Текст книги "Рассвет русского царства. Книга 12 (СИ)"

Автор книги: Ник Тарасов

Соавторы: Тимофей Грехов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 14 страниц)

– Это будет замечательно, – тут же сказал я.

Дмитров сплюнул на землю.

Но у меня в голове что-то щёлкнуло, и я тронул Барса и завёл его так, чтобы заслонить Ивана от князя. Я покачал головой, глядя Дмитрову в глаза. И тот скривился ещё сильнее.

– Ты что, с ума сошёл? – прошипел он, чтобы не услышал племянник. – Я кровь детей не проливаю. Всё, что я сделал этой ночью, я сделал, чтобы защитить его от тебя.

– Я рад это слышать, – ответил я. – Но… наверное, мы друг друга неправильно поняли, князь, – сказал я после паузы. – Может быть. Допускаю. Но действия твои были неправильными, кто бы что кому ни объяснял. И теперь я не могу тебе доверять. Ты это понимаешь?

Дмитров усмехнулся углом рта.

– Я твоим доверием и раньше не сильно пользовался.

Я не стал спорить с этим высказыванием.

Он сделал знак рукой, и от холма к нам подъехали остальные. Меньшой, Холмский, Шуйский. Алексей, поравнявшись, виновато улыбнулся мне. Холмский кивнул молча, посмотрел мне в глаза.

– Мы возвращаемся в лагерь, – объявил Дмитров.

– Эта ситуация, – сказал я, обращаясь к Холмскому и Шуйскому, – несомненно, отразится на наших взаимоотношениях. На будущее, имейте это в виду.

Алексей открыл рот, хотел, видно, оправдаться. Холмский тронул его за рукав, и тот смолчал. Правильно. Не время и не место. Данила Дмитриевич встретил мой взгляд спокойно. Он-то как раз единственный из всей этой компании ночью не соврал ни словом, и мы оба это знали. Но и он увёл дружину на холм. И это мы оба знали тоже.

Я развернул Барса и поехал к своим полкам.

Встал я рядом с Пронским. Дмитрий Андреевич стянул рукавицу, вытащил платок и протёр лицо… по вискам у него текло, хотя утро стояло прохладное.

– Я так понимаю, всё обошлось, – с затаённой радостью сказал он.

– Да. Но когда он попросил у меня саблю… – я качнул головой. – В какой-то момент я подумал, что всё кончено.

– Честно? – Пронский улыбнулся, пряча платок. – В тот момент и у меня ёкнуло. Но я знал, что ты сумеешь убедить Ивана. Что-что, а голова у мальчика умная. И светлая. Дай Бог, он эту голову сбережёт.

Я посмотрел, как полки на холме медленно приходят в движение.

– Дай Бог, мы эту голову сбережём, – поправил я. – Чтобы, когда он сядет на престол, у него хватило сил навести порядок в этом гадюшнике.

Пронский хмыкнул и ничего не ответил. А что тут ответишь. Мы оба в этом гадюшнике жили, и оба знали ему цену.

Казанское ханство.

Казань

Ибрагим-хан стоял на крепостной стене и смотрел вдаль, туда, где у русских творилось непонятное.

Началось всё ещё затемно… почти сразу после ночной вылазки, которую ещё придётся разбирать. Сначала на холм, в стороне от уруского лагеря, поднялись конные. Потом, когда рассвело, Ибрагим отчётливо разглядел, как орудия проклятых урусов разворачивают. На холм. На своих!

По всему выходило, что в войске неверных раздрай. Такой случай Аллах посылает раз в жизни и надо было ударить, пока волки грызут друг друга. Он стоял на стене, сжимал подзорную трубу, но пока не спешил не отдавать приказ.

В какой-то момент он повернулся к мурзам. Те стояли полукругом, на почтительном отдалении.

– Что вы думаете на этот счёт?

Думали они, как выяснилось, одинаково. Один за другим мурзы повторили одну и ту же мысль, разными словами, но с одинаковой готовностью… скорее всего, это уловка. Стоит воротам открыться и урусы ударят из своих орудий, которые не так уж сложно повернуть обратно, а потом и на стены Казани. Урус-воевода хитёр. Сурский палач умеет расставлять ловушки… осторожность угодна Аллаху.

