Текст книги "Рассвет русского царства. Книга 12 (СИ)"

Автор книги: Ник Тарасов

Соавторы: Тимофей Грехов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 14 страниц)

Вскоре Фёдор передал иглу с нитью ученику, а сам подошёл ко мне.

– Бедренная? – спросил он коротко.

– Она самая, – кивнул я. И усмехнувшись сказал: – Не прикидывайся будто не знал. Специально мне такой случай отдал. А я ведь без практики уже сколько сижу? А?

– Не подумал, – изобразил раскаяние Федор. Но я-то знал, что хрен там, а не раскаяние.

Тяжело вздохнув сказал:

– Жгут спас его. Кто наложил… тому поклониться надо.

– Десятник его наложил, – сказал Фёдор. – Ещё на поле наложил, а потом к нам притащил.

Я хмыкнул, тут же спросил.

– Ещё есть?

Фёдор кивнул на дальний край, где лежали те, кого разобрали в тяжёлые.

– Стрела в живот. Я не берусь.

– Покажи.

Мы пошли вдоль рядов. Раненые лежали тесно, уставившись в полотняный потолок шатра.

Я шёл и считал глазами. Стрелы, стрелы, рубленая по плечу, опять стрела. Татары, лучники от Бога, тут им не откажешь. Бьют на скаку, навесом, и достают там, где не ждёшь. Хорошо, что мои гуляй-города приняли на себя большую часть этого железного дождя. Стой мы в чистом поле открытым строем, раненых было бы втрое больше.

Примерно за пять часов я прооперировал ещё троих.

Второй пришёл со стрелой в плече. Гранёный наконечник засел в суставной сумке, и пришлось расширять рану, чтобы вынуть железо, не порвав всё внутри в лоскуты. Возни было много, но опасности для жизни не было.

Третий оказался хуже. Копьё прошло вскользь по боку, вспороло брюшину, но кишку, по счастью, не зацепило, и я долго и муторно промывал канал, выбирая обрывки рубахи и грязь. Эту работу я ненавидел больше шитья. Оставишь крошку и через три дня антонов огонь, и хоронить парня.

Я отложил иглу и огляделся. Фёдор и ученики справлялись сами.

– Фёдор, – окликнул я. – Я выйду. Если понадоблюсь, шли за мной кого-нибудь.

Он кивнул, не отрываясь от своего шва.

Стоило мне откинуть полог, как меня тут же перехватили.

– А я как раз к тебе, – сказал Ярослав, оглядывая меня сверху донизу.

Видок у меня был, прямо скажем, отвратненький. Кафтан весь в бурых пятнах, так ещё я сам чувствовал, что от меня несёт, как с бойни.

– Рассказывай, – бросил я и махнул рукой холопу с ведром.

Тот сразу смекнул, чего я хочу. Полил мне на руки, я тёр их щёлоком, потом наклонился, и парень окатил мне голову. Холодная вода обожгла затылок, потекла за шиворот, и в башке слегка прояснилось.

– Мы победили, – сказал Ярослав.

– Правда? – Я выпрямился, смахивая воду с лица. – Вот это новость.

Он хмыкнул, поняв, что я ёрничаю.

– Сколько людей потеряли? Сколько раненых? Сколько пороха, ядер, картечи осталось? Сколько татар легло, сколько в плену? – вопросы я сыпал один за другим, и с каждым лицо у Ярослава вытягивалось.

Он развёл руками.

– Дим, я тебе за свои нижегородские полки отвечу. – Он замялся. – А по остальному… наверняка Холмский уже всё собрал.

Я покачал головой.

– Тогда зачем искал? Случилось что?

– Случилось, – кивнул он, и с хвастливыми нотками сказал. – Мои дружинники сына Халиля взяли живым.

Я приподнял бровь.

– А Ибрагима? – тут же спросил я.

Ярослав отрицательно мотнул головой.

– Ясно. – Я вздохнул. – Жаль. Был бы Ибрагим у нас, считай, война закончена была б. А так ещё повозимся.

Он хлопнул меня по плечу, и мы пошли к моему шатру.

Переодевшись в чистое, я почувствовал себя почти человеком. Я кинул загубленный кафтан холопу… авось отстирает, а не выйдет, так на ветошь пойдёт. И пошёл к Холмскому.

Вот у него, в отличие от Ярослава, я получил всё, что хотел.

