Текст книги "Рассвет русского царства. Книга 12 (СИ)"

Автор книги: Ник Тарасов

Соавторы: Тимофей Грехов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 14 страниц)

– Кто это? – спросила Мария Борисовна, глядя на Кирилла.

– Медикус из Венеции. Мессер Пьетро Тревизан. Прибыл с посольством, что приехало за орудиями. Лучший лекарь из всех, кто нашёлся в Москве.

Она перевела взгляд на венецианца. Тот вежливо улыбнулся, всем своим видом показывая, как он рад её пробуждению.

– Пошёл вон.

Улыбка не дрогнула. Мессер Тревизан поклонился, подхватил свою сумку и быстро вышел.

Дверь затворилась. Они с Кириллом остались одни.

– Что произошло? – повторила она. – Сколько я здесь лежу?

– Два дня. – Кирилл придвинул стул и сел у изголовья. – А что ты помнишь последнее?

Она попыталась собрать память в кучу. Но память собираться не желала. – Последнее, что я помню… я ехала на подворье Строгановых. А потом…

Она осеклась. Глаза расширились сами собой.

– Не может быть, – с неверием произнесла княгиня и подняла взгляд на митрополита. – Алёна мертва?

– Да.

– Твою мать…

Она схватилась за голову. Боль накатила волной, выдавила из глаз слёзы.

– Как же больно… – прошипела она сквозь зубы.

Кирилл сидел молча. Просто ждал, пока приступ отпустит.

– Что было дальше? – спросила она, когда снова смогла говорить.

– Дальше был бой.

– Какой, к чертям, бой?

– Не богохульствуй, Мария Борисовна.

– Кирилл… – она выдохнула через нос. – Я сейчас не в том настроении, чтобы думать о высоких материях. Какой бой мог вообще быть? Ты хоть понимаешь, что произойдёт, когда Строганов узнает о смерти Алёны?

Мысли в голове крутились быстро. Она ещё не понимала, что случилось и почему. Но одно знала твёрдо, как «Отче наш»: смерти Алёны Дмитрий не простит. Никому и никогда.

Кирилл дождался, пока она задышит ровнее. Она посмотрела на поставец у кровати.

– Подай стакан.

Он подал. Правда сначала поправил подушки у неё под спиной. Она сделала несколько глотков.

– Рассказывай. Всё, что знаешь.

И Кирилл принялся рассказывать.

Как рында из её сопровождения, вскинул арбалет, когда Алёна Андреевна вышла встречать княгиню. Как крикнул что-то про колдовство рода Строгановых. И выстрелил. В упор.

Богдан, строгановский сотник, успел подхватить Алёну на руки. А второй, Глав, метнул нож в шею стрелявшему рынде.

Дальше события закрутились ещё сильнее. Ворота подворья захлопнулись. Со стен ударили арбалеты. Два болта достались её коню, который рухнул на всём ходу и придавил её. На этом её собственная память и обрывалась, теперь понятно почему.

Мария Борисовна слушала, глядя в потолок.

– Так… получается… – она медленно перевела взгляд на митрополита. – Воины Дмитрия пытались меня убить.

– Да, – не задумываясь ответил Кирилл.

– Как я могла это допустить… – она покачала головой и тут же пожалела. – Они все мертвы?

– Несколько выжили. Сидят в порубе. Ждут твоего решения.

Кирилл поднялся со стула. Прошёлся вдоль кровати, заложив руки за спину. И по этому хождению Мария Борисовна поняла, плохие новости на этом не закончились.

– Из тридцати выжило четверо. – Он остановился у окна. – Они убили больше двух с половиной сотен. Рынды, московская стража. Возле подворья Строганова вся земля пропитана кровью. Ещё почти сотня раненых.

Она не сразу поверила услышанному. Переспросила.

– Как такое могло произойти? Откуда такие потери?

– Рынды. – Кирилл помолчал. – К их чести, все они пытались спасти тебя и вытащить из-под коня. Поэтому их перебили из арбалетов. Ты была закрыта их телами, потому тебя и не посекло потом осколками гранат. – Он повернулся от окна. – Пара возниц успела убежать и добраться до Кремля. Мария Ярославна, узнав, что на тебя напали, тут же отправила на помощь всю московскую стражу.

– И?

– Они попытались взять подворье приступом. Но строгановские уже были готовы. Закидали их гранатами со стен. Тебя, к счастью, успели вынести. Ты была без памяти, тебя сразу доставили в Кремль.

