Текст книги "Рассвет русского царства. Книга 12 (СИ)"

Автор книги: Ник Тарасов

Соавторы: Тимофей Грехов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 14 страниц)

– Из лука он тебя обстреляет, князь, – тут же встряла Ива. – Спорим?

Спорили. Стреляли. Ильдар с сотни шагов положил четыре стрелы в щит одна к одной, Иван из арбалета – две, Ива из своего татарского лука сняла все, да ещё и позубоскалила. К вечеру эти трое сидели у костра и на пальцах, вперемешку из русских и татарских слов, обсуждали, чей конь резвее.

Теперь при Иване, кроме Ивы, всегда был Ильдар. Мария Борисовна, глядя на это, качала головой… но не запрещала.

Наместника объявили на думе, в тронной палате ханского дворца, при всех воеводах и присягнувших мурзах.

– Наместником казанским, – разнёсся голос Марии Борисовны над палатой, – быть Якову Васильевичу Бледному. Товарищем ему и заместителем назначен мурза Кара-Булата из рода Аргын.

Якова я знал шапочно… племянник Андрея Фёдоровича, на вид лет тридцати, и этот вопрос Мария Борисовна решала самостоятельно. Хотя я думал, что она назначит мурзу Кара-Булата.

Вечером, за разбором бумаг, я спросил у неё об этом, и Мария Борисовна отложила перо.

– Помнишь я рассказывала, как ездила к твоему тестю под Нижний, мириться? – Я кивнул, и она продолжила. – В тот день я обещала роду Бледных Казань в кормление. Это была цена. Старик потерял дочь… моим именем, из моей свиты стреляли. Я должна была что-то дать…

Ход был хороший. Царапало одно… сделали его без меня.

Что же касалось рода Ибрагим-хана… Восемнадцать душ мужской крови и при них две вдовы. Сыновья, братья, племянники, внучатые отростки…

Дмитров и Меньшой сами вызвались сопроводить род на почётное поселение… на Вологду и на Белоозеро, в дальние обители. Причина их рвения была понятна. Мария Борисовна выделила Меньшому четыре тысячи рублей из ханской казны «на дорожные расходы» да табун в полторы тысячи голов. Дмитрову списали долги перед казной и добавили серебра на его удел… Дядья уходили с войском Шуйского и вели ханский поезд при своих дружинах.

Что было дальше, я узнал много позже, из письма. На переправе через Ветлугу перевернулась лодка. Из двадцати человек, сидевших в ней, утонули двое. Оба… старшие сыновья Ибрагима, шестнадцати и четырнадцати лет. Гребцы, кормчий, охрана и слуги выплыли все до единого… река, надо понимать, разбиралась в родословных. Думаю, все умеют читать между строк…

Младших мальчиков окрестили, постригли и развезли по северным монастырям под новыми именами. Вдов отправили в обитель под Каргополь, на вечное богомолье.

Когда я узнал об этом, поймал себя на мысли, от которой стало по-настоящему гадко… я был рад. Рад, что это сделали не мои руки. Что работу, без которой через десять лет здесь снова резали бы друг друга, взяли на себя за серебро двое князей.

Под самый конец месяца купцы Холмского привезли вести с низов. И мы узнали, что Ибрагим на переговорах не блефовал. Астраханский хан и вправду собирал войско, тысяч до пятнадцати, и сибирцы из Чинги-Туры сговаривались добавить ещё восемь. Идти собирались по снегу, санным путём, когда встанет Волга… А потом до них докатилось, что Казань пала.

И войска разъехались по домам.

Эту новость мы с Марией Борисовной отметили, скромно, по чарке… но отметили.

* * *

Казань,

Двумя неделями ранее,

Митрополит Кирилл.

К сейиду Мансуру митрополит поехал сам, не дожидаясь приглашения. Пора было посмотреть в глаза человеку, с которым Церкви предстояло делить этот город… и понять, можно ли с ним жить в мире.

Охрану Кирилл оставил за воротами, взял с собой двух монахов и толмача. Жест был рассчитан, и его поняли. Сейид встретил гостя не в доме, а у самых ворот своего подворья при соборной мечети, что для духовного главы побеждённых было поклоном едва ли не в пояс.

