Текст книги "Рассвет русского царства. Книга 12 (СИ)"

Автор книги: Ник Тарасов

Соавторы: Тимофей Грехов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 14 страниц)

– «На что намекает этот ублюдок? – пронеслась у меня мысль. – Неужели он уже знает про смерть Алёны?»

Я внимательно посмотрел на него и понял – нет, не знает. Так бы он обязательно использовал это против меня.

– Стена падёт быстрее, – постарался я ответить спокойным тоном. – Ты давно осматривал её с той стороны, хан? Сходи, глянь. Мои орудия бьют по ней со вчерашнего дня, и я никуда не тороплюсь. Пороха у меня хватит до весны, обозы уже в пути. А вот что у тебя в городе с хлебом… мы оба знаем. Сёла твои окрестные теперь кормят меня. И пройдёт неделя, а может и меньше, и стена твоя рухнет. И тогда Казань будет разграблена, а ты, – сделал я паузу. – Ты и твой род станете историей.

Ибрагим сощурился. Помолчал, обдумывая мои слова, и заговорил тише.

– Есть и другие, урус. Мои соседи. Им не по нраву, что границы Руси ползут к их порогам. Думаешь, они будут сидеть за своими реками и смотреть, как ты глотаешь Казань? Снег ляжет, и они придут! Я уже послал гонцов за помощью.

Вот оно… Астрахань и Сибирь. Больше некому. Крым и Большая Орда дали обещание османам, что не ударят в спину.

Мне не оставалось ничего, кроме как усмехнуться.

– Пусть приводят тумены, – сказал я. – Ахмат вон привёл восемьдесят тысяч. Спроси у него, как ему понравилось… – я развёл руками. – Ах да… уже не спросишь. – Я тронул Барса и подъехал на полкорпуса ближе. – Передай соседям, хан. Я буду только рад… не придётся потом далеко ходить, когда займусь их ханствами.

Ибрагим смотрел на меня секунд пять. Потом сказал что-то по-татарски, плюнул на землю, развернул коня и понёсся к крепости. Свита рванула следом. Кара-Булат уходил последним и напоследок всё-таки посмотрел мне в глаза. – Что он сказал? – спросил Ярослав, глядя им вслед.

– Не знаю, – честно ответил я. – Но на пожелание доброго здоровья было не похоже.

Ярослав хмыкнул.

– А ты хорошо его завёл. Про брата, про Ахмата… Отец говорит, на переговорах злить нельзя.

– Твой отец прав, – согласился я. – На обычных переговорах злить нельзя. Только у нас с Ибрагимом переговоров не было. Он это знал, и я это знал. Он выехал узнать, что вчера произошло. Но не вышло.

* * *

Обратно ехали молча. Уже у рва я повернулся к Ярославу.

– Усиль разъезды. Особенно по трактам, что ведут на Астрахань и на Сибирь. Дозоры удвой, следопытов бери лучших, каких найдёшь. Если Ибрагим не блефовал, и к нам могут прийти гости… в общем, я очень не хочу проморгать чужое войско, пока сам сижу под осаждённой крепостью.

– Сделаю, – кивнул Ярослав и по глазам было видно радость. Рад, что ему снова верят.

Я проводил его взглядом и поехал к орудийным позициям. Пушкари уже суетились у стволов, банили каналы, подтаскивали заряды. Сотник вопросительно посмотрел на меня, и я кивнул ему.

Также я поймал себя на мысли, что нужно поговорить с Холмским. У него были налажены связи, и что-то мне подсказывало, что он сможет узнать, что творится в Астрахани и Чинги-Тура*, столице Сибирского ханства (нынешняя Тюмень).

И уже через час снова раздался грохот орудий.

– БАХ-БАХ-БАХ!

Глава 12

Дорога на Нижний Новгород.

Григорий Строганов.

Григорий гнал отряд так, как не гонял давно. Поднимались затемно, шли до сумерек, каждый взял с собой по два подменных коня, поэтому удавалось держать высокий темп.

В отряде почти каждый знал кого-то из тех тридцати, что остались на московском подворье, и у костров по вечерам было тише обычного, никто не травил баек.

Сам Григорий думал про Алёну. Гнал от себя эти мысли, а они возвращались. Как она смеялась на свадьбе. Как поддевала Дмитрия при всех, и тот только руками разводил. Как носила Аню и ворчала, что живот мешает садиться в седло. Григорий стискивал зубы и смотрел вперёд.