– Что было дальше?

– Такого боя Москва ещё никогда не видела.

– Что ты этим хочешь сказать?

– А то, что от всей твоей отборной стражи остались невредимыми всего пять десятков. И из сотни раненных лишь треть вернётся в строй… остальные – калеки на всю жизнь.

Мария Борисовна вздохнула и прикрыла глаза.

Двести пятьдесят. Тридцать человек за стенами положили двести пятьдесят. Она вспомнила, как эти тридцать стояли у ворот строгановского подворья… неприметные мужи в простых кольчугах, ни золота, ни куньих шапок. Она тогда ещё подумала, что скромно живёт воевода.

– Дмитрий сам очень сильный воин, – сказала она, не открывая глаз, – и его не могли окружать слабаки.

Кирилл промолчал.

Мария Борисовна соображала ещё туго. Поэтому не сразу вспомнила, что Алёна была на подворье не одна. Что там жил целый дом. И когда вспомнила, внутри всё сжалось.

– Что с детьми? – она открыла глаза. – Как их там… Аня и Анфиса, кажется?

– Живы. И, судя по всему, бежали. Мария Ярославна дала приказ их найти. По всей Москве вторые сутки идут обыски. Но, скорее всего, их в городе уже нет.

– Вот оно как, – выдохнула княгиня.

Облегчение было таким, что она сама себе удивилась. Чужие дети. Дети человека, чьи воины пытались её убить. А отпустило, как будто про своих услышала.

– Надеюсь, всем понятно, что дети Дмитрия не должны пострадать?

– Разумеется, – ответил Кирилл.

– Они точно были на подворье, когда начался штурм?

– Да.

– Кирилл, ты же понимаешь, что они не могли раствориться?

– Мы подозреваем… – он чуть запнулся на этом «мы», и она отметила запинку, – что под домом есть подземный ход. Но до сих пор его не нашли.

– Ищите лучше, – повысила она голос и снова поплатилась виском.

Кирилл посмотрел на неё внимательно.

– Ты хочешь доверить поиск детей Строганова мне?

Мария Борисовна ненадолго задумалась.

– А кому ещё я могу это доверить? Не свекрови же, которая, судя по всему, взяла бразды правления пока я лежала в беспамятстве. – Она посмотрела на митрополита в упор. – К слову, какие приказы она ещё отдала?

– Не могу знать, – ответил Кирилл.

Ответил он крайне быстро. И именно поэтому Марии Борисовне показалось, что он врёт. Слишком уж чисто вышло. Правда обычно выходит корявее.

Но продолжать этот разговор она не стала. Сейчас у неё не было сил даже на то, чтобы держать стакан… какие уж тут допросы митрополита.

Кирилл тем временем усмехнулся уголком рта.

– Вот уж не думал, что мне придётся таким заниматься. Мирскими делами… Сыск, обыски, поруб.

– А кому мне ещё это поручить⁈ – она приподнялась на подушках, и злость на секунду пересилила боль. – Строганова нет. Холмского нет. Шуйского нет. Все под Казанью!

Она откинулась назад и скривилась.

– Боже… Как думаешь, ему уже послали гонцов о произошедшем?

– Я думаю, что да, – ответил Кирилл.

Она представила как где-то там, под казанскими стенами, среди пушек и шатров, Дмитрию читают чужое письмо. И что у него в этот миг делается с лицом.

– Как закончим, позовёшь ко мне Ощеру. Будем писать письмо Строганову.

И она опять чертыхнулась. Кирилл нахмурился, но смолчал.

– Детей надо найти, – тут же сказала она. – Живых и здоровых. Это первое дело, Кирилл. Первее всех остальных.

– А как мы всё это скажем людям? – спросил митрополит.

– Людям, людям… – повторила она. – Людям скажем… пока не знаю.

И вот это была чистая правда. Потому что сказать было нечего.

– «Боже, как же не вовремя всё это произошло», – подумала Мария Борисовна.

Убита жена Строганова. Беременная жена! В тот час, когда её собственный сын вместе с Дмитрием берёт ханство. Она не была дурой и прекрасно понимала, как это выглядит со стороны. Со стороны это выглядело страшно. Она, Великая княгиня, регент, убила жену своего воеводы. Ту, которой Дмитрий дорожил больше всего на свете. И никакие грамоты, никакие клятвы на кресте этого впечатления не перебьют. Люди верят не грамотам. Люди верят тому, что складно рассказывается у колодца.