Дарами обменялись у порога. Кирилл привёз серебряный ковш новгородской работы и стопу белого воска. Сейид ответил хорасанским ковром и книгой звёздных таблиц на арабском… с намёком, что мудрость границ не разбирает. Сели на подушки, у низкого столика. Подали шербет и мёд. Говорили через толмача, хотя сейид, как быстро заметил Кирилл, русские слова понимал раньше, чем их успевали переводить.

– Я хочу поблагодарить тебя, владыко, – начал сейид. – Твои воины не осквернили наших святынь. Ни одна мечеть не тронута, ни один мулла не обижен.

Кирилл качнул головой.

– Благодарить надо не меня, почтенный. Это заслуга воеводы. Он запретил трогать мечети под плети… и двоих, я слышал, выпороли перед строем, у ваших же ворот.

– Воевода, – повторил сейид и отпил шербета. – Скажи мне, владыко… кто он вообще такой? Я стар, но любопытен, и я спрашивал. Род его стал известен совсем недавно. А человек лечит, льёт пушки, водит полки и берёт города, которые не брал никто.

– Не вправе я обсуждать слуг княжеских за глаза, – с лёгкой улыбкой ответил Кирилл.

Сейид помолчал. Ответ он расслышал правильно, целиком: мы знакомы час, почтенный, и для доверительных бесед этого мало. Старик улыбнулся.

– Тогда я буду делать всё, что в моих силах, чтобы однажды мы могли называть друг друга друзьями, и говорить без оглядки.

– Этому шагу, – тут же сказал Кирилл, – сильно помогло бы строительство храма Божьего в Казани. Каменного… и на видном месте.

Сейид несколько секунд смотрел на него, потом развёл ладони.

– Друг мой… ты мог и не спрашивать у меня дозволения. Русь победила. Слава победителям, горе побеждённым. Так устроен мир, и не нам с тобой его переделывать.

– Прав ты, – согласился Кирилл, – мог и не спрашивать. Но я спросил, и вот почему. Я хочу, чтобы мы жили в мире, а не делили паству, как волки делят стадо. Чтобы твои правоверные терпели христиан, а мои христиане – мусульман. Насильно крестить здесь никто никого не станет, это слово я тебе даю. Но и храм наш встанет, и колокола наши будут звонить. Пусть каждый идёт к Богу своей дорогой… лишь бы дороги эти не пересекались на ножах.

– В этом не будет затруднения, – сейид склонил голову. – Казань всегда была терпима к чужой вере. Торговый город иначе не живёт… у денег, владыко, вероисповедания нет, уж мы-то с тобой это знаем.

Оба позволили себе улыбнуться. Дальше разговор пошёл легче. Кирилл, будто между делом, попросил рассказать о мурзе Кара-Булате… кого Москва берёт в товарищи наместнику.

– Род Аргын, – сейид говорил не торопясь, взвешивая слова, – из четырёх великих родов, что испокон веку поднимали ханов на белом войлоке. Ханы приходили и уходили, а карачибеки оставались… Аргыны пришли на Волгу ещё с Улу-Мухаммедом. Дед Кара-Булата водил правое крыло под Белёвом, где ваши, прости за прямоту, тогда крепко умылись. Отец его сложил голову в усобице, когда сыновья Махмуда рвали ханство пополам… встал между ними и получил стрелы с обеих сторон. А сам Кара-Булат за всю жизнь ни разу не переступил через слово. Был случай… хан велел ему выдать гостя, что сидел под его кровом. Он не выдал. Три года просидел в опале в дальней юрте, потерял табуны, но гостя не выдал. – Сейид поднял палец. – Запомни это, владыко, и передай кому сочтёшь нужным. Если Кара-Булат положил саблю к ногам твоего воеводы… он её больше не поднимет. Такие, как он, сдаются один раз.

Кирилл поблагодарил, продегустировал напоследок мёд, похвалил и начал прощаться. И уже у порога, когда монахи подавали владыке посох, сейид спросил…

– Скажи мне, друг мой, последнее. Мне показалось… Великая княгиня опирается на Строганова. Смотрит ему в рот, прости старику прямоту… и при этом до меня доходили слухи, что жену Строганова убили её именем. Или с её ведома. Как одно уживается с другим?

Кирилл стоял, опираясь на посох. Думал он недолго.

– Скажу так, – наконец произнёс он. – Не будь Строганова… и Казань по сей день стояла бы невзятой. Мир тебе, почтенный.

И ушёл.