Алёну он считал родной… дочерью…

Дождь шёл через день. На переправах кони вязли по бабки* (это нижняя часть ноги лошади, область над копытом), дважды приходилось разворачивать походную кузню, и Ратмир оба раза стоял у горна, потому как был в этом деле наиболее опытным.

На восьмой день из-за поворота открылся вид на Нижний Новгород.

На подворье Бледных было людно. Бабы, челядь, десяток гридней из старых, что уже не годились в поход. Мужиков раз-два и обчёлся.

Княгиня Ольга вышла к нему стоило слугам сообщить о его прибытии. Григорий помнил её красивой женщиной с проницательным взглядом, а сейчас она перед ним стояла постаревшая мать, с укрытой чёрным платом головой. Рядом с Ольгой тут же встала Софья, жена Ярослава.

– Прими моё горе, княгиня, – сказал Григорий и поклонился. – Алёна была мне, как родная дочь.

– Была, – повторила Ольга. – Все теперь говорят «была»… – надтреснутым голосом поправила она. – Где Дмитрий?

– Под Казанью. Меня прислал.

– Под Казанью. – Ольга нахмурилась и покачала головой. – Дочь мою убили, а он стены ломает ради… – договорить ей не дали. Софья дёрнула руку свекрови, и та замолчала.

– Он делает то, что должен, – сделав вид, что не заметил этого, ответил Григорий. – И вернётся с победой над врагом всея Руси. А пока что прислал меня. И я тоже сделаю то, что должен.

– Проходи в дом, – сказала Софья. И Григорий поднялся по крыльцу, а Софья тем временем перехватила руку и мягко провела свекровь под локоть, усадив на лавку. Подали горячий взвар.

От Ольги Григорий узнал главное. Андрей Фёдорович поднял без малого пять тысяч клинков. Каких клинков, отдельная песня. Ветераны, что доставали саблю последний раз при Василии Тёмном, да мальчишки, у которых усы ещё не решили расти. Всё это воинство ушло к Владимиру. Богдан отправился с князем. Там же Григорий получил ответ на самый главный вопрос. Его внуки живы и сейчас должны находиться во Владимире у владыки Варлаама.

– Хоть тут слава Богу, – выдохнул Григорий.

– Ты остановишь его? – спросила Ольга в лоб. – Мужа моего.

Григорий помолчал.

– Письмо у меня к нему. От Дмитрия. А остановить… Князя твоего, княгиня, только Бог остановит, но поговорить попробую.

Ольга посмотрела на него долгим взглядом и ничего не ответила. Софья проводила его до крыльца и у самых дверей тихо сказала.

– Григорий Осипович, – она сделала паузу. – Андрей Федорович не спит ночами. Тяжко тебе придётся, чтобы достучаться до разума его. Горе затмило… – она тяжело вздохнула. – Ты уж постарайся не поддаваться на его слова, когда кричать он станет.

– Кто сказал, что мы будем кричать?

– Я в этой семье третий год, – ответила Софья. И это, надо признать, был ответ.

Утром отряд вышел на владимирскую дорогу.

Войско он догнал на второй день, совсем недалеко от Владимира. И разъезд перехватил их за версту от лагеря. Десяток конных, старший был седобородый воин, с копьём поперёк седла.

– Кто такие?

– Григорий Строганов. К князю.

Седобородый вгляделся и улыбнулся.

– Строганов… Отец воеводы, стало быть. Прошу, боярин, за мной, проводим.

Лагерь встал у реки. Телеги выставили кольцом, костры до самой опушки, а в центре княжий шатёр со стягом Бледных. Издали смотрелось грозно. Подъезжая ближе, Григорий пригляделся и покачал головой. У половины кольчуги дедовские, тронутые ржой (ржавчиной), копья будто из сарая, где их держали от волков. Старики сидели у костров прямо, по-строевому. И, разумеется, когда они въехали в лагерь, на них стали таращиться.

Ратмир окинул лагерь одним взглядом и вполголоса подвёл итог.

– Обоза недели на три. Дальше по деревням озоровать начнут.

На что Григорий кивнул.

Бледный вышел из шатра и крепко обнял Григория. Вблизи стало видно глаза воспалённые, седины прибавилось, а щеку дёргает.

– Григорий! Ну наконец-то. Идём в шатёр, расскажешь всё.

