне? Опять же, из страха?

– Исповедь… – произнёс Богдан. – Ты хочешь проверить, чего стоит тайна исповеди.

– Я хочу проверить церковь, – ответил я. – Смотри, как выходит. Если исповедь останется между тобой и Господом… значит, митрополит чист, и я спокойно вычеркну его из списка. А вот если после твоего похода в собор вокруг тебя начнётся движение… – Я развёл руками. – Значит, у Господа в этом городе завёлся очень разговорчивый слуга.

– Движение… – Богдан усмехнулся без веселья. – Нож в спину, это тоже движение?

– Возможно, и нож, – врать ему я не собирался. – Ты понимаешь, что я вешаю тебе мишень на спину. Поэтому неволить не буду. Откажешься, придумаю другое.

Богдан молчал долго. Я не торопил… такое решение человек должен дожевать сам.

– Согласен, – наконец сказал он. – Только уговор, Дмитрий. Если что пойдёт не так… не по плану твоему… позаботься о моих. Чтоб нужды не знали и чтоб в обиду никому.

– Слово, – сказал я. – Твоя семья… моя семья, при любом раскладе.

– Спасибо, – кивнул он. – Услышать это мне надо было. – Он поднялся, одёрнул кафтан и вдруг хмыкнул. – Надо же… сколько лет грехи копил, а пригодились все разом. – И надо было видеть, как на его лице расплылась хищная улыбка. – А если что не так, то перед Алёной стыдно не будет, когда свидимся.

– Богдан, ты не погибнешь. Главное, не увлекайся, – сказал я ему в спину. Он кивнул, тогда я продолжил. – Про главный свой грех ты должен сказать в самом конце. И должен испугаться собственных слов… пусть тянут из тебя клещами.

– Не учи пуганого, – бросил Богдан. – Я на допросах по обе стороны сиживал.

POV

К обедне Богдан пришёл загодя…

Народу набралось немного… ранняя служба, будний день. У аналоя в левом приделе исповедовал соборный протопоп… отец Паисий, сухой старик с белой бородой. Богдан не выбирал его… просто спросил у служки, кто нынче принимает исповедь, и его подвели сюда.

На аналое лежали крест и Евангелие в потемневшем серебряном окладе. Богдан стянул шапку, перекрестился и встал, где указали.

– Се, чадо, Христос невидимо стоит, приемля исповедание твое, – негромко начал протопоп. – Не усрамися, ниже убойся… и да не скрыеши что от мене, но не обинуяся рцы вся, елика соделал еси, да приимеши оставление от Господа нашего Иисуса Христа. Аз же точию свидетель есмь…

Богдан каялся…

Что убивал. Много и разно… на рати, по приказу и без приказа, когда доставали. Что гневлив и в гневе скор на руку. Что бранился словами, от которых у иных попов уши вянут. Что в походах пил хмельное сверх меры и в питии буянил.

Отец Паисий слушал не перебивая, лишь изредка кивал… за долгую жизнь у этого аналоя он наслушался такого, что сотниковы грехи шли по разряду обыденных.

– Ещё, отче… – Богдан помедлил. – Человека я мучил. Живого пытал калёным железом… и не каялся о том до сего дня.

– Ради чего мучил, чадо?

– Ради детей малых. Тех, кого от смерти увозил… Он за нами в погоню шёл, отче. С оружием.

– Господь разберёт, где нужда, а где злоба, – тихо сказал протопоп. – Кайся и о сём… ибо и по нужде творимое душу метит.

– Каюсь.

Псаломщик в глубине собора шумно перевернул лист и уронил книгу. Но Богдан не обратил внимания… просто стоял, комкая шапку и молчал, старясь дать понять отцу Паисию, что главное ещё не сказано.

– Всё ли поведал, чадо? – спросил протопоп.

– Не всё… – Богдан понизил голос до хрипа. – Есть на мне грех страшнее всех прочих, отче. Про измену ведаю… – и осёкся, будто сам испугался вылетевшего слова.

Выцветшие глаза протопопа не изменились. Только пальцы на кресте сжались чуть плотнее.