Холмский сидел над разложенными грамотами, перед ним стояли двое писарей и сотник из его полка. Увидев меня, он отослал писарей кивком и придвинул мне лавку.

– Садись, воевода. Знаю, зачем пришёл. – Он провёл пальцем по строкам. – Расклад пока неоконченный, к утру уточним, но главное скажу.

Я сел и приготовился слушать.

– Наших побито немного. – Он сверился с записью. – Около восьмисот по всем полкам. Тяжелее всех нижегородским да владимирским досталось, на них конница вломилась. Раненых втрое больше, но из них многие с царапинами да со стрелами в мякоть, через седмицу в строй встанут. Твои лекари там, я гляжу, не сидят без дела.

– Не сидят, – согласился я. – А татар?

Холмский усмехнулся в бороду.

– А вот тут, Дмитрий, ты порадуешься. Поле мы ещё считаем, но не меньше десяти тысяч их там лежит. Картечь твоя на излёте две конные волны выкосила подчистую. Где Халиль шёл со свежими… там просто месиво, людей от коней не отличить.

– Тело Халиля нашли? – спросил я.

– Да, – ответил Холмский. – Картечью три дыры в груди проделало.

Я кивнул. Этот залп я видел в трубу и до сих пор не мог выкинуть из головы. Передний ряд не повалило… его просто смело, разорвав в кровавые клочья.

– Пленных сколько?

– Больше четырёх тысяч уже согнали и ещё ведут. – Холмский постучал пальцем по грамоте. – Считай, половина из них – это ополчение.

– А порох? Ядра?

– Пороха спалили много… считай, больше половины запаса ушло. Но ты же говорил, что скоро подвезти должны, так?

– Да, – ответил я. – Скорее всего припасы подвезут, когда мы тронемся в глубь ханства. – Холмский кивнул, и я тут же спросил. – А Ибрагим? Куда делся?

Холмский откинулся, переглянулся с Ярославом.

– Передовые отряды докладывают так, – начал Данила Дмитриевич. – Когда Халиль под картечь лёг, Ибрагим понял, что дело дрянь, и трубу к отходу дал первым. Сам с тяжёлой конницей, что в бой не вступила, ушёл от вала на закат. К Казани побежал, и его войско следом. За крепостными стенами рассчитывает продержаться.

– Много с ним войск ушло?

– Тысячи две-три с ним, не больше.

Я кивнул.

– Лагерь как их взяли?

– Легко взяли, – он чуть усмехнулся. – Обоз богатый, охранение я выставил. Как время будет, отправлю описать что добыли.

Я поднялся с лавки и, ничего не объясняя Холмскому и Ярославу, выглянул из шатра, где снаружи маячили мои телохранители. Подозвал ближнего парня из курмышских.

– Беги к Фёдору, – сказал я. – Передай, как закончат с нашими, пусть готовятся принимать раненых татар.

Парень моргнул, но кивнул и побежал к полевому госпиталю.

Я вернулся в шатёр. Ярослав сидел на лавке, вытянув ноги, и смотрел на меня так, будто я на его глазах съел что-то несвежее.

– Ты что, серьёзно собрался татар лечить? – спросил он. – Дим, они же враги. Забыл, как они на днях наших рвали лошадями?

– Не забыл, – сказал я и сел напротив. – Сегодня они враги. Это правда. А завтра, когда мы Казань под руку Москвы возьмём, они станут русскими. Не сразу. Через год, через десять, через сотню лет… но станут. – в последнее время я часто говорил похожие слова. И вероятнее всего придётся сказать ещё не один раз, но я твёрдо знал, что так будет правильно. – Также я хочу, – продолжил я. – чтобы они помнили не только сурского палача… а ещё и то, что побеждённых мы не дорезали, как скот, а животы им штопали.

Ярослав хмыкнул, но возражать не стал. Холмский, молча слушавший наш разговор, вернулся к бумагам. Я же спросил у Ярослава.

– Ты говорил, сына Халиля взяли?

– Взяли, – кивнул он.

– Приведи его в мой шатёр. Хочу поговорить.

– О чём с ним говорить-то? – Ярослав поднял бровь. – Сопляк пятнадцати лет.