Сейид вернулся к столику и долго сидел над остывшим шербетом. Ответ митрополита не отвечал ни на один из заданных вопросов. Владыка не сказал «слухи лгут». Владыка не сказал «княгиня чиста». Владыка сказал, что этот человек велик, и от него всё зависит…

По всему выходило, что Строганов митрополиту мешает. И ему, сейиду, только что дали это понять… аккуратно, не потратив ни одного лишнего слова. Вот только возникает вопрос, зачем ему дали это понять…

– «Выбрать сторону? Сделать грязную работу за митрополита, тем самым став его другом? – подумал сейид Мансур. – Нееет! Если этим двоим суждено сцепиться, то пусть волки грызутся между собой. А он посмотрит, насколько сильно ослабнет победивший, чтобы…»

* * *

Распутица пришла в срок. Дожди развезли дороги в кашу, а до морозов, по которым ляжет санный путь, оставалось ждать и ждать. Зато Волга была ещё жива… до ледостава недели три, может, четыре.

Я решил не искушать судьбу и идти в Нижний водой.

На казанских пристанях выбрали пять учанов*, лучших из того, что нашлось. Один, ханский, с помостом на корме, отвели для Марии Борисовны с Иваном. Остальные четыре под людей, коней и груз.

*(Учан – большое плоскодонное волжское судно с мачтой и вёслами, поднимало до двух тысяч пудов груза. Основная рабочая лошадка волжской торговли того времени.)

Неделю суда готовили. Конопатили и смолили борта, перетягивали снасти, шили заплаты на паруса, городили в трюмах денники для коней. Барс сходни невзлюбил с первого взгляда… заводили втроём, с мешком на морде, и жеребец потом полдня смотрел на меня как на предателя. Ветер, кобылка Ивы, взошла сама и ещё оглянулась на моего красавца с явным превосходством. К слову, тогда у меня появилась мысль свести этих лошадей и посмотреть какие жеребцы у них получатся. Но отложил этот момент на потом.

Серебро… ту долю, что шла в Москву, грузили ночью, в бочонках из-под мёда, и у трюма встал курмышский караул с наказом никого не пускать.

Со мной уходили домой Мария Борисовна с Иваном, митрополит, Григорий, Семён, Ратмир, Ива и Пронский. Также Ильдар, при Иване, куда ж теперь без него. Холмский и Ярослав оставались в Казани до холодов, помогать Якову Бледному ставить наместничье дело… гости они были, скажем так, уважаемые, и оба понимали, что честнее отработать опалу здесь, чем везти её с собой в Москву. Ярослав на прощание стиснул меня так, что хрустнули рёбра.

– Детей поцелуй, – сказал он. – Всех и моего… моего тоже.

– Поцелую, – пообещал я.

Отчалили утром, после молебна. Соборный поп кропил борта, народ на пристани крестился, казанцы смотрели молча. Город отдалялся… с незаделанным проломом в стене, с моим гарнизоном на башнях, с московскими законами… Я смотрел на него, пока не скрылся за поворотом, и думал, что вернусь сюда не скоро.

И слава Богу.

Ветер нам достался попутный, паруса тянули честно, но течение сжирало половину их труда, и гребцы не разгибались от зари до зари. На перекатах дважды садились на мель… приходилось стаскивать шестами. На ночь приставали к берегу, выставляли караулы, жгли костры.

На третий день зарядил осенний дождь. Я полдня простоял на палубе, разбираясь с перекошенным реем, промок до исподнего… и к ночи меня заломило. К утру у меня появился сильный кашель. Диагноз я себе поставил сам, благо дело нехитрое… бронхит. Жар у меня был, но не большой. Лёгкие чистые… пока чистые. В этом мире и в этом климате «пока» слово ключевое.

Лечился липовым цветом, сушёной малиной, мёдом и ивовым отваром. Ива носила мне это пойло каждые два часа и стояла над душой, пока я не выпивал до дна… Мария Борисовна тоже дважды заходила. Было видно, что беспокоилась.

В итоге день я провалялся под тремя шкурами, пропотел насквозь… и отпустило. Кашель ещё цеплялся, но жар ушёл, и на палубу я вышел на своих ногах.

А еще через день я уже гонял на палубе Ивана с Ильдаром деревянными саблями. Ильдар дрался по-татарски… с обманными уходами вбок. Иван же по-нашему, от строя и от щита. Друг об друга они учились быстрее, чем от любого дядьки, и я старался почаще ставить их в пару. Тем более у Ивана появился кто-то его лет в окружении.