– Говори, – так же тихо велел он. – Здесь един Господь слышит.

– Тот тать, которого я пытал… на дороге к Нижнему… он перед смертью имена назвал. Я знаю, кто послал разъезды… кто хотел, чтобы я и дети боярские в землю легли. – Он поднял глаза. – И молчу, отче. Даже боярину своему не сказал… Скажу, и кровь польётся такая, что вся Русь ею умоется. А смуты нам сейчас никак нельзя. Вот и ношу в себе… а ноша давит, спасу нет.

Паисий в этот раз долго молчал.

– Имена сии… – начал он.

– Не назову, – твёрдо сказал Богдан. – И тебе не назову, отче… не проси. Унесу с собой в могилу. На благо княжества и на благо церкви святой… потому как нет никого, кто бы за землю нашу радел так, как я за неё радею.

Старик смотрел на него ещё несколько мгновений. Потом молча накрыл его голову епитрахилью, и над склонённым сотником зазвучали слова разрешительной молитвы…

– Господь и Бог наш Иисус Христос, благодатию и щедротами Своего человеколюбия да простит ти, чадо Богдане, вся согрешения твоя. И аз, недостойный иерей, властию Его, мне данною, прощаю и разрешаю тя от всех грехов твоих… во имя Отца, и Сына, и Святаго Духа. Аминь.

Богдан приложился к кресту, потом к Евангелию.

– Послушай меня, чадо, – сказал протопоп, когда сотник выпрямился. Голос его был очень тихим. – Тайна твоя опасна. Такая ноша ломает и не таких, как ты… Скажу тебе слово напутственное. Ты рассудил верно. Будет лучше… для тебя, для дома твоего и для всей земли… если о ней и впрямь никто не узнает. Никто и никогда. Молчи, молись… а Господь Сам управит, кого миловать, а кого взыскать.

– На том стою, отче, – поклонился Богдан.

Он отстоял обедню от начала до конца… честно, не переминаясь. А когда вынесли чашу и подошёл его черёд, сложил руки на груди крестом и назвался.

– Причащается раб Божий Богдан… – протопоп поднёс лжицу, – честнаго и святаго Тела и Крове Господа и Бога и Спаса нашего Иисуса Христа… во оставление грехов и в жизнь вечную.

Из собора Богдан вышел на утренний свет, перекрестился на купола и глубоко, всей грудью, вдохнул.

На душе не стало легче, как обычно бывает после причастия. Наоборот, появившаяся «мишень» давила.

Богдан повёл плечами… и зашагал через площадь, нарочно не оглядываясь.

* * *

За утренней трапезой народу собралось много. Иван с сестрицами, Тимофей на руках у няньки. Мария Борисовна во главе стола, Мария Ярославна по правую от неё руку… а за ней Дмитров с Меньшим. И слуги, которых было десятка полтора… с кувшинами, с блюдами, с рушниками через плечо.

Я выбрал момент между переменами блюд.

– Великая княгиня, – сказал я так, чтобы слышал весь стол. – Дозволь ближе к обеду прийти к тебе с делом. Надобно доложить об итогах казанского похода… и решить наконец, как делить доли. Войско по зиме придёт, своё потребуют.

– Приходи, Дмитрий Григорьевич, – кивнула Мария Борисовна. – Давно пора.

Мария Ярославна на миг оторвалась от кубка и глянула на Дмитрова. Дмитров скосил глаза на Меньшого. Меньшой кивнул обоим.

Ни единого слова вслух. Только взгляды… но мне хватило и взглядов.

А вдоль стен стояли слуги. И каждый второй из них… я был в этом уверен, за звонкую монету пересказывает всё услышанное в этой палате.

Кремль в этом смысле напоминал мне решето, через которое сведения сыпались во все стороны разом.

Но мне это и надо было. Ведь чем больше ушей узнает, что воевода в полдень пойдёт к княгине говорить о серебре… тем лучше.

Процесс был запущен. И когда я, дождавшись урочного часа, шагал по переходу к кабинету Великой княгини, был совершенно уверен… нас будут подслушивать.