– О том, какие разговоры его отец и дядя вели. – Я плеснул себе вина из кувшина, сделал глоток. – А ещё хочу просто на него посмотреть. Когда Казань возьмём, кого-то ведь придётся тут оставить за всем приглядывать. Вот и буду присматриваться заранее.

Холмский услышал последнее и прищурился.

– И ты предлагаешь поставить над Казанью мальчишку Халиля?

– Пока нет, – перебил я его. – Пока я просто хочу на него посмотреть. Дальше видно будет.

Вскоре я переместился в свой шатёр. И пока было время, я сел за походный стол, придвинул чернильницу и лист.

Первым шло письмо для Марии Борисовны. Тут надо было кратко, но по делу. Я обмакнул перо и начал.

'Великая княгиня Мария Борисовна. Спешу обрадовать тебя тем, что войско казанское разбито наголову. Ханы Ибрагим и Халиль вывели против нас всю силу, конную и пешую, числом не меньше нашего. Я выставил пушки в середину и приказал бить ядрами по их строю, не подпуская близко. Татары стерпеть обстрела не смогли и полезли на нас конной лавой, как я и рассчитывал. Тут их встретили картечь и гранаты. Две конные волны выкосило подчистую, а с ними, похоже, лёг и сам Халиль, а позже его сын был взят в плен. Ибрагим же, увидев погибель брата, бежал с малой дружиной к своим землям, бросив и брата, и войско.

Наших побито около восьми сотен, раненых втрое больше, но многие скоро в строй встанут. Татар легло без счёта, пленных уже за четыре тысячи. Дорога на Казань открыта.

О сыне твоём скажу особо. Иван Иванович держался достойно. Был при мне на холме весь бой, смотрел, как воюют, спрашивал толково, и страха в нём я не видел. И слово своё тебе сдержу – верну живым и здоровым'.

Я перечитал, поморщился… больно складно вышло, не любил я этого. Но переписывать не стал. Сойдёт, да и княгине такое по душе.

Присыпал письмо песком и отложил.

Второй лист лёг под перо легче. Тут не надо было взвешивать каждое слово.

'Алёна, родная моя. Пишу тебе прямо с поля боя. МЫ ПОБЕДИЛИ! Большой бой был, тяжёлый, но всё кончилось хорошо, и я цел… даже саблю из ножен не достал, всё пушки сделали. Так что не за что тебе переживать. Брат твой тоже жив и здоров. В общем… тьфу-тьфу-тьфу, всё в порядке.

Как ты? Как Аня? Здорова ли, спит ли по ночам или вас с Нувой мучает? Инна за тобой как следует приглядывает? Что говорит?

Скучаю по вам обеим страшно. Береги себя и дочь. Скоро управимся с Казанью, и я вернусь. Целую тебя крепко'.

Затем свернул оба листа, капнул воску, придавил перстнем. Кликнул телохранителя, велел сыскать гонца и отправить с рассветом.

Глава 4

Вдруг снаружи кто-то заорал, но не так, будто увидел старого знакомого или радуется чему-нибудь. Нет. Так кричат во время смертельной опасности.

Я быстро бросил перо и вышел из шатра.

Картина сложилась мгновенно. На земле лежал наш дружинник. Под ним растекалось тёмное пятно, но он ещё сопротивлялся стоящему над ним молодому татарину, занёсшему кинжал. С запозданием я отметил, что он ещё совсем мальчишка…

Но думать было некогда. Я на рефлексах выхватил кинжал из-за пояса и метнул… и лезвие вошло татарину в шею.

Он замер. Кинжал выпал из его пальцев, и парень повернул ко мне голову. Я увидел в его глазах сильную обиду… обиду на то, что вот так всё кончается, что он умирает и ничего уже не поправить. Он смотрел на меня, оседая, потом колени подломились, и он рухнул лицом в землю. Дёрнулся пару раз и затих.

Вскоре я узнал, что это был сын Халиля, которого я хотел расспросить вечером.

Не тратя время, я подбежал к нашему воину. Опустился на колено, рванул его за плечо, перевернул. И сразу понял, что поздно. Удар пришёлся в грудь, прямо в сердце. Он был ещё жив, но уже уходил. Попробовал поднять ладонь… то ли ко мне тянулся, то ли просто так, в пустоту. Я подхватил его руку, но не успел сжать. Она обмякла в моей, взгляд поплыл, расфокусировался, и зрачки ушли куда-то мимо меня… в небо.