А складнее всего у колодца рассказывается про злую княгиню.

– Что по этому рынде, который стрелял в Алёну? Из какого он рода? Почему он это сделал? Кто приказал?

– Он из Захарьиных, – ответил митрополит.

– И? Что удалось по нему узнать?

– Ничего. Когда Мария Ярославна послала стражу в его дом, дом уже пылал. И только Господней волей огонь не перекинулся на соседние дворы.

Дом уже пылал. Мария Борисовна прикрыла глаза. Значит, кто-то подчищал за собой. Быстро подчищал, не жалея огня посреди деревянной Москвы.

– А что сами Захарьины? – спросила она.

Кирилл низко опустил голову.

– Они самые что ни на есть преданные твои люди. Твои и церкви.

– Ты сам себя слышишь? – она приподнялась на локте. – Как они могут быть моими людьми, если один из них убил беременную жену моего воеводы⁈ ВСЕХ ЗАХАРЬИНЫХ НЕМЕДЛЕННО В ПОРУБ! Я ХОЧУ ПОЛУЧИТЬ ОТВЕТЫ – КТО ПРИКАЗАЛ УБИТЬ АЛЁНУ АНДРЕЕВНУ! – голос сорвался на крик, и виски тут же прострелило так, что потемнело в глазах. Она со стоном схватилась за голову. – Боже, как же больно…

– Тебе надо передохнуть, – сказал митрополит и поднялся.

– Наотдыхалась уже, – она махнула рукой, не отнимая вторую от виска. – Зови ко мне Ощеру. Потом я очень хочу пообщаться со своей свекровью… – Она сделала паузу. – Имена всех, кто сейчас сидит в порубе, мне на стол. И если им нужна лекарская помощь, нужно немедленно её оказать. Понял?

– Да, Великая княгиня.

Кирилл поклонился и вышел из её покоев.

Мария Борисовна же стала ждать Ощуру. Хоть она верила, что Дмитрий не навредит её сыну, но всё равно страх никуда деть не могла.

* * *

Митрополит Кирилл вышел из покоев княгини и сразу направился к Марии Ярославне.

Идти было недалеко, через два перехода, мимо удвоенных караулов. Стража теперь стояла у каждой лестницы, и воины провожали митрополита поклонами. Кирилл благословлял их на ходу, а думал о своём.

Думалось ему о том, что пастырь из него в последние дни выходит странный. Овец режут, а он считает, кто кого зарезал, и носит вести от одной волчицы к другой.

В покоях Марии Ярославны было светло. Старая княгиня сидела у окна, а рядом, на лавке, пристроились Настя и Елена… дочери Марии Борисовны. Настя читала вслух что-то из Псалтыри, Елена слушала, болтая ногой. Бабушка глядела на внучек, и лицо у неё было почти мягким.

Тимофея здесь не было.

Тимофея здесь не бывало никогда. Старая княгиня обходила младшего внука… не глядела, не спрашивала и даже подарков не слала. Со стороны это можно было принять за стариковскую причуду. Но Кирилл знал, что причуды тут ни при чём. Ведь это благодаря ему Мария Ярославна знала, что Тимофей… сын Глеба Ряполовского. Убийцы её сына Ивана Васильевича.

Знание это досталось Кириллу даром, если можно назвать даром чужую предсмертную муку.

Митрополит Филипп умирал долго. К концу он то впадал в беспамятство, то возвращался и подолгу молчал, глядя в потолок кельи. И в одну из ночей, когда Кирилл сидел при нём, Филипп вдруг решил, что перед ним стоит Иван Васильевич. Пришедший спросить за дела его…

И Филипп стал просить у него прощения.

Слово за слово из умирающего вышло всё. Про Глеба и Великую княгиню. Про то, чьё на самом деле семя Тимофей. Про духовную грамоту, писанную задним числом и состаренную над свечой. Про то, что они втроём сделали… он сам, Строганов и Мария Борисовна. В тот момент Кирилл сидел ни жив ни мёртв и слушал, как рушится всё, во что положено верить подданному.

Потом Филипп пришёл в себя. Понял по лицу Кирилла, что наговорил. И заплакал, впервые на памяти Кирилла. Клятвенно просил не рассказывать никому. Просил его, как своего преемника, отпустить ему этот грех.

Кирилл отпустил… а что ему оставалось.

Поначалу он честно собирался унести услышанное с собой в могилу. Тайна исповеди, тайна умирающего… тут и рассуждать не о чем. Он молчал год. Молчал и второй. Молчал бы и дальше, если бы Строганов не перешёл ему дорогу и не полез не в свои дела.