Рынды, прибывшие с нами из-под Казани, вытянулись у дверей и стукнули древками бердышей об пол.

Всего два десятка их осталось. И понимал, что это воинское сословие изжило себя. Надо было строить охрану Марии Борисовны и всего Кремля по-новому и набирать людей не из Боярских родов.

В кабинете было натоплено… трубы моего отопления грели исправно, но в изразцовой печи в углу всё равно горели дрова. Мария Борисовна любила живой огонь…

К слову, сегодня её печь мне пригодится.

– Княгиня, – я поклонился.

– Садись, Дмитрий Григорьевич, – она указала на стул напротив стола, заваленного грамотами.

Я сел… и, прежде чем открыть рот, выложил перед ней два пергамента. Верхний небольшой, в ладонь всего. И нижний, исписанный столбцами цифр и долей…

Она развернула малый.

«Сегодня и впредь, пока не скажу… спи с детьми в одной комнате. У дверей и внутри только самые проверенные люди. Ни одного нового лица. Еду и питьё лишь из рук тех, кому веришь, как себе».

Читала она недолго. Лицо не дрогнуло… Потом взяла перо и черенком, не спеша, потыкала в одно слово: «проверенные».

– С этим могут быть проблемы, – ровным голосом произнесла она.

Я понял её без пояснений. После бойни на моём подворье рынд у неё осталось мало… и главное, никто не мог поручиться, чьи они. Один из них уже выстрелил в Алёну. Проверенных людей у Великой княгини всея Руси было… по пальцам одной руки пересчитать.

– Я понял, – сказал я. – Время до вечера есть… что-нибудь придумаю. Жди, пришлю Ратмира с посланием.

Она чуть заметно кивнула.

Я поднялся, шагнул к печи, открыл дверцу и сунул малый пергамент в пламя. Подождал, пока от него не останется ничего, кроме скрутившегося пепла, поворошил угли кочергой и вернулся на место.

И заговорил другим голосом… так, будто мы всё это время только о том и беседовали.

– Теперь о долях, Мария. Тянуть дальше нельзя…

Я развернул большую роспись и повёл по столбцам.

– Первое. Раненые и семьи павших. Вот расчёт по спискам моего госпиталя и по полковым росписям.

– Согласна, – она пробежала столбец глазами. – Дальше.

– Дальше полки. Серебра казанского мы добыли тридцать одну тысячу московским счётом, да золотой посуды с каменьями тысяч на девять. Пятина уже отписана в казну Великого князя, остаток режем по полкам, как резали после Новгорода. Кони розданы ещё под Казанью, меха идут особым счётом… – я перечислял, она кивала, изредка помечая пером на полях.

Всё шло гладко ровно до…

– Так… – её палец остановился на предпоследней строке. – А это что?

– А это, государыня, самое интересное, – светло улыбнулся я. – Доля воеводы. Моя!

Она вгляделась в цифру. Подняла на меня глаза. Снова вгляделась… видимо, надеялась, что ей померещился лишний ноль.

– Побойся Бога, Дмитрий. Это же втрое против всякого обычая!

– Обычай, – согласился я, – писан для обычных походов. А теперь давай посчитаем вместе. Пушки под Казанью стояли чьи? Мои. Порох, почитай, весь с моих заводов. Лекари, что твоему войску три с половиной тысячи раненых с того света вытащили, – мои выученики, кормлю и учу я. Гранаты, что казанскую конницу в воротах пожгли… тоже, представь себе, мои… – я загибал пальцы. – И заметь, Маша, я ещё ни словом не помянул, кто удержал твоё войско!

– За верность престолу долей не платят! – она подалась вперёд. – Верность – долг, а не товар!

Она спорила всерьёз. Вот что было прекрасно… она с первого пергамента понимала, что мы играем на публику, и всё равно спорила взахлёб. Казна была для неё больным местом безо всякого лицедейства.

– Долг, говоришь… – протянул я.

И сделал то, чего в этом кабинете не делал. Поднялся, обошёл стол… и уселся на край столешницы прямо напротив неё, сдвинув локтем стопку грамот.