Я не знал его. Простой парень, каких у меня под рукой тысячи. Я стоял с протянутой рукой и у меня пронеслась мысль, что он просто не хотел умирать один. Хотел, чтобы кто-то держал его за руку.

Я аккуратно опустил его ладонь ему на грудь и поднялся.

Вокруг уже собирался народ. Многие видели, что произошло, да только издалека, и никто не успел дёрнуться. Винить было некого. Разве что погибшего дружинника, что недооценил сына хана и глупо подставился, наверняка, под свой же кинжал.

– Этого, – я повернулся к ближайшим воинам показывая на тело нашего, – обмыть, обрядить как положено. Похороним с честью вместе с остальными.

Двое тут же шагнули вперёд.

– А этого, – я подошёл, выдернул кинжал, обтёр его о полу татарского халата, сунул обратно в ножны, – к пленным несите.

Сына хана подняли за руки и за ноги. Голова его моталась, и тёмная струйка тянулась за телом по вытоптанной траве.

Я пошёл следом.

Пленные были согнаны в низину за нашим станом, в стороне от шатров. Четыре с лишним тысячи, и по лесам их пряталось ещё больше, поэтому я был уверен, что количество пленных увеличится.

Толпу татар обнесли телегами, расставили караулы с арбалетами и копьями. Некоторое время на нас не обращали внимания, но когда тело сына Халиля внесли в круг и положили на виду, гул оборвался.

А потом началось. Сначала один, потом другой узнал, кого принесли. Татары поднимались на колени, тянули руки, выли. Голосили так, что у меня самого по хребту продрало, хоть я и навидался всякого. Они качались, били себя по бёдрам, кто-то рвал на себе ворот.

Выли, правда, не все. Часть сидела молча, угрюмо глядя в землю. Вероятнее всего, это были люди Ибрагима.

Я вышел вперёд, поднял руку. Дождался, пока вой поутихнет хоть немного.

– Кто говорит по-русски? – громко спросил я.

Сначала стояла тишина. Потом из толпы поднялись двое. Один в простой драной рубахе, второй покрепче, в добротном халате, перетянутом кушаком. Я указал на второго, потому как голос знатного будет выше простолюдина.

– Ты. Переводи мои слова, чтобы все слышали. Соврёшь, и я узнаю, у меня там, – я кивнул себе за плечо, – ещё толмач сидит. Понял?

Он сглотнул и кивнул.

– Это, – я показал на тело, – сын хана Халиля. И я надеюсь это последняя кровь, пролитая на этом поле.

Толмач затараторил. Я ждал, пока он закончит, потом продолжил.

– Его взяли живым, но, когда его вели ко мне для разговора, он бросился на сопровождающего его воина с кинжалом. Мой воин погиб, за это я убил сына хана. Он сам выбрал, как умереть.

– «Блин, я даже не подумал спросить, как его зовут», – мысленно я отругал себя. Но быстро успокоился. Это уже неважно. Учитывая, что здесь большая часть вчерашние крестьяне из ополчения, они тоже не знают, как звали сына хана Халиля.

Тем временем гул прошёл по толпе пленников.

– Слушайте теперь про живых, – продолжил я. – Ваши раненые, – я повёл рукой в сторону, где за станом стояли мои шатры с лекарями. – Наверное, вы уже знаете, что им начали оказывать помощь мои лекари. Но сразу говорю, не воспринимайте доброту за слабость. Пока что мы враги! А мёртвый враг бесполезен, в отличие от живого человека, который ещё на что-то сгодится.

Толмач запнулся на этом, с гневом глянул на меня.

– Вас будут кормить, – продолжил я. – Не досыта, врать не стану, но с голоду никто не сдохнет. А когда война кончится… А она кончится скоро и Казань падёт. Вы оказались слабее русский полков. И недавнее сражение на этом поле ясно показало это! – Я сделал паузу, огляделся по сторонам всматриваясь в лица казанцев. – В общем, тем, кто захочет, предложат службу Великому князю Московскому.

Куда именно их расселят я говорить не стал. Ни к чему им сейчас знать, что осядут они не в родных аулах, а на дальних рубежах да в порубежных крепостях, где будут стеречь чужие границы от таких же, какими были сами. Об этом потом. Сначала пусть привыкнут к мысли, что вообще будут жить.