Ива не в счёт. Она девушка, а они, как правило, умнеют быстрее мужчин.

На седьмой день по правому берегу пошли знакомые кручи, и за поворотом открылся Нижний.

Город нас ждал… гонцов вперёд мы слали исправно. И там, увидев нас, загудели колокола, у Дятловых гор пристань чернела от народа, над воротами рядом с княжьим стягом Бледных подняли московский. Учаны подходили к причалам под рёв толпы, и я стоял у борта, выглядывая среди голов одну-единственную, маленькую.

– ПАПА-А-А!

Я услышал её раньше, чем увидел. Анфиса вывернулась из рук Нувы, промчалась по мосткам, распугивая солидных бородатых мужей, и прыгнула с разбега, ничуть не сомневаясь, что поймают. Я поймал и сильно прижал к себе…

На моих глазах появились слёзы, которые я постарался скрыть.

– Ты долго! – с укором сказала она.

– Прости, Анфиса, – поставил я её и опустился на колени. – Прости, что меня так долго не было рядом.

– Папа… мама…

– Я знаю, – ещё сильнее обнял я дочь.

И пусть Алёна была Анфисе не родной, но девочка этого не знала. Ведь мама это не всегда, кто родила, а ведь ещё и кто воспитала.

Потом подошли остальные. Князь Андрей Фёдорович… постаревший, с сединой, которой ещё весной не было, обнял меня молча и долго не отпускал. Ольга перекрестила. Софья поклонилась… А потом Нува передала мне Аню.

На миг я встретился с Нувой глазами. Всем своим видом давая понять, что хочу с ней поговорить. Она коротко кивнула, после чего раздался голос тестя.

– Баня уже топится. Пойдёмте скорее в дом. Сын, – обратился Бледный впервые ко мне так, – нам с тобой много есть о чём поговорить, – и, положив мне руку на плечо, серьёзно посмотрел мне в глаза.

– Да… отец. – с уважением произнёс я.

Глава 17

От пристани до подворья Бледных было версты полторы, и тесть распорядился идти пешком. Город ждал победителей и город имел право посмотреть.

Впереди шёл Иван.

Он вышагивал в подготовленной заранее, начищенной кольчуге, придерживая ладонью саблю, и махал рукой людям, что высыпали на улицу с обеих сторон. Народ лез из ворот, свешивался с заборов, мальчишки неслись по крышам амбаров вдоль всей улицы, обгоняя нас и занимая места получше.

– Слава Великому князю! – ревели справа.

– Казань взяли! Наша Казань-то, православные!

– Слава воинству христолюбивому!

– Здрав будь, государь! На многие лета-а!

За Иваном шли Мария Борисовна с моим тестем. Андрей Фёдорович развлекал её разговором… отчего княгиня улыбалась. Со стороны картина выходила образцовая… правительница и верный удельный князь.

Чуть позади них шагали отец с Семёном. Отец смотрел строго перед собой, Семён вертел головой и явно прикидывал, с какой крыши удобнее всего было бы снять стрелка.

Я шёл следом, с дочерями на руках. Анфиса сидела на правой руке, вертелась и рассказывала мне всё, что видела. Аня спала на левой, уткнувшись носом мне в плечо… рёв целого города был ей нипочём.

– Папа, а это они кому кричат? – спрашивала Анфиса мне в ухо.

– Князю. И княгине.

– А тебе?

– И мне немножко.

– А мне?

– А тебе больше всех, – усмехнулся я.

Она захихикала и покрепче обхватила меня за шею.

За нами двигался митрополит со свитой…

Митрополичьи служки… по факту добрая половина этой братии была из детей боярских владычного двора, при саблях и в справных кафтанах, и в седле они держались не хуже моих дружинников. Кирилл шагал среди них, осеняя крестом народ по обе стороны улицы… и народ валился на колени охотнее, чем кланялся княгине.

А следом тянулись все остальные. Пронский, задравший бороду с таким видом, будто Казань брал лично он и дважды. Ива с Ильдаром, которые уже о чём-то спорили вполголоса… судя по жестам, снова о луках. Ратмир с Воиславом, а за ними дружинники и обозные. Хвост колонны терялся где-то у пристани.