Все идут на причастие. Все! И бояре, и дьяки, и ближние люди княгини. Идут и рассказывают о самых потаённых страхах и грехах, потому что больше рассказать некому. Так Кирилл и узнал то, от чего у него похолодело внутри: Мария Борисовна и Строганов собираются поддержать нестяжателей. Тех, кто требует от церкви отказаться от земель. От сёл, от крестьянского труда, от всего, на чём Дом Пречистой стоял веками. Иосифляне отстаивали право церкви владеть, и Кирилл был с ними всей душой, хоть вслух против нестяжателей и не выступал. Потому что, если называть вещи своими именами, задумка княгини и её воеводы означала одно: обворовать церковь! Раздать то, что копилось поколениями, что даровано вкладами князей и слезами вдов.

А ведь это ещё не всё. Это ведь Строганов надоумил Великую княгиню продавать орудия османам. Христианские пушки под стены христианских крепостей. Кирилл тогда возражал, приводил Писание, царя Иосафата примером ставил… его выслушали и сделали по-своему.

Власть Строганова росла слишком быстро. Он стоял у пушек, у казны, у уха княгини, у будущего Великого князя.

И Кирилл пришёл к неутешительному выводу – Строганова надо убрать с доски. Отодвинуть от Марии Борисовны. И ему нужны были союзники.

Вот только он никогда не соглашался на то, чтобы убивать беременную женщину. Никогда и ни за что. Он предлагал другое! Но в этом вопросе его переиграла Мария Ярославна.

У старой княгини был свой счёт. Строганов не пощадил её детей, и Углицкого и Волоцкого казнили. Так почему она должна щадить его? Правильно. Незачем. Кирилл слышал от неё это рассуждение и запомнил дословно.

Княгиня заметила его у дверей. Посмотрела на внучек и попросила.

– Ступайте, голубушки. Матушка ваша очнулась, навестите её. Она соскучилась.

Девочки просияли. Поцеловали бабушку в обе щеки и выпорхнули за дверь, чуть не сбив митрополита с ног.

Оставшись с ним наедине, Мария Ярославна молча показала на стул.

Кирилл усмехнулся про себя. Полчаса назад у другой Марии он сам придвигал себе такой же стул. Две княгини, два стула, один митрополит на побегушках.

Он сел напротив.

– Ну как она? – спросила Мария Ярославна.

– Я не лекарь, – ответил митрополит, – но жить она будет.

– Ну-у… – задумчиво протянула старая княгиня. – Это не такой уж и плохой вариант. Пускай живёт.

Сказано это было так, что Кирилл на миг усомнился, вариант ли это вообще обсуждался. Уточнять он не стал.

– Что ты ей рассказал?

– Рассказал, что рында был из Захарьиных.

Мария Ярославна усмехнулась.

– Вот только кто теперь разберётся, кто именно стрелял…

Кирилл промолчал, зная, что стрелял другой человек. К слову, стрелявший тоже погиб, но учитывая, что свидетелей не осталось, то вину было решено переложить на боярский род Захарьиных, которые кстати, поддерживали нестяжателей. Это не задумывалось заранее. Мысль пришла уже в процессе, когда разбирали тела погибших. И верный Кириллу человек, вытащил нож из шеи одного рынды, и оставил в шее другого.

Заметать следы, так заметать…

– Удалось найти детей? – спросил он.

– Нет, – ответила Мария Ярославна. – Мои люди рыщут по всем домам и всем дорогам.

– Я думаю, их нет в Москве, – сказал Кирилл.

Старая княгиня задумалась.

– Тогда имеет смысл направить людей на дорогу к Нижнему Новгороду. Куда им ещё бежать, кроме как не к Бледному. Думаю, там мы их и найдём.

– Думаю, это будет правильное решение, – сказал Кирилл.

И замолчал. То, что он хотел спросить, давно жгло его изнутри, и задавать этот вопрос надо было либо сейчас, либо никогда. Он посмотрел на женщину.

– Столько крови пролилось… – проговорил он. – Двести пятьдесят душ у одних ворот. А ведь мы могли просто обнародовать связь княгини с Ряполовским. И то, что Строганов её покрывал. Этого хватило бы с лихвой. Ни поруба, ни вдов, ни сирот. А ты выбрала путь через кровь. Зачем? Мы договаривались с тобой о другом!

Мария Ярославна скривилась.