– И вот что запомните крепко, – я повысил голос, и толмач подобрался. – Мы пришли не пограбить и уйти. Мы пришли сюда насовсем. Казань станет частью Москвы. Земля, вера… останется с вами. Но грабить и убивать русских людей больше нельзя. Ходить за полоном за Суру – НЕЛЬЗЯ! Ни вам, ни детям вашим, ни внукам. – Я обвёл их медленным взглядом, от края до края. – А кто пойдёт, того ждёт одно – СМЕРТЬ. Раз и навсегда запомните это слово. Кто поднимет саблю на русского, УМРЁТ.

Толмач договорил и замолчал, и в низине стало тихо.

Я смотрел на них, и они смотрели на меня. Четыре тысячи пар глаз желающих быть, где угодно, только не здесь.

Говорить что-то ещё не было смысла. Я ещё раз глянул на тело мальчишки и тяжело вздохнул. Он мог бы стать тем, кого я с разрешения Марии Борисовны поставил смотреть за Казанью. Я ведь правда хотел на него посмотреть, приглядеться. А вместо разговора всадил ему нож в шею.

Но в этом виноват только он сам.

Я развернулся и пошёл обратно к шатрам. За спиной снова поднялся гул, на который я уже не обращал внимание.

В шатёр я вернулся, когда уже стемнело. Сел, вытянул ноги, и в голове сама собой завертелась мысль, которая у меня появилась после разговора с пленниками.

Их у меня четыре с лишним тысячи. Кормить их даром я не собирался. А значит пусть работают. И работа им найдётся прямо тут, на этом берегу Суры.

КРЕПОСТЬ! Вот что им строить. Пока мы будем бить Казань изнутри, татары на берегу выроют ров, расчистят место под фундамент, наносят камни. И через какое-то время выйдет у меня тут плацдарм. Случись казанцам через год-другой поднять голову, и отправленным войскам подавить мятеж, форсировать Суру будет легче.

К тому же тут тоже действовала давно мне известная поговорка: чем бы солдат не занимался, лишь бы зае… устал. То же самое относится и к пленным. Так у них будет меньше сил злоумышлять против нас.

Я придвинул лист, хотел набросать с чего начать, но не успел.

Полог откинулся, и вошёл Иван, а следом Григорий с Семёном.

Я поднялся и поклонился. Мальчишка махнул рукой… садись, мол, и сам опустился на лавку напротив.

– Поздравляю с победой, Дмитрий Григорьевич, – сказал он и добавил. – Громкая вышла победа. Сказать честно, я такого и представить не мог.

– Спасибо, князь, – ответил я. – Только победа эта половинчатая. Войско мы разбили, а ханство ещё нет.

Он чуть подался вперёд.

– Вот про это и хотел спросить. Что дальше делать будем?

Я придвинул к нему лист с картой, ткнул углём в синюю жилу Суры.

– Дальше, князь, начинается самое нудное. – Я провёл линию к Казани. – Ибрагим сбежал за стены. А город тот крепкий, да и стены его толстые защищают, с наскока такой город не возьмём. Поэтому сперва мы отрежем его от всего, чем он жив. От рек, от дорог, от мелких князьков, что под его рукой ходят.

– Как отрежем?

– Просто. – Я расставил по карте точки. – По Волге и Каме сидят их городки да аулы. Мы пойдём от одного к другому. Где саблей, где словом. Знатных мурз, что присягнут Москве и не станут дурить, оставим на их же землях. А кто заартачится, тех под корень, а земли тем, кто посговорчивее будет. Вокруг Казани должно стать пусто. Чтобы Ибрагим сидел за стенами и ниоткуда помощи не ждал.

Иван слушал, нахмурив брови. Григорий за его спиной молчал, но я видел – одобряет.

– А Казань? – спросил князь.

– А Казань возьмём, как и Великий Новгород, – я пожал плечами. – Потом сына Ибрагимова или иного знатного отрока, кого добудем, заберём в Москву, на ПРАВИЛЬНОЕ, – выделил я это слово, – воспитание. Будет жить при твоём дворе, расти подле тебя. И его отец тут десять раз подумает, прежде чем нож точить, коли наследник его у нас в руках.

– Это нечестно, – сказал Иван.

– Нечестно, – согласился я. – Зато людей наших сбережём. Запомни, князь, правитель не за честь свою воюет, а за то, чтоб подданные его жили. Иногда ради этого приходится руки марать.