В шатёр Григорий взял с собой Ратмира и Воислава. На что князь махнул рукой, мол, пусть.

– Сколько сабель ведёт Дмитрий? Когда подойдёт?

– Он не подойдёт, – сказал Григорий. – Он остался брать Казань.

Тут же стало тихо. А Бледный начал наливаться краской.

– Он прислал письмо, – Григорий вынул свиток и положил на стол.

Князь сорвал печать и стал читать. Григорий знал содержимое письма, потому как Дмитрий писал его при нём.

'Андрей Фёдорович.

Твоё горе – моё горе. Алёна была моей женой. Ребёнок, которого она носила, был моим сыном. Так что не думай, что я пишу это с холодной головой. Голова у меня сейчас какая угодно, только не холодная.

Остановись. Мятеж… это не выход. Поведёшь полки на Москву и сделаешь за наших врагов их работу, и они поднимут чаши за твоё здоровье. Кто-то очень постарался, чтобы мы вцепились друг другу в глотки. Я пока не знаю кто.

Я возьму Казань и вернусь. И найду того, кто это сделал. СЛОВО ДАЮ! Виновные ответят, кем бы они ни оказались. Повторю, чтобы ты понял правильно. Кем бы ни оказались, Андрей Фёдорович.

Прошу об одном. Забери детей к себе и сбереги. Кроме тебя, доверить их мне некому.

Дмитрий'.

Бледный прочёл. Потом ещё раз. Потом положил свиток на стол. После чего желваки заиграли на его лице.

– Остановись, – повторил он негромко… и сорвался: – ОСТАНОВИСЬ⁈ Мою дочь убили на её собственном крыльце! Брюхатую! А зять пишет мне про благоразумие! Он там ханства воюет, славу куёт, а я, значит, сиди и жди, пока меня, моих родных… – он задохнулся, стукнул кулаком по столу. – Пять тысяч я поднял! ПЯТЬ! Стариков из деревень вынул, мальчишек от сохи оторвал! Думаешь, мне это в радость? Думаешь, я не знаю, что у Москвы пушки, которые отлили пока Дмитрий в походе? КОНЕЧНО, ЗНАЮ! А что мне остаётся, Григорий? Утереться и молчать?

Григорий слушал молча. Слушал долго… пока наконец-то Бледный не замолчал.

– Всё сказал? – спросил Григорий. – Тогда послушай меня. Я человек простой, говорю, как умею. Мой сын начинал в кузне, мехи качал. Теперь под его рукой пятьдесят тысяч войска, и ханы просят у него мира. Добился он этого не саблей. Он сперва думает, потом рубит. Чего и тебе желаю, князь.

Бледный медленно поднялся. Лицо у него пошло пятнами.

– Ты что… – голос сел. – Ты меня глупцом назвал? В моём шатре⁈

Гридни у входа положили ладони на рукояти. Воислав неторопливо сдвинулся на полшага и закрыл Григория плечом. Ратмир же повернулся к гридням, сказал,

– С ума сошли. Это семейные разборки! А ну руки с рукоятей убрали. Или я за себя не отвечаю.

Подействовало. Хотя тут больше помогло то, что Бледный из ума не выжил, и коротко кивнул гридням.

В шатре повила тишина и тут полог откинулся.

– Григорий Осипович! Живой! – раздался знакомый голос и на пороге показался Богдан.

Выглядел он неважно. Осунувшийся, обветренный, левая рука на перевязи и весь в грязи… будто только что с дороги вернулся. Пока Богдан сгрёб Григория здоровой рукой и стиснул, Григорий не заметил подошедшего к ним Бледного с крайне встревоженным лицом.

– Тише ты, медведь! – проворчал Григорий.

Богдан оглянулся на князя, на гридней с ладонями на рукоятях, сообразил, что влез в середину чего-то нехорошего, и тут же выпалил.

– Я привёз всех сюда. Они в лагере!

Бледный замер.

– Ну слава Богу! – и первым вылетел из шатра. Григорий не сразу сообразил о ком речь, и вышел за князем. И у дальних телег… Григорий несколько раз моргнул, боясь, что ему это привиделось.

– ДЕДА-А!

Анфиса неслась так быстро, что тёмные косички летели следом. Она разбежалась, прыгнула и князь поймал её на лету. Следом, переваливаясь и падая на ровном месте, топала Аня, после чего требовательно задёргала его за полу.

– Деда! И мне! И мне!