Ворота подворья стояли распахнутые, дворня выстроилась от ворот до самого крыльца. А у крыльца я увидел двоих, кого выглядывал ещё с пристани.

Олёна и Инна.

Обе поклонились… Олёна боялась посмотреть мне в глаза. На миг я подумал, что она себя винит в смерти Алёны. Инна держалась ровнее… но глаза у неё были на мокром месте.

Я передал Аню Нуве и шагнул к ним. Обнял. Сначала Инну, потом Олёну…

– Рад вас видеть, – сказал я. – Живы… и слава Богу. Чуть позже мы обязательно поговорим. Обо всём. Обещаю.

Они улыбнулись, и у обеих по лицам поползли слёзы. Инна ещё пыталась стирать их ладонью, Олёна даже не пыталась. Они закивали, я кивнул в ответ и пошёл в дом.

В отведённой мне спальне я задержался. Сел на лавку… и просто посидел. За стеной гудело подворье, внизу гремела посуда…

А я сидел и давил в себе простую мысль. Где-то в этом доме меня должна была ждать Алёна. В сердце кольнуло… до сих пор не верилось, что её больше нет. И не было слов описать эту боль.

Первой в баню ушла Мария Борисовна… с Ольгой, Софьей и служанками. А мы с Андреем Фёдоровичем сели в горнице. Ждать своей очереди.

Кроме нас двоих, в горнице никого не было. Тесть сам прошёл к полкам, сам снял две чарки… по тому, как уверенно рука нашла жбан с медовухой, было видно, что дорожку к этой полке он за последние месяцы протоптал основательно. Налил и пододвинул одну мне.

– Давай, Дмитрий, – сказал он, – помянем мою дочь… и твою жену.

Я поднялся. Мы выпили молча, до дна, и так же молча постояли. Медовуха была крепкая, а горло перехватило вовсе не от неё.

В этот момент дверь отворилась, и в горницу сунулись слуги с подносами. Андрей Фёдорович, не оборачиваясь, повёл головой… и слуг вынесло обратно вместе с подносами и извинениями.

– Я думал, после бани уже трапезничать будем, – усаживаясь, сказал он. – А сейчас давай поговорим спокойно.

– Ничего не имею против.

Он кивнул, после чего спросил.

– Какие у тебя мысли?

Было глупо не понять о чём он спрашивает.

– Всё выглядит очень странно, Андрей Фёдорович. Особенно то, что в деле замешаны какие-то Захарьины… которых я в лицо никогда не видел. Ни на пирах, ни в Думе.

– Вот про это я и хотел спросить, – тесть подался вперёд. – Пересекался ты с ними или нет? Может, забыл? Задел кого ненароком… на смотре, на торгу, в приказе, на пиру?

– Мария Борисовна то же самое у меня спрашивала, – произнёс я. – Нет. Не пересекался, насколько помню. Поэтому, когда вернусь в Москву, первым делом пойду в поруб. Посмотрю на этот род вблизи… может, кого и узнаю.

– Это будет правильно, – согласился он и посмотрел на меня внимательно. – Ещё какие мысли?

– Да в том-то и дело, что никаких… – я побарабанил пальцами по столу. – Я понимаю, зачем это было сделано. Чтобы рассорить меня с Марией Борисовной. Развалить войско под Казанью, стравить нас с ней, поднять тебя с Нижним, открыть дорогу смуте… это всё читается, как по писаному. Я не понимаю другого.

– Как себя вели Меньшой и Дмитров? – тут же спросил Бледный.

– Думал про них, – кивнул я. – Первым делом, честно говоря. Но оба были со мною в походе, у меня на глазах… И когда пришла весть, испугались они не хуже моего. Конфликт там вышел, ты знаешь, я всё изложил в письмах… – Тесть кивнул. После взятия Казани я расписал ему в письмах всё в подробностях, на много листов. – Только испуг у них был настоящий. Они увели Ивана, потому что решили, что я начну резать всех подряд. Это дурость, а не заговор.

– Согласен. – Андрей Фёдорович немного подумал. – Тогда давай я изложу тебе, что сам смог узнать.

– Слушаю. – Я посмотрел на него серьёзно.

– Когда я стал распутывать этот клубок… а я месяц гонял гонцов в Москву, пока вы под Казанью стояли… то услышал интересные слухи. – Он налил себе ещё, но пить не стал. – Про тебя. И про княгиню.