Он задумался, покусал губу, но спорить не стал.

Взгляд его скользнул по столу и зацепился за свёрнутые письма.

– А это что? Кому пишешь?

– Два письма, – ответил я. – Первое, Великой княгине, твоей матушке. О том, как бой прошёл. Второе, жене.

Иван взял письмо, повертел в руках, не разворачивая. Потом положил обратно и поднял на меня глаза.

– Матушке не отправляй пока, – сказал он. – Я тоже хочу ей весточку послать. – Он чуть смутился, будто признался в чём стыдном. – Чтоб знала, что я цел и… что воеводой при войске был.

– Как скажешь, князь, – кивнул я. И мысленно усмехнулся, понимая, что пацан хочет, чтоб мать им гордилась. Что ж, дело нужное. – Завтра вместе и отправим. Заодно гонца лишний раз через реку гонять не придётся.

Ивана ответ устроил. Он посидел ещё немного, потом поднялся, оправил кафтан и вышел. Григорий с Семёном двинулись следом, но отец на пороге обернулся, глянул на меня: «Мол, держишься, сын?» Я едва заметно кивнул и он, кивнув в ответ, вышел.

Ждать пришлось недолго. Поутру Иван прислал свой лист, запечатанный кривовато, видать сам с воском возился. Я сложил оба письма вместе, добавил своё для Алёны, и гонца с пятью дружинниками переправили через Суру.

Шуйский настиг меня днём, когда я брёл от госпиталя. Вид у меня, надо думать, был ещё тот, провозился с ранеными полдня.

– Дмитрий! – нагоняя окликнул он. – Дело есть.

– Говори.

– Что с гуляй-городами твоими делать думаешь?

Я почесал затылок.

– Разберём, наверное. На щиты да на колёса. – Я кивнул в сторону деревянных коробок, что чернели у вала. – Случись Ибрагиму новое войско собрать, то мы их обратно сладим… куда быстрее прежнего. Опыт-то уже есть. А волочь эти махины целиком, – я сделал паузу. – Замучаемся.

Алексей кивнул, вроде бы удовлетворённый. И зашагал рядом со мной к шатру. Я покосился на него. Что-то мне подсказывало, что про гуляй-города он спросил так, для зачина.

Внутри я плеснул ему травяного взвара, себе тоже. Сел, посмотрел на него.

– Алексей, ты ведь не про щиты пришёл говорить.

Он усмехнулся, развёл руками.

– Не про щиты, – признался. – Но и ничего серьёзного не произошло. Я, – сделал он непродолжительную паузу, – просто поболтать пришёл. Понимаешь? Бой отгремел… а внутри пусто как-то и скучно. Привык, что вокруг суматоха, а тут тишина. – Он сделал пару глотков. – Понимаешь, о чём я?

– Ну, примерно, – ответил я. – Только у меня после боя времени-то и нет вовсе. Отчёты, раненые, гонцы, план, как дальше войско вести. Голова порой пухнет.

– И когда ты только всё успеваешь? – Алексей покачал головой.

– Честно? Сам не понимаю, – ответил я. – Просто вижу, что надо сделать. Ну, и иду делать. Думать успею или нет некогда.

Он хмыкнул, и какое-то время мы просто пили молча.

– А у нас дома, в детстве, всегда шумно было, – заговорил он вдруг, глядя в кружку. – Батя, дядьки, мамки, нянька старая, дворня. Я с дядьками носился по терему, орали, в прятки играли… Дом будто живой был.

Я не перебивал и слушал.

– А теперь приду к себе и тишина. – Он покрутил кружку. – Хожу по горницам, а они пустые… хоть волком вой. Вмиг Бог всех к себе забрал.

Я помолчал, подбирая слова.

– Алексей, – наконец сказал я. – Дом-то снова шумным сделать в твоих силах. Ты же ещё не стар. Найдёшь жену добрую, пойдут дети. И будет твой терем опять полон криков да топота.

Он поднял на меня глаза.

– Думаешь, так просто?

– Не просто, – честно ответил я. – Но и не невозможно. Просто поверь, возвращаться туда, где тебя ждут, гораздо приятнее.

Шуйский долго молчал. Потом усмехнулся.

– Ладно, вернёмся домой, подумаю над твоими словами.

– А что насчёт холопки, что у тебя дома убиралась? – спросил я.