Бледный подхватил обеих. Стоял посреди лагеря с двумя внучками на руках, тогда как пять тысяч человек делали вид, что не смотрят, а лицо у князя было такое радостное, что недавняя перепалка уже успела забыться.

– ЕЩЁ ОДИН ДЕДА! – заорала Анфиса поверх княжеского плеча. – ДЕДА ГРИША!

Вывернулась, сползла по князю, как по дереву, и кинулась к нему. Григорий присел и поймал. Шестилетняя девочка для Григория казалась пушинкой.

– Ну здравствуй, стрекоза.

– Деда, а мы на телеге ехали! Долго-долго! Аня плакала, а я ни разочка!

– Верю, – сказал Григорий. Горло перехватило, и он сделал вид, что закашлялся от дорожной пыли.

Из-за телеги выглянул Юра, сын Нувы… Андрей Федорович, увидев непризнанного внука, вроде как с облегчением, вздохнул.

Потом были остальные. Нува поклонилась в пояс. Григорий поднял её за плечи и обнял, и она застыла, не зная, куда деть руки. Олена, сильно уставшая, но всё такая же красивая. Инна. Авдотья с детьми, Мин с сыном, жена Богдана. Каждую он обнял, и каждой сказал одно и то же.

– Спасибо, что сберегли внуков.

– Богдана благодари, – ответила Инна. – Мы только ноги переставляли и делали то, что он скажет.

Последним стоял Митрий. Григорий протянул руку, и парень сжал её крепко. Григорий посмотрел ему в глаза и не сразу отпустил. Пятнадцать лет пацану. А взгляд уже не пацаний. Так смотрят те, кто готов был умереть…

– Возмужал, – только и сказал Григорий.

Женщин и детей увели в соседний шатёр, кормить и укладывать. А трое мужчин вернулись к князю. Ратмира и Воислава с частью дружинников Григорий отправил охранять женщин и детей. Часть оставил у шатра Бледного. Но не потому что боялся за свою жизнь, а для того, чтобы подчеркнуть свой статус.

Богдан рассказывал долго и обстоятельно. Про рынду, что выстрелил в упор. Про Глава, который велел ему уходить и остался на стене… жив ли, нет, Богдан не знал, и по тому, как он это выговорил, было ясно, чего ему стоит не знать. Про сток, про сажу на лицах, про стражника на воротах, который узнал его и всё же пропустил. Про семь дней лесами до Владимира и про Варлаама, который принял всех.

– А дальше я поскакал в Нижний, – сказал он. – Один… упредить князя… – он сделал паузу. – И в дне пути от города нарвался.

– На кого? – спросил Григорий.

– Пятеро конных. Я сперва решил, что разъезд, у меня и подорожная была заготовлена… – он перекрестился, – спасибо владыке Варлааму. Если бы не он, ещё туже всем пришлось бы.

– Что было дальше? – серьёзным тоном спросил Григорий.

Богдан кивнул.

– В общем, меня заметили и один, ко мне подъехав, пригляделся и как заорёт: «Строгановский сотник! Он это!» Морда его мне незнакомая, а меня гадёныш знает. И всё завертелось.

Он сделал глоток вина и продолжил, глядя в стол.

– Уходить пришлось сразу… впятером они бы меня стоптали. Стреляли вслед, одна стрела плечо нашла. Передний на резвом коне догнал, я развернулся принять бой… – Богдан поднял правую руку и пошевелил тремя оставшимися пальцами. – Сабля у меня из этой клешни, сам знаешь, как из ковша летит. Он ударил в оттяг… и-и нет сабли. Хорошо, конь умный, вынес.

– А дальше? – Бледный подался вперёд.

– Дальше вспомнил, чему воевода учил. В седельной суме у меня две гранаты лежали и тлеющий трут в медной трубке*.

(От авторов: В медную трубку помещали специально подготовленный трут. В качестве материала брали то, что хорошо ловит искру и долго тлеет: обожжённую льняную ткань, высушенный гриб-трутовик (его иногда специально проваривали в воде с толчёным углём, чтобы лучше расслаивался и ловил искры), сухую паклю, хлопковую ткань или даже опалённую верёвку. Иногда внутрь закладывали небольшой фитиль. Такой трут мог тлеть от 10 до 14 часов – при условии, что трут был хорошо подготовлен)

– … не иначе как с Божьей помощью раздул на скаку, запалил фитиль и кинул под ноги передним коням. Рвануло, да так удачно, что одного вместе с конём в кувырок, у второго конь понёс, и седока о сук приложило. Арбалет, взведённый у седла, висел… ну я и обернулся, выцелил и третий сполз. Осталось двое.