– Вот когда у тебя будут свои дети, – сказала она, глядя ему в глаза, – и не дай Бог их казнят у тебя на глазах… вот только тогда ты поймёшь. – Она помолчала. – Строганов и Машка должны поплатиться за то, что совершили. И только я мерю каково будет их наказание.

Кирилл смотрел на Марию Ярославну… и понимал, что назад ему теперь дороги нет.

Глава 11

Казанское ханство.

Сентябрь 1470 года.

Мне понадобилось время, чтобы успокоиться. Благо, никто кроме Ивы не видел момента моей слабости… Уверен, мне бы и слова никто не сказал, но образ я бы свой порушил.

Люди охотнее следуют за сильным, а не за тем, кто слёзы льёт.

Вскоре из ворот казанской крепости показался всадник с белым флагом.

Немного подумав, я отправил навстречу князя Пронского. Мелькнула мысль послать Шуйского или Холмского, по чину переговоры как раз для них… Но после произошедшего сегодня утром, я бы этим двоим и кашу посолить не доверил.

Пронский съездил, поговорил и вернулся.

– Говорят, хотят договариваться. Откуп предлагают, – доложил он.

– И что ты ответил?

– Что нас интересует полная сдача и присоединение ханства к Руси, со всеми отсюда вытекающими.

Я кивнул.

– Ну а он что?

– Сказал, что это не в его власти. О таком может говорить только Ибрагим-хан.

– Странный, и зачем тогда на переговоры пошёл… – сказал я, и сам ответил на свой вопрос: – Время решили потянуть. Думают, что раз они запросили о переговорах, то обстрел прекратится. Хех, наивные…

Я посмотрел на стены, на надвратную башню, где, возможно, находился Ибрагим. Там было несколько силуэтов, но опознать, кто из них кто, с такого расстояния я не мог.

– Скажи им, что сегодня я разговаривать с ними не хочу. Если собираются сдаваться, пусть сдаются. Если хотят договариваться, будем разговаривать завтра, поутру. А требование пусть передаст Ибрагиму прямо сейчас. Оно неизменно – присоединение к Руси. Об остальном поговорить можно.

Пронский кивнул, развернул коня и поехал обратно. Минут пять они с переговорщиком о чём-то толковали, потом князь вернулся и сказал, что передал всё слово в слово.

– Вот и славно, – ответил я.

– БАХ! БАХ! БАХ! – орудия ударили сразу, едва за переговорщиком закрылись ворота.

Ядра легли точно в стену. С кладки посыпалась каменная крошка, над зубцами встало облачко белой пыли. До пролома было далеко, и я это прекрасно понимал. Стены Казани строили на совесть, и было очевидно, что деды нынешних мурз в этот камень вложились всерьёз.

По уму, проще было выломать ворота. Створки сделаны из дерева, а оно ядро плохо держит. Но у ворот всегда самые укреплённые сооружения, там штурмующих ждут в первую очередь. Полезу в ворота и умоюсь кровью. Поэтому я приказал бить в стену на участке, где поблизости стояла всего одна башня. Меньше башен, значит меньше стрел в тех, кто пойдёт в пролом.

Было и ещё одно соображение, из тех, что в учебниках не пишут. Стена для осаждённого… это вера. Пока она целая, за ней можно жить, торговаться и ждать подмоги. А когда она начинает сыпаться у тебя на глазах, что-то сыплется и внутри. Я хотел, чтобы каждый казанец каждое утро выходил, смотрел на растущую трещину и делал выводы.

Как я уже говорил, всё это время рядом стояла Ива. Она тихонько взяла меня за руку.

– Пойдём. Тебе пора передохнуть.

– Ты сама-то как? – спросил я. – Алёна ведь и тебе была близкой.

Ива задумалась. Отвечать не спешила, и я её не торопил. Орудия за нашими спинами перезаряжали, пушкари переговаривались вполголоса, кто-то тащил ядра от передков.

– Честно? – наконец сказала она с грустью. – Я, как и ты, до сих пор не верю, что это произошло. И вроде хочется расплакаться, но… – она сделала паузу. – Ты не плачешь. Значит, и я должна быть сильной.

Я усмехнулся, потому что меньше получаса назад поддался слабости.

– Если надо будет выговориться, я рядом, – я потрепал её по голове. – Мелкая валькирия.

– Эй! Я не мелкая!

– Как скажешь.

Мы ещё немного постояли, понаблюдали, как бьют орудия. Расчёты работали неспеша… банник, заряд, ядро, откат.