Ибрагим слушал и мрачнел. Осторожность была угодна Аллаху, спору нет. Но что-то подсказывало ему, что сейчас устами его мурз говорит другое чувство, попроще. После ночного поля, заваленного его нукерами, никто из них не хотел выходить за ворота. Ни в ловушку, ни в настоящую щель между урускими полками.

Он снова поднял трубу. На холме различались стяги… московские, тверские и ещё чьи-то, он не знал всех этих шакальих меток. Внизу, кольцом охватывая холм, стояли остальные полки, и меж двух ратей ездили одинокие всадники.

Говорили о чём-то… И Ибрагим был готов душу отдать нечистому, только бы услышать… Одно слово, одна фраза и можно было бы попробовать разбить урусов и спасти Казань!

Ибрагим ждал. И когда солнце поднялось на две ладони, когда войска на равнине пришли в движение и потекли обратно, к лагерю, Ибрагим опустил трубу.

– Кто-нибудь скажет мне, что это было?

Несколько секунд стояла тишина. Потом вперёд выступил мурза Айдар, старший из рода Ширин.

– Великий хан, я думаю, это была уловка. Нас хотели выманить. Мы не поддались, и они ушли ни с чем.

– А я думаю, нет, – возразил мурза Тимер. – Я думаю, у них и вправду был настоящий раздор. Который мы проглядели и которым не воспользовались.

Ибрагим переводил взгляд с одного на другого. Оба могли быть правы. Оба могли ошибаться.

– И почему я не знаю, какой у них был раздор? – спросил он. – Урусы стоят под моими стенами! Чем ваши люди занимаются всё это время?

Мурзы поклонились. За всех ответил Айдар, глядя в камень стены.

– Великий хан, сегодня же ночью мы пошлём наших лучших воинов через стену. Возьмём кого-нибудь из урусов живым. И узнаем, что там происходило и что послужило причиной этих утренних скачек.

– Возьмите, – сказал Ибрагим. Он сделал паузу посмотрел на ров, рядом с которым складывали тела убитых. – А теперь я хочу услышать о потерях по ночной вылазке. Судя по тому, что я вижу, урусы больших потерь не понесли.

Советники переглянулись меж собой понимая, что их жизнь может оборваться до начала штурма русских.

* * *

Примерно через час я собрал военный совет у себя в шатре.

Народу набилось очень много. Рюриковичи, Шуйский, Холмский, Пронский, тысяцкие от всех земель. Семён встал у входа, Григорий – за моим плечом. Ярослава среди воевод не было. Разговор с ним я пока откладывал. Но не потому, что трусил, а потому, что говорить с ним сейчас было бессмысленно. Пусть протрезвеет…

И потом, я рассудил, что ему лучше пока не попадаться на глаза ни Ивану, ни Рюриковичам. Ночные его художества трактовать можно было по-разному, и половина трактовок кончалась плахой. И что бы он там ни устроил, и сколько бы нервов мне ни вымотал, но он оставался моим родственником. Братом Алёны.

Я обвёл собравшихся взглядом.

– Итак, – сказал я, – я собрал вас, чтобы обсудить сегодняшнее происшествие и расставить всё по местам, пока это не сделали за нас слухи.

Тут же стало тихо.

– Как вам, должно быть, известно моя жена убита. И, судя по донесениям двух гонцов, к этому причастна Мария Борисовна. В Москве моё подворье подверглось атаке. Судя по всему, с обеих сторон большие потери. Моя дружина полегла. Рынды княгини тоже. – Я сделал паузу. – Кто не знал, моя жена была беременна.

Кто-то из тысяцких перекрестился. За ним ещё двое.

– Судьба остальных моих детей и близких мне неизвестна, – продолжил я. – Их не нашли. Надеюсь, что их успели спрятать. В связи со всем этим я посылаю своего отца сначала в Нижний Новгород, к моему тестю. Потому как горе потери дочери сильно ударило по нему.

– Что ты имеешь в виду? – Дмитров тут же выступил вперёд.

Я вздохнул. Вот же не сидится человеку.

– Пролита кровь князей Бледных, – сказал я, как вдруг остановился, не желая нести высокопарную чушь. – Если простыми словами, Андрей Фёдорович очень любил Алёну. Она была его единственной дочерью.

Тем не менее я подбирал слова осторожно, обходя главное по дуге. Называть родного тестя мятежником вслух, при Рюриковичах, при Иване, простите… увольте. Но глупцов среди собравшихся было не так уж много и все всё поняли.