– А, – махнул он рукой и серьёзно посмотрел на меня. – Уж не думаешь же ты, что я с холопкой семью заводить буду? Меня же по всей Руси засмеют.

Я покачал головой, но ничего не сказал. Это уже было не моё дело.

* * *

На четвёртый день войско снялось с места.

Обоз подошёл как раз вовремя. Бочонки с порохом, ядра, мешки с картечью, провиант и многое другое.

Вместе с обозом пришло письмо от Алёны.

Я повертел его в руках, глянул на дату, и понял, что писала она его, когда мы ещё только выходили из Нижнего. Развернул прямо там, у телег, не дожидаясь, пока доберусь до шатра.

Писала она, что всё хорошо. Что часто бывает на улице, гуляет, не сидит взаперти. Что Анфиса ведёт себя смирно и уже начала потихоньку учиться читать. С Аней тоже всё хорошо, как и с Юрием, и все очень ждут моего возвращения.

А вот в конце была небольшая приписка. Словно Алёна думала: писать или нет? В общем, Нува заболела. Что да как… ни слова. Только то, что Инна осмотрела её и уверяет, мол, обойдётся, бояться нечего. Я перечитал эту строку дважды. Хотелось подробностей… какая хворь, жар ли, кашель, давно ли слегла. А их не было. Бабы, чёрт бы их побрал, умеют написать так, что вроде и сказали, и ничего не сказали.

Я свернул письмо, сунул за пазуху. Инна дело знает, на неё положиться можно. Если бы было совсем плохо, написала бы прямо, не стала бы успокаивать.

Возвращаясь к походу на Казань, то двигались осторожно. Земля кругом была чужая и расслабляться тут было нельзя. Разъезды я разослал шире прежнего. Они уходили вперёд на версту, прочёсывали перелески, броды, всякую низину, где могла сидеть засада. По бокам шла лёгкая конница. Караулы на стоянках увеличил до десяти человек.

Первый острог попался на третий день пути.

Махонький, на бугре у речушки. Частокол из кривых брёвен, вышка, десятка три защитников… по большей части мужики с охотничьими луками. Подкатили одну «рысь», бахнули раз ядром по воротам, второй по углу частокола. Брёвна разлетелись щепой. После этого и штурмовать почти не пришлось – защитники сами побросали луки.

Внутри нашли первых русских.

Двенадцать человек. Мужики, две бабы, трое ребятишек. Холопы, угнанные с порубежья кто год, кто два назад. Грязные, отощавшие, в обносках. Когда они поняли, что мы свои, что говорим по-русски, один мужик упал на колени прямо в грязь и заголосил. Я отвёл глаза и велел накормить, дать одёжу с трофеев и определить к обозу.

Так оно и пошло, день за днём.

Острог. Деревня. Снова острог. Где-то мы постреливали из пушек для острастки, где-то хватало просто конной лавы у ворот, чтобы защитники смекнули, что лучше не дёргаться. Татары на этих рубежах сидели небогато, дружин при острожках держали мало, и серьёзного боя нам никто дать не мог. Их главная сила полегла у Суры. И теперь мы собирали то, что осталось.

В каждой деревне… везде мы находили русских, уведённых в полон. Их освобождали, и каждый раз я видел одно и то же на их лицах – недоверие, потом узнавание, потом слёзы. Мужиков покрепче, кто рвался в строй, я брал к войску. Остальных… баб, стариков, детишек, отправлял к обозу, на телеги, чтоб с первой же оказией двинуть назад, на Русь.

Что касалось казанцев.

Молодых, работных, мы сами вязали и гнали в полон, но не из злобы. Так заведено в этом веке, и по-другому войну тут не понимают. Их отправят в Русь, на дальние рубежи, в крепости, где они будут стеречь те самые границы, через которые их деды ходили за нашими бабами.

А вот их стариков, в отличие от татар, мы не трогали.

Это я приказал строго. Не брать грех на душу и пусть доживают на своей земле. Толку их тащить за собой никакого, только лишний рот да обуза. Воины поначалу косились… мол, басурмане, чего с ними цацкаться. Я объяснял, что мы тут не на день, что земля эта скоро станет нашей, и старик, которого не зарезали, расскажет внукам, что русские резать стариков не стали.