– Бах-бах-бах, – снова прогремели взрывы.

Потом я пошёл в сторону своего шатра, и Ива увязалась провожать меня.

– Ты с Иваном после всего произошедшего разговаривала? – спросил я по пути.

Ива покачала головой.

– Нет. Пока жду, когда он сам подойдёт.

– Думаешь, подойдёт?

– Он ко мне привязался, – просто ответила она.

Я наклонил голову.

– Только привязался? Или ты ему понравилась?

– Что ты такое у меня спрашиваешь⁈ – Ива вспыхнула и уставилась себе под ноги.

Значит, понравилась, и она это прекрасно знает.

– Я хочу тебя предупредить, – сказал я, – и напомнить, что он Великий князь. Мы Строгановы, но ему мы не ровня. Сейчас он ребёнок, а ещё пара лет… и он будет смотреть на тебя как на женщину.

Ива молчала, я же продолжил, тщательно подбирая слова. Ива хоть и имела сильный характер, но всё равно оставалась девушкой. Причём ещё мало видевшей в жизни, и почти не обжигавшейся.

– Когда он станет старше, будь ему просто другом. Товарищем по оружию, если хочешь. Но не возлюбленной. Понимаешь меня?

Ива наклонила голову, посмотрела на меня искоса.

– Неожиданные от тебя слова, – по-взрослому вздохнула она. – Я об этом тоже думала и в этом вопросе согласна с тобой.

– Ну, вот и замечательно, – сказал я, и до шатра мы дошли молча.

У шатра мы распрощались. Она пошла к коновязи, к своему Ветру, а я нырнул внутрь.

В шатре я стянул сапоги, лёг и, стоило голове коснуться подушки, провалился в сон.

* * *

Разбудил меня Семён. Вошёл, тронул за плечо, сказал, что пора вставать.

– Долго я проспал? – по ощущениям, я только-только прикрыл глаза.

– Уже утро.

– Вот оно как.

Я медленно сел, потянулся так, что хрустнула спина, и постарался не думать о том, что произошло вчера. Получалось плохо. Ладно, врать самому себе не буду… вовсе не получалось.

– Вестей от Ибрагима не было?

– Нет, – ответил Семён. – Ночью трое пытались пробраться через ров, но их заметили. Одного из арбалета подстрелили, двоим удалось уйти.

– Тот, которого подстрелили, выжил?

– Нет, – ответил Семен.

Я кивнул, спросил.

– Больше гонцов из Москвы не было?

– Тоже нет.

Я потёр лицо ладонями. Гонцы от Марии Борисовны придут, тут и гадать нечего. Вопрос был в другом… что будет в её письме, и поверю ли я хоть одному слову.

– Ясно. Как у Ярослава дела? Протрезвел?

– Протрезвел. И уже просил с тобой поговорить.

Я немного подумал и кивнул. Вышел на улицу, умылся ледяной водой из бадьи, чтобы согнать остатки сна, и попросил Семёна с парой курмышских дружинников привести моего шурина.

Ярослав показался через несколько минут. Лицо помятое, на скуле синяк, оставшийся после моего удара. Он шёл и растирал запястья… стало быть, моё указание насчёт цепей исполнили на совесть, перетянули от души. Я молча показал ему на скамью рядом с собой. Дружинники подали нам по чашке каши.

Ярослав от своей отмахнулся.

– Кушай, – сказал я. – На голодный желудок разговор у нас с тобой вряд ли выйдет. А поедим, тогда и поговорим.

Он нахмурился, но руку за чашкой всё-таки протянул. Начал есть. Судя по тому, как заработала ложка, аппетит у него проснулся зверский.

Я усмехнулся.

– Тебя что, вчера вечером не покормили?

– Нет! – резко, со злостью ответил он. Замахнул ещё пару ложек и продолжил, распаляясь. – Это же надо было! Меня! Княжича! Заковали, как какого-то смерда!

Я отложил свою чашку.

– А ты не забыл, что происходило на Девичьем поле? Когда ты попёр против Великого князя Ивана Васильевича, а? Напомнить, чем это чуть не кончилось? Он же тебе голову хотел отрубить… А, нет, подожди, – я хлопнул себя по колену. – Точно. Голова с плеч… это была бы честь. Он тебя позорной смертью хотел казнить. ПОВЕСИТЬ! И смотрю, уроков ты из этого не вынес никаких. Что это за скачки вчера были по лагерю? Про измену орать на всё войско?