– Двое на одного раненого, – заметил Ратмир. – Весёлый расклад.

– Куда уж веселей, – ворчливым тоном произнёс Богдан. – Сабли нет, плечо горит, кровь по спине течёт. Короткое копьё у седла оставалось… В общем, я развернулся. Сошлись. Первый глупым был, и раскрылся. Я ему в грудь ударил, под ключицу. Второго конём сбил, он ногу в стремени вывернул и подняться уже не смог. Его я взял живым, правда, при падении он ногу сломал, да так, что кость ногу порвала.

Он замолчал и все ждали продолжения.

– И? – не выдержал Бледный.

– Костёр развёл. Спрашивал… кто такой, и кто послал. – Богдан повертел чарку. – Не мастер я в этих делах. Глав бы разговорил, а я по-простому, калёным железом. Он выл, молил, а твердил одно – приказ Великой княгини. Приказ Великой княгини, и всё тут. Спрашиваю, кто приказ передал? Ответил, что сотник ихний. Имени не назвал. Чей сотник тоже не назвал. То ли не знал, то ли крепче меня оказался. К утру помер. Крови из него много вышло, я перетягивал, да что толку. – Он поднял глаза. – Вот всё, что я добыл. Прости, Григорий Осипович. Больше не сумел.

– Ты живым доехал и детей довёз, – сказал Григорий. – Остальное приложится.

– ВОТ! – Бледный хлопнул ладонью по столу так, что подпрыгнули чарки. – Вот тебе и правда! Приказ княгини! Из живого человека под калёным железом её имя выходило! Чего ещё твоему сыну надобно⁈

– Пленный знал то, что ему сказали, – ответил Григорий. – Именем княгини можно отдать любой приказ. Ты сам, князь, сколько раз говорил людям «волей Великого князя», когда князь про то знать не знал?

Бледный открыл рот, желая возразить, но тут же закрыл.

– Бывало, – буркнул он.

– Вот и им… бывало. Тот, кто это устроил, всё рассчитал, чтобы ты сейчас сидел здесь с пятью тысячами и рвался на Москву. Чтобы Дмитрий бросил Казань и повёл полки следом. Подумай, кому это на руку? – Григорий помолчал. – Дмитрий просит у тебя одного… не делай за врагов их работу.

Бледный долго молчал. Дважды порывался что-то сказать и дважды передумывал.

– Детей я забираю, – произнёс он. – Это без разговоров.

– А войско?

– Войско… – Князь потёр лицо ладонями. – Войско под Нижним размещу и буду ждать вестей. – Он глянул на Григория исподлобья. – Но, если выяснится, что это она… никакой зять меня не удержит.

* * *

Нижний Новгород.

Софья.

Ольга после того, как отец Дмитрия Строганова всколыхнул «незатянувшеюся рану» всю ночь плакала. Софья сидела рядом, успокаивала и пыталась вбить одну простую мысль. Надо это остановить!

Наконец, когда Ольга уснула, Софья поправила одеяло и ушла к себе.

Алёну ей было жалко по-настоящему. Та, единственная на её памяти, ни с кем не играла в игры и говорила, что думала, смеялась, когда смешно, и любила своего кузнеца-воеводу без всякого расчёта. Таких мало и, как правило, таких первыми забирает эта земля.

Но одновременно… поверх жалости она понимала, что не время сидеть на попе ровно. Старый Виссарион вбил ей это в Риме накрепко. Приговаривая, что такие тоже долго не живут.

Расклад был простой. Свёкор ведёт к Москве пять тысяч стариков и мальчишек. Дойдёт и его разобьют, и хорошо, если просто разобьют. Не дойдёт, и всё равно он останется в памяти мятежником, поднявшим полки на регента. И то и другое ложится пятном на весь дом Бледных. А в соседней горнице спит Екатерина. Два года девочке. Она была наречённой Великого князя Ивана. До венца ещё не меньше тринадцати лет… Но такими темпами ни о каком венце можно и не мечтать.

Этого Софья допустить не могла.