– Какие? – нахмурился я, уже подумав, что нас в любовники записали.

– Что вы вдвоём удумали Боярскую думу извести. Что хотите отнять у родовитых право держать свои дружины… чтобы вся ратная сила была только в руках Великого князя. И что местничество собираетесь отменить.

Вот теперь стало по-настоящему интересно.

Местничество… Здесь это был хребет всей власти. Кто чей внук, тот так и сядет. Воеводой ставят того, чей прадед на пиру сидел выше чужого прадеда… а умеет он воевать или нет – дело десятое. Будь трижды дураком, род вывезет. И наоборот… будь семи пядей во лбу, а поставить тебя выше родовитого нельзя, потому что это бесчестье всему его роду… и род будет биться за своё «место» насмерть.

Отмени местничество, и лестница рушится целиком. Великий князь сможет ставить на любое дело любого… способного, худородного, безвестного, хоть вчерашнего холопа. Дума из собрания родов превратится в собрание советников, которых зовут за ум и гонят за глупость. Я понимал, что для страны этот ход будет правильным. Одна казна, одно войско, один закон, один суд. А для старых родов… смерть. Всего уклада… всей лестницы, по которой их деды карабкались триста лет.

– Очень интересно, – медленно сказал я. – Откуда ты это узнал, Андрей Фёдорович?

Он прищурился.

– То есть ты не отрицаешь? Ты и княгиня об этом замышляли?

– Да, – ответил я, – замышляли. Только слово кривое… мы это обсуждали. Разговор о том, какой Русь должна стать, чтобы её больше никто и никогда не поставил на колени. И говорили мы об этом в её кабинете, в Кремле. Вдвоём. Дверь заперта, рынды в дальнем конце перехода… лишних ушей там не было.

– Вот то-то и оно, – горько усмехнулся Андрей Фёдорович. – Это вы так думали, что не было. А бояре в Москве о вашем разговоре знают. И каждый раз он новыми подробностями обрастает. – Он сделал паузу. – И мне дали понять, что я должен наставить тебя на путь истинный. Чтобы дурь эта из твоей головы вышла… а то, мол, сам понимаешь.

Я откинулся на спинку стула.

– Получается, это удар от бояр, – сказал я. – Это они пытались рассорить меня с Марией Борисовной. Чтобы я в горе наделал глупостей, чтобы ты поднял Нижний, чтобы войско развалилось под стенами… и чтобы некому стало ломать их лестницу. Чтобы…

Договорить я не успел. Андрей Фёдорович грохнул кулаком по столу так, что подпрыгнули обе чарки.

– Ты чем думал, щенок⁈ – рявкнул он. – На привилегии родовитых покуситься захотел! Да ты у них поперёк горла со дня, как тебе вотчину дали! Ты понимаешь, что ты не думу… ты жену свою под стрелу подвёл! Ты Алёнку мою…

Голос у него сорвался.

– Не повышай на меня голос, Андрей Фёдорович, – прошипел я.

Несколько секунд мы смотрели друг на друга. Потом он провёл ладонью по лицу и шумно выдохнул.

– Ладно. Извини. – Он мотнул головой. – Сделанного не воротишь.

– Кто? – спросил я. – Кто тебе пересказывал? С кого начинать?

– В том и беда, что не знаю, – ответил он. – Никто не говорит от кого слух этот слышал. Но… – он поднял палец, – слух откуда-то же пошёл. Если ты говоришь, что вы были в комнате вдвоём…

– Значит, нас подслушивали, – закончил я, – в кабинете Великой княгини.

– У меня было время подумать… и я понимал, что ты бы не стал говорить об этом с Марией Борисовной при свидетелях. Вот тебе мой совет. Не ищи, кто болтал… найди место, откуда вас слушали. Стены, переходы, печные трубы, слуховые оконца… А когда найдёшь и поймаешь его, потянешь всю цепочку, звено за звеном.

Я посмотрел на тестя с искренним уважением.

– Мне надо в Москву, – сказал я.

– Надо, – согласился он, и помолчав добавил. – И знаешь… я, наверное, поеду с тобою.

– Уверен?

– Да. Думаю, да… – он зло усмехнулся. – Руки у меня чешутся, Дима. Очень сильно чешутся. Хочу эту тварь за шею взять. Сам. Вот этими руками.

Он замолчал, и на глазах у него выступили слёзы. Тогда я встал, подошёл и похлопал его по плечу.