– Дмитрий, я хотел… – начал он.

– Я знаю, чего ты хотел, – не дал я ему договорить. – Думаешь, я дурак? Только Иван-то тут причём? Ему одиннадцать лет, он жизни ещё не видел. Для него этот поход, первый выход в большой мир. И каким он его запомнит? Он врага видел в татарах. А теперь, твоими стараниями, будет искать врагов и среди своих! Ты головой своей думал, когда это кричал?

Он снова открыл рот, я снова перебил.

– Да помолчи ты. Ничего ты не думал. За тебя всё алкоголь сделал.

Ярослав насупился и какое-то время молча скрёб ложкой по дну. Я смотрел на него, и злость потихоньку выдыхалась. Передо мной сидел брат Алёны. Единственный человек в этом лагере, у которого внутри сейчас было то же самое, что у меня. Только я своё держал за зубами, а он вчера вылил на всё войско.

Он вырос с ней в одном тереме. Дразнил её, таскал за косы, прикрывал перед отцом, когда она сбегала кататься верхом…

– И что теперь будет? – наконец спросил он.

– Что теперь будет…

Я поймал себя на том, что снова закипаю, и сделал несколько глубоких вдохов. Помогло. Не сильно, но помогло.

– На глаза Ивану не попадайся. А с ним я уж сам как-нибудь порешаю.

Ярослав кивнул.

– Снова ты меня выручаешь, – тихо сказал он.

– Слава, я очень зол на тебя.

– Да я уже понял. Я, когда проснулся, осознал, что чуть не натворил.

– Да мне, знаешь, куда твоё осознание… – фыркнул я.

Мы немного помолчали. Потом он спросил про вчерашнее, и я рассказал. Как полки разделились надвое. Как Иван потребовал у меня саблю, и как я её не отдал. Как удалось вернуть всё назад, не пролив ни капли крови. И про то, что Холмский, Шуйский и Рюриковичи со своими дружинами отправлены охранять обоз.

Ярослав присвистнул. Оценил… Четыре князя при телегах с солониной… наказание из тех, о которых потом байки складывают у костров.

– У меня, Ярослав, очень, очень большое желание присоединить к ним и тебя, – сказал я, глядя ему в глаза, – но…

– Но ты этого не сделаешь? – он подался вперёд. – Почему?

– Потому что у меня не осталось людей, которым я могу доверять. Вчера рядом со мной встал Пронский. Один… из всех. И сейчас я могу рассчитывать только на его помощь. И надеюсь, что на твою.

– А как же мой отец? – вдруг спросил он. – Ты же читал послание. Он собирается идти на Москву.

Я кивнул.

– Я отправил к нему Григория. Поговорить и удержать от необдуманных действий. – Я выдержал паузу. – Осаду с Казани я не сниму, пока она не падёт. И полки на Москву не поведу. Я не хочу прослыть мятежником и предателем.

– НО!… – начал Ярослав, и я хлопнул ладонью по лавке так, что подпрыгнули чашки.

– Мы сюда пришли с одной целью. Взять Казань. Возьмём и вернёмся и во всём спокойно разберёмся. Я не верю, что Мария Борисовна виновна в смерти Алёны. Думаю, это происки наших врагов.

– Каких врагов⁈ – тут же вспыхнул он.

– Я не знаю, – ответил я, как есть. – Пока не знаю. Но я разберусь.

По его лицу было видно, что слушает он меня вполуха, а думает о своём. И хуже всего будет, если он меня ослушается. Поэтому я решил дожать.

– Ярослав, если ты покинешь расположение армии, я отправлю за тобой погоню. Силы неравны, ты сам понимаешь. А потом я тебя, несмотря на родство, лично приведу на суд к Великому князю. И там я тебя защитить уже не смогу. Ты меня услышал?

– Да, – нехотя выдавил он.

В этот момент к нам подошёл Семён.

– Белый флаг над воротами, – сказал он. – Казанцы, видать, дозрели до переговоров.

Я посмотрел на Ярослава.

– Со мной поедешь?

Он оглядел себя. Мятый кафтан, на запястьях следы от цепей.

– Мне бы переодеться.

– Я не тороплюсь. Иди, приводи себя в порядок. Жду тебя у центрального рва. Как будешь готов, так и поедем.

Он ушёл, а я повернулся к Семёну.