Днём, когда Ольга проснулась, Софья усадила её за письмо мужу. В нём была просьба не лить кровь, подумать, как это скажется на роде, и напомнила о живых внуках, которым нужен живой дед, а не голова на московском колу. Ольга писала сама, своей рукой, Софья лишь подсказывала слова… и эти слова должны были отозваться в сердце старика.

Три года у неё было понять за какие ниточки надо дёргать, чтобы получить того, что ей нужно.

Да… убедить тестя не поднимать знамёна у неё не получилось. Слишком сильно любил он свою дочь. К тому же тогда она поймала себя на мысли, что, если Строганов поведёт полки с Казани на Москву, то, возможно, и пусть это случится. С таким родичем, как Дмитрий, их род точно не удел не останется.

Но Дмитрий не стал этого делать… а значит у старшего Бледного нет шансов на успех.

Когда ночью Ольга уснула, Софья, подумав, решила, что надо садиться за второе письмо.

Мало ли, гнев Великой княгини будет очень сильным… тогда надо было подумать о себе и о дочери.

«Великой княгине Марии Борисовне…» – начала выводить она гусиным пером буквы.

Обтекаемые соболезнования о произошедшем, при этом ни слова упрёка, ни тени вопроса о вине. Скорбь об Алёне. И в конце заверение… женщины дома Бледных молятся о мире, а она, Софья, сделает всё, чтобы удержать мужчин от непоправимого. Мужчины горячи, писала она, горе туманит им головы. Но Господь и разум сильнее горя.

Дольше всего она выводила подпись. Она не стала писать в конце «жена Ярослава Бледного», нет…

Она подписалась иначе.

«Софья, мать Екатерины, наречённой Великого князя».

Дописав письмо, Софья тяжело вздохнула.

Империю Палеологов потеряли те, кто умел рубить. Но уцелели те, кто вовремя писал письма. А другие пали…

Письмо она рано утром передала человеку из своей свиты. Это был немолодой грек, которого она привезла с собой из Рима. И теперь оставалось только ждать…

Казанское ханство.

Стена держалась уже из чистого упрямства. Трещина у одинокой башни за два дня расползлась вширь и дала боковые отростки… пушкари работали посменно, и вопрос времени, когда стена окончательно падёт.

Вернувшись в шатёр, я послал за Холмским.

Он приехал от обоза. И по выражению его лица я не заметил ни намёка на обиду. Выдержке этого человека можно было позавидовать. Другой бы дулся, а Данила Дмитриевич поклонился так, словно мы вчера расстались за дружеской чаркой.

– Звал, воевода?

– Звал. Садись.

Когда он сел, я налил нам в бокалы вина. Холмский несколько секунд молча смотрел на кружку перед ним, наконец-то взял её и сделал глоток. Я тоже выпил, после чего без предисловий сказал.

– Ибрагим на переговорах грозил соседями. Насколько я понял, он послал гонцов в Астрахань и Чинги-Тура. Мне нужно знать – врёт он или нет.

Холмский, ничуть не удивившись, кивнул.

– У меня есть торговые люди, что ходят на Каму и в Сарай. До Астрахани доберутся недели за две, если Волгой. С Чинги-Турой хуже… туда и летом месяц пути, а по осенней распутице… к снегу обернутся, раньше не жди. Так что оттуда вряд ли кто успеет подойти. Посылать туда купцов бессмысленно.

– А если они уже вышли? – спросил я.

Холмский, немного подумав, кивнул.

– Сделаю. – Холмский помолчал и спросил прямо. – Это значит, опала кончилась?

– Опала, Данила Дмитриевич, будет кончаться частями, – ответил я. – Считай, что голову уже выпустили.

Он хмыкнул и у полога обернулся.

– Я тогда, на холме… – начал он.

– Я помню, что ты не соврал, – перебил я. – Единственный из всех. Поэтому ты сейчас здесь, а не при телегах. – Я сделал паузу. – Ты делал своё дело, я своё. Но… ты занял сторону старших Рюриковичей, а не мою. В этом твоя ошибка.

Он вышел, и я слышал, как он что-то коротко приказал своим у коновязи.

А через час Семён привёл гонца.

– Из Москвы, – сказал он. – От Великой княгини.

Глава 13

Гонец стоял у входа в шатёр и покачивался. Парню на вид было лет двадцать и, несмотря на молодость, было видно, что дорога его изрядно измотала.

Он протянул мне кожаный тубус с печатью Великой княгини и остался стоять, широко расставив ноги. Так стоят люди, которые боятся, что если сойдут с места, то упадут.