– Я правильно понял, – медленно проговорил Меньшой, – твой тесть собирает знамёна?

– Да, – не стал отрицать я, рано или поздно об этом и так все узнают.

Шатёр загудел.

Иван сидел справа от меня, на почётном месте, и до этой минуты молчал. Он поднял голову и посмотрел на меня очень серьёзно. И я примерно понимал, что он хочет спросить. Поэтому тут же произнёс.

– Я не собираюсь разворачивать войска и поддерживать его. У нас другая задача. – Я выдержал его взгляд. – Мой отец остудит тестя, и разберётся, что на самом деле произошло дома… Я в него верю.

Григорий за моим плечом не шелохнулся. Мы обговорили с ним это перед советом. Он только спросил «когда выезжать» и «сколько людей брать». Всё. Он бы уже отправился в путь, если бы не утренняя «неразбериха».

Я повысил голос, чтобы перекричать галдящих воевод.

– А мы постараемся выполнить задачу, за которой сюда пришли. Долгие месяцы дороги, сражений, потерь, штурмов острогов и крепостей… всё это будет зря, если мы сейчас начнём оглядываться на Москву. Казань… вот она, за рвом. Поэтому слушайте мои приказы, – поднял я руку, загибая пальцы. – Первое, углубляем ров. Вкапываем колья. Заканчиваем всю ту работу, которую не успели доделать вчера, дабы не допустить вылазки татар, как этой ночью. Второе, – загнул я второй палец, – караулы усилить. Третье, разъезды! По всем окрестностям дозоры утроить, а леса прочесать. Все тропы, все следы проверить. Не должно быть такого, чтобы казанцы снова оказались у нас за спиной.

– А что делать с поселениями, которые рядом с Казанью? – подал голос нижегородский тысяцкий.

Я посмотрел на него.

– А что бы делали казанцы на нашем месте?

Вопрос был риторический. Тысяцкий помолчал и кивнул.

– Вывозим, – сказал я. Слово было аккуратное и все в шатре знали, что оно значит на деле. Разграбление. Подчистую. Мне это не нравилось… и что с того? Оставить у себя за спиной сёла, откуда Ибрагиму носят хлеб и вести, я не мог.

– Далее, – продолжил я, – начинаем рушить казанскую стену. Пушки ставим на постоянные позиции, бьём по кладке. Начинаем готовить лестницы. Собираем гуляй-города… все, что есть, и новые вяжем. Гуляй-города пока держим за рвами, дабы татары ночью не попытались их пожечь. Также надо будет подготовить мосты и настилы через наш ров, чтобы, когда придёт час, гуляй-города быстро прошли вперёд. Все меня поняли?

– Да… Поняли, воевода… Сделаем… – раздался не слитный хор голосов.

Вскоре воеводы начали расходиться.

Иван задержался у выхода, обернулся.

– Матери будешь моей писать? – спросил он.

Немного подумав, я ответил.

– Буду. – И тут же добавил. – Что-то мне подсказывает, что она уже послала своих гонцов к нам, дабы сообщить свою версию произошедшего.

– А если она признается, что убила твою жену? – спросил Иван.

Я нахмурился.

– Она этого не делала, – ответил я. И чтобы разойтись на более позитивной ноте добавил. – Твоя мама одна из лучших женщин, что я встречал. Она бы так не поступила.

Иван кивнул, но не торопился уходить.

– Я соболезную твоей утрате, Дмитрий Григорьевич.

– Спасибо, – ответил я.

Иван кивнул и только после этого вышел. Несмотря на бессонную ночь, оставаться в шатре я не стал.

Вскоре я проводил Григория, вместе с которым отправил пятьдесят дружинников, среди которых были Ратмир и Воислав.

Семен оставался со мной. И его я снова приставил к Ивану, больше не доверяя его безопасность никому. Было большой ошибкой довериться Шуйскому, и я надолго запомню его предательство. Может, это было и громко сказано, ведь он действовал в интересах Великого князя, но он мог, прежде чем выводить московские полки на холм, поговорить со мной. Однако он этого не сделал.

Поэтому он, вместе с Рюриковичами и Холмским, будут отвечать за обоз. И плевать, что все четверо князья. ДУМАТЬ, СУКА, НАДО БЫЛО, ПРЕЖДЕ ЧЕМ ПОДНИМАТЬ МЯТЕЖ! Я ИХ НАУЧУ РОДИНУ ЛЮБИТЬ!