– Семён, я прошу тебя, несмотря на всё, что вчера было, остаться рядом с Иваном. И отвечать за его безопасность, как раньше. Возьми с собой Иву. И постарайся сделать так, чтобы Иван как можно меньше вспоминал о вчерашнем.

– А если Рюриковичи придут?

– Гони их.

Семён наклонил голову и посмотрел на меня, как на дитё малое.

– Ты сам-то себя слышишь? Кто я такой, чтобы князей гонять?

– С этой минуты ты мой советник. А значит приказы тебе могу отдавать только я. Понял?

– Уверен? – тут же спросил он.

– Уверен.

Он кивнул и не стал спорить. Но один вопрос всё-таки задал.

– А тебя кто защищать будет? Спину кто прикроет? – Он подошёл ближе и понизил голос до шёпота. – Твоя жизнь для меня важнее жизни Ивана. Так и знай.

Я покачал головой.

– Не говори так. Он Великий князь, и мы все ему присягали. А раз присягали, – я поднял взгляд к небу, словно кивая туда, – то нам и отвечать перед Богом.

– Хорошо, – сказал Семён и добавил: – Об одном прошу. Без телохранителей – никуда.

– Хорошо.

* * *

Через час мы выехали.

Я, Ярослав и десяток курмышских воинов.

Орудия после того, как на воротах показался белый флаг, замолчали и над полем повисла непривычная тишина.

Встали мы посреди поля, разделявшего наши рвы и казанские стены. Отсюда стена смотрелась ещё внушительнее… и трещина у одинокой башни смотрелась тоже неплохо.

Ворота приоткрылись, и из них выехала кавалькада. Впереди всадник в пластинчатом доспехе поверх дорогого халата. И я сразу узнал Ибрагим-хана. За ним ехали двое мурз и десяток нукеров с копьями.

Одного из мурз я узнал сразу. Кара-Булат из рода Аргын. Это ему я отдавал под белым флагом тело сына, обмытое и убранное как положено. И это он потом, в благодарность, посоветовал нам уйти за реку, пока не подошло большое войско.

Сейчас Кара-Булат делал вид, что мы не знакомы. Я тоже ничем не выдал, этого. Ни к чему хану знать, что один из его мурз разговаривал с урусским воеводой по душам.

– Здравствуй, Ибрагим-хан, – сказал я, когда мы съехались. – Рад видеть тебя в добром здравии. Хорошо выглядишь для человека, у которого под стенами полсотни тысяч гостей.

– И тебе здравствовать, воевода, – в тон ответил Ибрагим. – Ты тоже неплохо выглядишь… для человека, у которого войско на заре делится надвое и наводит пушки на своих же.

– Ждали тебя в гости, – парировал я, – но ты не соблаговолил присоединиться.

Он несколько секунд помолчал, потом кивнул.

– Ты звал говорить, – серьёзным тоном сказал он. – Говори.

– Это ты выкинул белый флаг, хан. Так что тебе и говорить.

Ибрагим помолчал.

– Хорошо. Я скажу. – Он выпрямился в седле. – Двадцать тысяч рублей серебром я привезу в Москву до первого снега. Все урусские полоняники, сколько их есть в ханстве, уйдут с тобой без выкупа. Сверх того, дам свободный путь вашим купцам по Волге и клятву на Коране не ходить набегами на ваши земли. Забирай всё это, воевода, и уводи войско.

Предложение было щедрое. Очень щедрое, чего уж. Но веры в то, что казанцы перестанут ходить в набеги, у меня не было. Возможно год или два будет затишье, но потом они снова примутся за старое.

– Нет, – сказал я.

– Ты даже не подумал.

– Мы пришли не за серебром. Требование ты слышал вчера… Казань входит в состав Руси. Ты сохраняешь жизнь и род. Вера ваша остаётся при вас, мечети никто не тронет. Об остальном… о дани, о землях, о торговле, о том, кто и как будет здесь править, можно говорить долго и обстоятельно. Но под рукой Москвы. А полоняников мы и так всех заберём. Когда войдём!

– Когда войдёшь, – повторил Ибрагим и усмехнулся. – Ты хоть понимаешь, что говоришь, урус? Этим стенам двести лет. Их не брал никто и никогда. Ты будешь грызть их до зимы. А зима здесь приходит быстро. Скоро осень, дожди. Дороги твои раскиснут, обозы встанут в грязи. Войско твоё начнёт жрать само себя. Я видел, как это бывает. Сначала кончается хлеб, потом дрова, потом терпение, а потом и верность. Тебе ли не знать про верность, воевода…