– Мы отомстим, – сказал я. – Обязательно отомстим. Найдём и возьмём. Слово даю.

– Ты… – он накрыл мою руку своей, широкой, как лопата. – Ты извини, что я вспылил. Нелегко мне сейчас приходится.

– Я как никто другой это понимаю.

– Заодно на могилку к дочери схожу, – сказал Андрей Федорович. – Как и ты, не смог проститься по-человечески.

* * *

Вскоре женщины вышли из бани. Распаренные, посвежевшие. Софья на ходу выговаривала служанке за перегретый пар, Ольга уже с порога начала распоряжаться столами. Долго рассиживаться никто и не думал, помыться с дороги в тепле и сесть за стол, вот и вся программа вечера.

Следом пропустили Ивана с Ильдаром. Эти управились меньше чем за пятнадцать минут…

Потом настала наша очередь. Пошли всемером: я, Андрей Фёдорович, отец, Семён, Ратмир, Воислав и Богдан.

Парились мы дольше всех остальных.

Про Алёну не говорили. Ни слова за всю баню… и я был благодарен за это каждому.

Больше всего тесть расспрашивал про мой поединок с Ибрагимом. Пришлось рассказывать… как переломил своё копьё о доспех хана, как мы рубились, пока пот не залил глаза, как в мой щит прилетела стрела из-за спин нукеров. И как Ибрагим после этого привстал на стременах и заорал на две площади, что вырвет руки любому, кто выстрелит ещё раз.

– Вот так, значит, – Андрей Фёдорович покачал головой. – Враг… а умер честно.

– Ханом жил, ханом и умер, – отозвался отец с верхнего полка.

– По хорошему врагу и удар честный, – вставил Семён и плеснул на каменку. – А по-плохому и чести не положено.

Богдан слушал молча… и я обратил внимание на розовый рубец от стрелы повыше локтя. Этой искалеченной руки хватило, чтобы вывести из горящей Москвы всех, кого я люблю. Я смотрел на рубец и понимал, что должен этому человеку столько, что за жизнь не расплачусь. Поэтому я просто подвинул ему ковш с квасом. На что он с благодарностью кивнул.

Примерно через час в предбанник постучались слуги, присланные княгиней Ольгой… столы, мол, накрыты и ждут только нас. Мы окатились напоследок, оделись в чистое и быстро прошли в дом.

Столы накрыли в большой палате, и Ольга расстаралась так, будто кормила два полка. Стерлядь и белорыбица с Волги, дичь, пироги в локоть длиной, меды стояли вперемешку с заморским вином…

Во главу стола усадили Ивана. По правую руку от него села Мария Борисовна, по левую – митрополит. Дальше по правой стороне разместились хозяева: Андрей Фёдорович с Ольгой, за ними Софья. Меня посадили по левой стороне, напротив тестя… рядом со мной отец, дальше Пронский. Ниже сидели Семён, Богдан, Ратмир с Воиславом и старшие дружинники. Ива пристроилась около отца… Анфиса успела торжественно посидеть у меня на коленях, стащить с блюда пирог… после чего Нува увела обеих девочек наверх, спать.

Первую здравицу поднял хозяин.

– За Великого князя Ивана Ивановича! – Андрей Фёдорович встал с чаркой, и палата поднялась следом. – Под его стягом пала Казань! Дай ему Бог лет долгих и той удачи, что была при нём этим летом! Слава!

– Слава-а! – грянула палата так, что качнулось пламя свечей.

Иван встал и поклонился на четыре стороны…

Вторую здравицу говорил Пронский… за Марию Борисовну. За регентшу, что не побоялась сама привести полки под казанские стены, и за твёрдую руку, что все эти годы держала Москву.

Третьим поднялся я.

Говорить не хотелось… но есть вещи, которые за воеводу не скажет никто.

– Двести с лишним лет, – сказал я, – нас били поодиночке. Тверь смотрела, как горит Москва. Москва смотрела, как уводят полон из Рязани. Рязань отбивалась одна. Нижний молился, чтобы беда прошла стороной… и беда не проходила стороной ни разу. А этим летом под Казанью стояли рядом полки московские и тверские, владимирские и нижегородские, рязанские и новгородские. Одно войско. Одна вера. Одна земля. Один государь. – Я повёл чаркой в сторону Ивана. – И стены, которых не брал никто и никогда, пали. Сила наша в единстве, а корень этой силы в вере… Пока мы вместе и пока крест наш при нас, не сыщется на свете ни стен против нас, ни войска. За единую Русь! За веру нашу! За государя! И за землю, которую мы оставим детям!