А ещё через три часа заговорили пушки.

– БАХ-БАХ-БАХ! – Ядра уходили к белым стенам, и над кладкой казанского кремля вставала каменная пыль. Я стоял у орудий, смотрел, как крошится под чугуном древняя стена. Мысли возвращались к Алёне, к детям…

Я ругал себя последними словами, потому что считал себя плохим отцом. Мой долг… я должен был нестись к Нижнему Новгороду, к Богдану, узнать, где мои близкие, и нестись к ним.

И пусть из послания тестя я понял, что они в безопасности. Пусть я послал туда Григория… всё равно… в моих глазах это было слабым оправданием.

– БАХ-БАХ-БАХ! – прогремели орудия… и наверху показался белый флаг. Но не сдачи, как я хотел бы, а скорее всего для переговоров.

Я уже знал, чем они закончатся. Ибрагим попытается откупиться. Я откажусь, потому что пришёл сюда не за этим, и осада продолжится.

До похода на Москву я считал себя сильным человеком. У меня было всё, о чём я мог мечтать.

– «Видимо, Бог наказал меня за мою гордыню», – подумал я.

В этот момент ко мне подошла Ива, и взяла меня за руку.

– Ты как, брат? – спросила она.

Я попытался улыбнуться ей, но вместо этого на глазах появились слёзы, и я присел на холм, закрыл лицо руками, заплакал.

Благо, никого кроме Ивы не было рядом, и со стороны это выглядело так, будто мы о чём-то разговариваем. Но даже если бы кто-то и увидел, мне было ни капли не стыдно…

Глава 9

P . S . Когда авторы писали эту главу… в общем, эмоционально было тяжело.

Москва.

Подворье Строгановых.

Только что у ворот слышались крики, трещало дерево под топорами и вдруг… всё. Из московских, что перелезли через стену в третьем приступе и до своих уже не доползли, он убил последнего.

Богдан стоял на боевом ходе и пересчитывал живых.

Девять. Со всего подворья на ногах стояло девять человек. Целых из них трое. И один из тех троих – он сам.

Глав подошёл сбоку, зажимая ладонью бок. Кровь сочилась между пальцами и уже расползлась тёмным пятном по поддоспешнику до самого пояса. Стрела прошла вскользь, кость не тронула, но мяса выхватила изрядно. Богдан сам видел, как её вырезали, и Глав при этом ругался так, что даже курмышские заслушались.

– Богдан, уходи, – без предисловий сказал Глав.

– В смысле уходи? – возмутился Богдан. Таких слов от Глава он совершенно не ожидал.

– Мы не выстоим, – тут же ответил Глав, – ты же сам всё видишь. Гранат почти не осталось, болтов на два залпа, а от следующего приступа стену держать некому.

Богдан посмотрел на воинов, что стояли вдоль частокола. Они всё слышали. Никто не обернулся, никто не сказал ни слова. Стояли и смотрели за стену, туда, где московский полк перестраивался для нового захода.

И у Богдана опустились руки. Вот просто взяли и опустились, впервые за весь этот бесконечный день.

– Я не могу так, – сказал он.

– Можешь. – Глав подошёл вплотную. – Твоя задача сейчас спасти Аню и Анфису. Если их не станет… – он помолчал, подбирая слова. – Я даже представить себе не могу, что сделает Дмитрий. И ты это прекрасно понимаешь.

Богдан понимал.

– Он нас и так не простит, – с раздражением сказал Богдан. – За смерть Алёны.

– Согласен, – просто ответил Глав.

И тут на стене закричали.

– Идут! Снова идут!

Двое воинов, не дожидаясь команды, метнули гранаты через частокол.

– Бах-бах, – рвануло за стеной, после чего щёлкнули тетивы арбалетов. С вражеской стороны заорали. В ответ через стену сыпанули стрелы, застучали по щитам, по кровле надвратной башенки. Курмышские успели попрятаться, и никого не зацепило.

По лестнице чуть не слетел Митрий. Пятнадцать лет парню… на Сурской дуге его не было, и сегодня ему пришлось принять столь непростое боевое крещение.

– Лестницы тащат, – крикнули со стены. – Штуки четыре, может, больше, из-за дыма не видать.

Глав повернулся к Богдану.

– Друг… иди. Надо идти.

– Ты мне не указ, – тут же ответил Богдан.

Глав вздохнул, поморщился от боли в боку.