– Семён, дай ему воды, – сказал я. – И пусть сядет.

– Мне велено… – начал гонец.

– Сядь, – повторил я. – Пока ты стоишь, я читать не могу. Отвлекаешь.

Он сел. Семён сунул ему ковш, и парень присосался к нему так, что кадык заходил.

Я сломал печать.

'Дмитрий Григорьевич.

Клянусь тебе перед Богом. Клянусь детьми моими, Иваном, Настей, Еленой и Тимофеем. Клянусь всем, что мне дорого на этом свете… я не приказывала убивать Алёну Андреевну.

Я ехала к ней в гости. Ехала поздравить её с победой мужа, обнять её и передать ей твоё письмо, которое ты слал с гонцом из-под Казани и которое я, каюсь, придержала у себя, желая вручить его лично. Хотела увидеть её лицо, когда она станет читать. Вот и весь мой злой умысел, Дмитрий Григорьевич. Больше за мной ничего нет…'

Я опустил письмо на колени и какое-то время смотрел на стенку шатра.

Моё письмо. То, что я писал ей после победы над казанским войском. Про то, что у меня всё хорошо, про то, что скучаю, про то, чтобы берегла себя и детей.

Я тяжело вздохнул, поняв, что Алёна его так и не прочла.

– Бах! Бах! – ударили снаружи орудия, и стенка шатра вздрогнула. При этом заметил, как гонец, не привыкший слышать грохот орудий, вжал шею.

Я же вернулся к письму.

'Что было дальше, я знаю с чужих слов, потому что своей памяти у меня нет. Конь мой был убит и придавил меня, и я пролежала в беспамятстве несколько дней. Очнулась… а мир уже другой. Алёны нет. Двор твой взят приступом. Люди твои перебиты. И вся Москва шепчется, что это я, Великая княгиня, погубила жену своего воеводы.

Сейчас я стараюсь понять, что произошло. Буквально по крупицам… Творится неразбериха, и мне не с кого спросить за произошедшее… кроме как с самой себя.

Ведомо пока вот что. Стрелял в Алёну Андреевну рында из моего сопровождения. Из рода Захарьиных, а звали его Никифор Всеволодович. Стрелял в упор и кричал при этом про колдовство рода Строгановых. Двор его в ту же ночь сгорел дотла, и в этом я вижу не Божий гнев, а чью-то расторопную руку.

Прошу мне прислать ответ гонцом, знал ли ты стрелявшего? Сталкивался ли когда с ним или с родом его? Может, была меж вами обида, о которой я не ведаю?

Надеюсь, из написанных слов ты видишь, что я стараюсь найти виновных. Поэтому весь род Захарьиных я приказала взять в поруб. Всех, до последнего. Следствие чинит Василий Иванович Ощера со своим Дьячьим приказом, а в помощь ему даны люди митрополита Кирилла, ибо больше довериться мне некому… тебя нет, Холмского нет, Шуйского нет, все вы под Казанью, а я тут одна с этой бедой'.

Захарьин Никифор Всеволодович… я гонял это имя по памяти и так, и эдак. Род Захарьиных я знал постольку-поскольку… бояре как бояре, в Думе сидели тихо, мне дорогу не переходили. Чтобы человек из такого рода вскинул арбалет на беременную жену воеводы посреди Москвы, у него должно в одном месте очень сильно подгорать.

А вот то, что следствие ведут Ощера и люди Кирилла, меня царапнуло. Ощера… ладно. Ощера мужик прямой, мы с ним после Сурской дуги зарыли топор, и в сыске, вроде как, он разбирается. Но митрополит в розыскных делах… Я представил Кирилла, ходящего по порубам с писцом, и картинка не складывалась. Хотя, скорее всего, он по своей… церковной линии мог и впрямь кое-что разузнать.

Немного подумав, я продолжил читать дальше.

'Теперь о том, что для тебя, я знаю, очень важно.

Из твоих людей, что обороняли подворье, выжили четверо. Первуша. Некрас. Молодой ратник из тех, что пришли к тебе после Сурской дуги, имени его пока дознаться не могу, ибо он плох и в беспамятстве. И Глав (в бою потерял глаз)'.

Я перечитал последнюю строку дважды.

– «Глав ЖИВОЙ!» – обрадовался я.

Что-то во мне разжалось… впервые за все эти дни. Я поймал себя на том, что улыбаюсь, сидя над письмом о смерти собственной жены, и улыбка тут же сползла. Но я был рад, что Глав выжил. Пускай одноглазый, но живой.