Палата встала с рёвом и выпила. Ещё несколько минут обсуждали мой тост.

Потом слово взял митрополит.

Кирилл поднялся неспешно, огладил бороду и подождал полной тишины.

– Хорошо сказал воевода, – начал он, – о единстве. И я скажу о нём же… Что есть единство, чада? Тело едино, пока в нём душа. Выйдет душа, и рассыплется тело в прах, каким бы крепким ни было. Так и Русь. Тело её… земли и грады, реки и нивы. А душа её… вера православная. Крепка будет вера, и срастётся тело, какие бы раны ему ни наносили враги. – Он неторопливо повёл рукой над столом. – Но скажу и о другом. Крепка та земля, где чтут предание отеческое. Где сын хранит то, что строил отец, а внук то, что строил дед. Где всякий чин стоит на месте своём, как камень в кладке… выньте один камень, и поползёт вся стена. Посему храните веру и старину отеческую. Храните мир между собою и любовь… и никакой враг не одолеет нас вовеки. Аминь.

– Аминь, – прокатилось по палате, и все потянулись креститься.

Я перекрестился со всеми и выпил со всеми… а внутри у меня щёлкнуло и встало на зарубку.

«Всякий чин на месте своём». «Храните старину».

Час назад тесть рассказывал мне про слухи… про думу, про местничество, про бояр, которым донесли разговор из кремлёвского кабинета. И вот митрополит, глядя поверх голов, рассказывает застолью про камни в кладке, которые нельзя вынимать. Совпадение? Очень может быть. Только чуйка моя шевельнулась и подняла голову.

Устали с дороги все… и всё равно досидели до позднего вечера.

Отец с Андреем Фёдоровичем вспоминали дела двадцатилетней давности, какие-то броды, каких-то воевод, которых давно нет на свете… Ольга дважды порывалась увести Софью отдыхать, и Софья дважды отмахивалась. Мария Борисовна слушала, смеялась… и время от времени я ловил на себе её взгляд.

Позже затянули песню… протяжную, волжскую, из тех, что начинает один, а к третьему слову тянут все, даже кто слов не знает. Иван уже клевал носом, но сидел… уйти раньше матери гордость не позволяла. Ильдар дремал в открытую, и никто его не будил.

Первой поднялась Мария Борисовна… поблагодарила хозяев, пожелала всем доброй ночи, и застолье начало таять.

* * *

Я поднялся к себе. Детская была рядом с моей спальней… и толкнул дверь на ширину ладони.

Внутри горела лампадка. Анфиса спала, свернувшись калачиком и выставив из-под одеяла пятку. Аня лежала рядом, раскинув руки… вся нараспашку. У окна сидела Нува.

Не спала. Ждала меня. Когда я вошёл, она молча кивнула.

Я прикрыл за собой дверь и остался у порога, чтобы не будить детей.

– Ты знала, что Алёна погибнет, – сказал я.

Нува, не отводя от меня взгляда, кивнула.

– Я ничего не могла сделать, Фаро (Великий дух), – так же тихо ответила она. – Смогла одно… договориться, чтобы не забрали Аню. И чтобы дальше твоих не трогали. Это всё.

– Ты знала, что её убьют стрелой? Знала день? Место? Каковы твои настоящие возможности, Нува?

Она медленно покачала головой.

– Я не приказываю духам. Никто не приказывает Лоа… как никто не приказывает реке. С ними можно только говорить. И то… если они захотят слушать.

– Тогда расскажи, как ты с ними говоришь.

– Через воду. – Она сложила руки на коленях. – Лоа… так мой народ зовёт тех, кто стоит между людьми и Великим Духом. Они не боги, Фаро. Они как старшие в роду… их можно просить, им можно дарить, с ними можно спорить. Кричать на них нельзя. Мой народ спрашивает их через воду. Но… – замялась она. – Лоа никогда не отвечают дважды одинаково. Спросишь про одно… покажут другое, и поймёшь ты это через год. Когда уже поздно. Я видела беду задолго, – продолжала Нува. – Вода показывала, что в твою семью идёт горе, и духи возьмут двоих.