– Спаси детей. Женщин уведи отсюда. В конце концов, я тебе свою жену доверяю и сына! Авдотью, жену Лёвы, с детьми! Свою жену уведи! – он сплюнул под ноги, глядя, как Богдан всё ещё мнётся. – БОГДАН, ТВОЮ МАТЬ! – Глав сгрёб его за ворот кольчуги и дёрнул к себе. – Ты что, не понимаешь, что это неизбежно? Нам не выстоять! И как только они откроют ворота… москвичи нам не простят того, сколько крови мы сегодня пролили.

Богдан посмотрел на него сверху вниз. Потом поднял правую руку… ту, на которой после Суры остались только три пальца, и лёгким движением разжал хватку Глава.

– Ты думаешь, мы её убили? – спросил он.

Глав понял, что вопрос про Марию Борисовну. И он покачал головой.

– Не уверен. Когда её оттаскивали, мне показалось, что она дышала. И крови я на ней не видел. Лошадь её придавила, а болты и стрелы… не видел, говорю.

– Ясно, – сказал Богдан.

Больше говорить было нечего. Он повернулся к тем, кто стоял на стене. Все они были из старых, курмышских. С каждым он делил котёл не один год. Вон Первуша, что под Шелонью тащил его на себе полверсты. Вон Некрас, у которого в Курмыше остались две дочки.

– Ребята… – сказал Богдан севшим голосом. И чтобы продолжить, ему пришлось прокашляться. – Для меня было честью служить… Служить с вами. Если что не так, простите, я…

– Иди уже, – оборвал Глав.

И в этот момент Митрий, стоявший рядом, развернулся и побежал обратно на стену. Глав успел схватить его за плечо.

– А ты куда, Митрий?

– Я на стену.

– Нет. Ты уходишь с Богданом.

– Нет, я хочу…

– СО МНОЙ! ЭТО ПРИКАЗ! – рявкнул Богдан так, что парень вздрогнул.

Митрий завертел головой, ища поддержки у тех, кто оставался. Не хотел он уходить. По глазам было видно, он уже всё для себя решил, уже мысленно принял геройскую смерть… Такую красивую, как в сказках у костра рассказывают. Вот только на стене стояли мужики за сорок, успевшие пожить, жениться, схоронить кого-то… А Митрию было пятнадцать.

– Иди, Митрий, – сказал Некрас с доброй отеческой улыбкой. – И помни нас.

У парня выступили предательские слёзы. Он стёр их рукавом, надломанным голосом произнёс.

– Прощайте, братцы, – выдавил он, отвернулся и пошёл вслед за Богданом.

– Бах-бах-бах, – взрывы догнали их уже в сенях.

Митрий с Богданом слышали, как москвичи пошли на штурм.

Стоило войти в дом, как из горницы донеслись женские всхлипы, а из дальней комнаты… детский плач в два голоса.

– Мама… мамочка…

Аня и Анфиса. Богдан стиснул зубы и вошёл в горницу.

Женщины были все здесь. Олена, Нува с сыном, Инна, Авдотья, Мин, его собственная жена и две холопки, забившиеся в угол. А на столе, посреди горницы, лежала Алёна.

Болт уже извлекли. Тело прикрыли плотным пледом, оставив открытым только лицо. И лицо это было как живое… вот-вот откроет глаза, спросит своим насмешливым голосом, чего это вы тут все собрались. Богдан заставил себя отвести взгляд.

Он посмотрел на Инну. Та была вся в крови, руки по локоть, передник хоть выжимай.

– Что случилось? Ты ранена?

– Нет. – Инна опустила глаза. – Я надеялась, что хотя бы смогу спасти ребёнка.

По лицу Богдана она поняла, о чём он хочет спросить, и ответила раньше:

– Нет. Мальчик был слишком слаб. Он умер.

Мальчик. Богдан опустил глаза. Дмитрий так ждал сына.

– Господи, прости нас, – сказал он.

Постоял секунду, потом тряхнул головой, стараясь взять себя в руки.

– Слушайте меня внимательно. Мы уходим.

– Куда? – тут же спросила Олена.

– Здесь, под домом, есть подземный ход. Идите все за мной.

– А как же остальные воины? – спросила Авдотья.

– Они прикроют наш отход. – Богдан не стал смягчать. – Мы уходим отсюда, ибо, видит Бог, того, что сегодня произошло, нам никогда не простят.