«Пока я лежала в беспамятстве, их бросили в поруб. Не моя то была воля, и спросится за неё с тех, кто её отдавал. Как только я встала на ноги, я велела перевести их в дом, приставить лекарей и ходить за ними, как за моими собственными людьми. Что можно для них сделать, делается. Слово тебе даю».

Дальше шёл большой отступ.

'А в конце этого письма я снова молю тебя об одном. Верь мне. Я знаю, как всё это выглядит. Вспомни всё, что между нами было… худое и доброе… и суди по этому, а не по чужим языкам.

Как только мне станет легче, я приеду в войска. Посмотрю тебе в глаза. Мне это нужно больше, чем тебе.

Мария'.

Я свернул письмо и долго сидел, глядя на печать с обломанными краями.

Верил я ей? Вот честно, положа руку… да, верил. И не потому, что клятвы детьми чего-то стоят… А потому, что не сходилось иначе. Незачем ей было убивать жену воеводы, у которого пятьдесят тысяч войска и все пушки державы, в тот час, когда этот воевода берёт для её сына ханство… для такого надо быть ПОЛНОЙ дурой. А дурой Мария Борисовна не была… по крайней мере не настолько.

Но верить и знать… разные вещи.

Я повернулся к гонцу. Тот уже допил второй ковш и сидел ровнее.

– Когда ты выехал из Москвы?

– В конце серпеня (августа), боярин. Двадцать восьмого дня.

Я прикинул в голове. Выходило безбожно долго даже для осенних дорог.

– Что ж ты так долго добирался?

– Так пришлось Нижний Новгород объезжать, – гонец развёл руками. – Князь Бледный войска вывел, все дороги под его разъездами. Ну мне и велено было не искушать судьбу. Крюком шёл, через Суру. Мимо твоего Курмыша, к слову, проезжал, боярин.

– БАХ! БАХ! БАХ! – рявкнуло с орудийных позиций.

Гонец снова присел и накрыл голову руками.

Я усмехнулся. Не со зла… просто за эти недели грохот стал для меня чем-то привычным.

Гонец распрямился, понял, что никто вокруг даже бровью не повёл, и стушевался. Уши у него налились краской.

– Ничего, – сказал я. – К третьему дню перестанешь замечать. К пятому начнёшь под это засыпать.

– Виноват, боярин…

– Не виноват. – Я ненадолго задумался, спросил. – В письме ничего не сказано, что стало с телом моей жены. Тебе известно что-нибудь?

Гонец кивнул и посерьёзнел.

– Да, боярин. Митрополит Кирилл сам служил отпевание. Несмотря на всю ту… – он запнулся, подбирая слово, – на всю ту бойню, что была. Службу правил в соборе, при большом стечении. Бояр и знати проститься пришло очень много, с честью хоронили, не тайком. А погребли её у Симонова монастыря, там, где славных воинов кладут. Место доброе, боярин, высокое… прям над рекой.

– Над рекой, – повторил я.

После чего кивнул гонцу, стараясь скрыть тяжесть в груди. Все прощались с моей женой… бояре, знать, половина Москвы. Все, кроме меня…

Я в это время двигал полки… и даже горсть земли на её гроб не бросил.

По-людски проститься я не успел.

– Ладно, – вставая, сказал я. – Ты своё дело сделал. Иди отдыхай, тебя покормят и уложат. Завтра поутру получишь моё письмо и свежих лошадей… и обратно в Москву.

Гонец поднялся, но с места не двинулся. И не знаю как, но я догадался в чём причина.

– А Ивану письмо было? – спросил я.

– Да, – сказал он и тут же добавил. – Мария Борисовна велела мне лично его передать. Из рук в руки.

– Да ладно… – я склонил голову набок. – Так и скажи, что хочешь своими глазами убедиться, что с Великим князем всё в порядке. Что целый он и невредимый, и злой воевода его в порубе не держит.

Гонец открыл рот, закрыл, и по лицу его стало ясно, что я попал в точку. Я посмотрел на Семёна.

– Проводи его к князю. И заодно скажи Ивану, что гонец завтра поутру отбывает в Москву. Так что пусть не теряет времени и садится за письмо матери. И передай ему ещё… пусть своими словами опишет всё, что здесь происходило. Всё как было. И как всё разрешилось.