– И куда мы? – спросила Нува.

Вот этот вопрос был самый сложный. По уму надо было идти в Курмыш или в Нижний Новгород к Андрею Федоровичу. И именно поэтому туда идти было нельзя. Что-то подсказывало Богдану, что не дадут дойти. Каждую дорогу перекроют. А значит, надо идти туда, где их будут искать меньше всего. И такое место Богдан знал только одно.

– Во Владимир, – ответил он.

– Во Владимир? – удивилась Инна.

– Да. Мы пойдём к Варлааму. Он обязан Дмитрию и примет его семью.

Инна спорить не стала. Она хорошо знала Варлаама, помнила его доброту и ей даже стало немного совестно, что сама о нём не подумала.

Дальше всё завертелось. Богдан покидал в две сумки деньги и украшения Алёны… всё, до чего дотянулся; большая часть серебра так и осталась лежать в подклете, ну и чёрт с ним, головы дороже. Сумки отдал Олене. Сам взял на руки Анфису. Девочка вцепилась в него и притихла, только вздрагивала. Аню взял Митрий.

В погребе Богдан отодвинул кадку, нащупал держатель факела на стене и дёрнул его вниз. Что-то проскрежетало в каменной кладке, и небольшая ниша отъехала в сторону, открыв чёрный лаз.

– За мной, – сказал он.

Шли долго. Толпа собралась немаленькая. Юра, Аня, Анфиса, сын Глава, и дочь Инны, дети Авдотьи, восемь женщин… и Богдан и Митрий.

Сначала под ногами было сухо. Потом ход нырнул вниз, стены сменились свежей кладкой, и потянуло такой вонью, что Митрий закашлялся.

Это был городской сток. Тот, что совсем недавно проложили европейские мастера. И дальше предстояло промочить ноги в московских нечистотах.

– Дышите ртом, – посоветовал Богдан. – Легче не станет, но хоть отвлечётесь.

У решётки, отделявшей их ход от стока, он остановился и долго слушал. За решёткой было тихо, только вода капала где-то впереди. Тогда он поддел решётку кинжалом, как делал уже не раз, когда проверял этот путь. Но что-то пошло не так… решётку перекосило, и она сидела в пазах намертво. Пришлось им с Митрием наваливаться всем весом, вдвоём, упираясь ногами в скользкий камень. Решётка вылетела с таким лязгом, что Богдан мысленно попрощался с тишиной. Но слава Богу их никто не услышал.

Лаз через вырванную решётку был тесный. Первым просочился Митрий, за ним Нува, и вдвоём они начали принимать детей, по одному, из рук в руки. Потом протиснулись женщины, цепляясь подолами. Последним пролез Богдан.

– Как давно этот ход существует? – спросила Инна, когда двинулись дальше по стоку. – И почему я… почему никто об этом не знал?

– О нём знали только Дмитрий и Алёна, – сказал Богдан. – Ну и я, потому как сам отвечал за его прокладывание.

– И я, – тут же вставил Митрий.

– Ну и ты, конечно, – устало ухмыльнулся Богдан. – Этот лаз рыли доверенные люди. – Ворчливым тоном добавил. – И что это был бы за тайный ход, о котором знают все подряд?

– И когда вы только успели? – не отставала Инна.

– Когда Дмитрий Григорьевич тепло в дом проводил, что по трубам ходит, – ответил за него Митрий. – Землю тогда всё одно рыли, никто и не смотрел, куда её носят.

Богдан кивнул. Помолчал, перешагивая через ручей нечистот, и добавил:

– Я тогда думал, что этот ход нам никогда не пригодится. А Дмитрий сказал… – он сделал паузу, вспоминая слово в слово, – что лучше перебздеть, чем недобздеть. И кажется, теперь я понимаю эту мудрость очень хорошо.

Женщины переглянулись, ничего не поняв, и тему продолжать не стали.

Вскоре Богдан остановился у ответвления. На камне, у самого свода, были выбиты три буквы: «ДГС» (Дмитрий Григорьевич Строганов).

– Нам сюда, – сказал Богдан.

Эта решётка спокойно снялась с пазов. Новый лаз оказался ниже прежнего, идти пришлось пригнувшись, детей несли чуть ли не под мышкой. Зато он был сухой. А потом впереди посветлело, и они один за другим выбрались в узкий двор, окружённый высоким глухим забором. Посреди двора стоял неприметный дом с закрытыми ставнями.

– Быстрее, за мной, – Богдан завёл всех внутрь и задвинул засов.

– А это что такое? – спросила Олена, оглядывая пустые лавки и сундуки вдоль стен.

– Здесь мы переоденемся и пойдём дальше. Идите в ту комнату, – показал Богдан. – Там лежат женские одежды. И не смотрите на то, как они выглядят. Нарядного там ничего нет, потому что нам нужно как можно меньше привлекать внимания.

Женщины ушли за перегородку, зашуршали тканью. А Богдан сел на сундук, вытянул гудящие ноги и мысленно поблагодарил Дмитрия. Никто ведь не думал, что всё продумано настолько. Он посмотрел в окно, но там всё было спокойно, после чего сам стал переодеваться. Митрий помог снять ему кольчугу, потом он также помог парню.

Богдан помнил, что, когда они только осматривали разграбленное подворье Морозовых, он нашёл два старых хода и хотел просто завалить их камнем и на этом успокоиться. Но Дмитрий словно предчувствовал, что когда-нибудь бежать придётся не в дом, а из дома. И как только строители ушли, по его приказу начали рыть новый проход. Сначала его вывели на соседнюю улицу, и Дмитрий даже подумывал купить там дом. А когда прибыли итальянские мастера со своими трубами, лаз переделали и вывели в городской сток, а вход заложили и замаскировали так, что сам Богдан находил его по памяти, а не глазами. Для Дмитрия, когда речь шла о его родных, не существовало слов «перебор». И слава Богу, что именно так.

Когда женщины переоделись, Богдан с Митрием вышли во двор. Со стороны, обычная крестьянская семья, большая, бедная, каких в Москве тысячи. Богдан с Митрием распахнули сарай, выкатили оттуда телегу, после чего огляделся и сплюнул на землю.

– Чёрт, – выругался он. Телега есть. Лошади нет. И виноват в этом был он сам. Потому что за безопасность отвечал именно он.

– Не поминай нечистого, – проворчал Митрий.

– Ты меня ещё поучи, – разозлился Богдан. Пятнадцать лет сопляку, а туда же.

Он посмотрел на своих.

– Я сейчас пойду быстро куплю на торге лошадь, и мы поедем за ворота. Митрий, ты пока за старшего. Заведи всех в дом и ждите меня.

– Так, может быть, без лошади? – спросила Инна. – Пешими, тише…

– С детьми? – Богдан посмотрел на неё. – Ты сейчас серьёзно?

Инна прикусила губу и ничего не ответила.

Ждать пришлось недолго, но все женщины вздрагивали, когда вдали слышались взрывы. Курмышские воины до сих пор держались.

Мимо окон проходил народ, и говорили так громко, что легко было услышать находясь в доме, где, наоборот, все сидели словно мышки… И из этих разговоров выходило, что бой в городе до сих пор идёт, а ещё… что всё уже вывернули наизнанку. Будто это Строгановы напали на Марию Борисовну. Будто это Алёна пыталась её убить, а доблестные рынды, наоборот, грудью защищали княгиню.

Гнев клокотал у всех, Митрий его прямо кожей чувствовал. Но все молчали. Понимали, что, если выдать себя сейчас, значит убить детей.

Наконец вернулся Богдан с немолодой лошадью. Вместе с Митрием запряг её, побросал в телегу сумки, усадил женщин и детей. Потом набрал из печи сажи и тщательно измазал женщинам лица, волосы, одежду. Мазал и мрачнел… потому как не помогала сажа. Не выглядели девушки крестьянками, хоть ты их в золе изваляй. Красавицы все как на подбор… Дмитриев дом других, похоже, не держал. А посреди них Нува, чёрная как ночь. Такую сажей не спрячешь, такую только мешком накрывать.

– Платок ниже, – сказал он ей. – На самые глаза. И не поднимай головы, что бы ни было.

К воротам подъезжали шагом. Богдан правил, опустив плечи, ссутулившись, как мужик после долгого торга. Женщины смотрели в дно телеги.

На воротах стоял стражник. Он скользнул взглядом по телеге, по бабам, по детям и вдруг остановился на Богдане. И глаза у него расширились.

– «Узнал», – догадался Богдан.

Он медленно покачал головой, мол – не сдавай… не надо. При этом медленно опустил руку к голенищу, где лежал кинжал. Убивать стражника на воротах, хуже не придумаешь, но выбора у него не оставалось.

– Я был с тобой под Сурой, – негромко сказал стражник. – Спиной к спине стоял.

Он помолчал, глядя куда-то мимо, поверх телеги.

– Я не знаю, что там у вас творится. Уводи женщин и детей. Ибо ради них мы тогда и лили кровь.

И отступил в сторону.

Богдан протянул ему руку, и тот крепко пожал её.

– Я этого никогда не забуду, – сказал Богдан.

Телега прогрохотала под воротной аркой и выкатилась на дорогу. Москва осталась за спиной. Богдан не оглянулся ни разу. Даже когда заехали на холм, с которого можно было увидеть Кремль… и крышу подворья Строгановых. Богдан боялся, что, если оглянется… увидит зарево над подворьем.

До Владимира добирались целых семь дней.

Шли обходными путями, сторонясь больших дорог и селений. Ночевали в лесу, огонь жгли малый и только в ямах, детей кутали во всё, что было. Хлеб покупали в деревушках по одному человеку. В основном ходил Митрий, самый неприметный, а остальные ждали в телеге, за околицей. Пару раз, заслышав стук копыт, укрывались в чаще от конных разъездов. Сворачивали в лес, зажимали лошади морду и стояли, пока топот не стихнет. Искали их эти всадники или просто ехали по своим делам, Богдан так и не понял.

И проверять не хотел.

Женщины держались лучше, чем он смел надеяться. Не ныли, не ссорились, по очереди несли детей, когда телегу приходилось разгружать на гатях. Только по ночам, сквозь сон, кто-нибудь из них начинал плакать… тихо так… что сердце в груди сжималось. Богдан в такие минуты вставал и уходил проверять лошадь. Но не потому, что лошадь было надо проверять, а потому что самому было тяжело на душе. Успокаивало только то, что он вывез свою семью целой и невредимой.

На седьмой день из-за леса показались валы и купола Владимира.

В город входили порознь, малыми кучками. А дальше сделали так, как уговорились ещё в дороге. В владыке Инна пошла одна. Женщина у церкви внимания не привлекает, а её Варлаам знал в лицо не первый год.

Инна отстояла службу в соборе от начала до конца, в заднем ряду, среди богомолок. Варлаам служил сам. Он постарел с последней их встречи.

И когда он в очередной раз повёл взглядом по пастве Инна поняла – он увидел. Узнал, при этом ни один мускул не дрогнул на его лице, служба потекла дальше, но она уже чувствовала – он поможет.

Когда всё закончилось и народ потянулся к выходу, к ней неслышно подошёл служка и тронул за рукав:

– Владыко велел провести.

В келье Варлаам ждал её стоя. Едва дверь закрылась, он шагнул навстречу и крепко обнял её… как родную дочь.

– Боже… Ты жива.

– Владыко, – Инна отстранилась, заглянула ему в лицо. – Ты уже знаешь?

– Да, знаю, – он перекрестился. – И вас уже ищут. Дорога до Нижнего и Курмыша прочёсывается вдоль и поперёк.

– Ты поможешь нам? – с надеждой спросила Инна.

– Мой дом, твой дом, – ответил он. И Инна тут же обняла Варлаама и зарыдала.

– Ну что ты… тише-тише…

Глава 10

Москва. Кремль.

Мария Борисовна.

Два дня после смерти Алёны.

Мария Борисовна застонала и разлепила глаза. Над ней плыл расписной потолок опочивальни с изображением трав и птиц.

Рядом тут же ахнули.

– Очнулась! – одна из служанок сорвалась с лавки и метнулась к дверям. – Очнулась! Великая княгиня очнулась!

Крик ударил по голове, и Мария Борисовна зажмурилась и переждала, когда боль утихнет. За дверями забегали, что-то упало и покатилось по половицам.

И почти сразу дверь распахнулась и вошёл митрополит Кирилл и перекрестился с порога.

– Ну, слава Богу. Жива.

– Что произошло? – спросила Мария Борисовна.

Собственный голос был севшим, а во рту было сухо.

Кирилл не ответил. Повёл рукой, и служанки потянулись вон, кланяясь на ходу и путаясь в подолах. А к постели шагнул человек в европейском платье, которого она не признала.

– Я прошу меня простить, – сказал он с акцентом, – но Великой княгине сейчас лучше всего отдыхать. Разговоры подождут до завтра.