Внуки, правда, об этом пока не догадывались. А старики и подавно. Они нас костерили, на чём свет стоит. Один дед в одной деревеньке вышел нам навстречу с клюкой и давай сыпать проклятиями. Слов я не разбирал, но интонацию различал отлично. Дед грозил клюкой, плевался… разве что драться не лез.

Вспомнились слова из басни: «Ай, Моська! Знать, она сильна, что лает на Слона!»

Дед, судя по телосложению, когда-то нёс службу. Но сейчас он вряд ли мог поднять что-то тяжелее своей клюки. Мои же воины абсолютно не обращали на него внимания. Что его злило, и он орал пуще прежнего.

Были и острожки, которые мы вовсе не тронули.

Таких пока вышло два. В обоих нам сами открыли ворота.

Первый, когда мы только подошли, выстроили войско, выкатили орудие. Я уже готовился к привычной возне, как створки разошлись, и навстречу вышел старшина с непокрытой головой и хлебом на рушнике. За ним шел десяток безоружных солдат, с поднятыми руками. Смекнули, чем кончилось казанское войско на поле, и решили не геройствовать.

Я хлеб принял. Велел никого в остроге не трогать и ничего не жечь. Взял у них клятву на верность Москве, оставил при них же их старшину… пусть смотрит за порядком, голову даёт на отсечение, если что. Русских, кого они держали, забрал. Полона казанского с тех, кто сам сдался, брать не стал. Так оно выходило выгоднее, ведь слух, как правило, впереди войска бежит. И я рассчитывал воспользоваться старым приёмом, а именно донести казанцам, что, если те сдадутся без боя, то будут жить. А заартачатся, то пеняй на себя. Через два дня был второй острог, и там история повторилась. Но следующий уже пришлось брать штурмом.

И всё же дело шло медленно. От Суры мы за две недели отползли вёрст на сорок, может, пятьдесят… не больше. Каждую деревню осмотри, каждый острог возьми, полон отдели, своих накорми, чужих свяжи, гонцов разошли, дозоры проверь. Битву выиграть – день. А землю под себя подмять – месяцы. Я это понимал ещё на поле, когда Ивану об этом говорил. Теперь же убеждался в этом на деле.

Дни выходили однообразные. Подъём затемно, переход, острог, деревня, бой, стоянка, снова встаём лагерем. Потери шли по мелочи… где стрела из-за частокола прилетит, где дурак под копыта сунется. Ни одного крупного боя за две недели не было. Но я понимал, что Казань так просто не сдастся…

Глава 5

Рим.

Апрель 1470 года

(до выхода Московский войск на Казань )

Марко Барбо сидел напротив дяди, Павла II, которого до 1464 года все знали под именем Пьетро Барбо.

Марко был моложе Павла II на двадцать лет, и поговаривали, что именно племянник ведёт большинство дел, которых Его Святейшество предпочитает не касаться руками… и это было правдой, которую в Палаццо Сан-Марко никто вслух не произносил.

– Итак, – сказал Павел, не отрываясь от бокала с вином, – какие новости ты мне принёс?

– Неважные, – тут же ответил Марко.

Понтифик поднял на него взгляд.

– Насколько неважные?

– Османы взяли Негропонте… и высадились на Крит.

Павел II, в этот момент подносивший золотой бокал к губам, поперхнулся. Вино плеснуло по белоснежной хламиде, но он не обратил на это никакого внимания.

– Негропонте? – переспросил он, и в голосе раздалась еле сдерживаемая ярость. – Халкида? Главный опорный пункт Венеции на Эвбее?

– Именно. Мехмед бросил туда почти сто двадцать тысяч, флот и осадный обоз. Гарнизон держался несколько недель, но подкрепление не пришло и город пал.

– Как Венеция это могла допустить? – Павел грохнул бокалом о стол. – Куда смотрел Пьетро Мочениго?

Папа Павел II очень надеялся на этого Пьетро Мочениго, назначенного капитан-генералом венецианского флота и считавшегося одним из лучших морских командиров республики. Дож Венеции назначил его главнокомандующим с широкими полномочиями, рассчитывая, что тот удержит Эгейское море. Павлу II докладывали, что Мочениго слыл человеком решительным и умелым, но в этой войне у него было слишком мало кораблей и слишком много приказов из Венеции, которые противоречили друг другу.

– Мочениго пытался прорвать блокаду, – ответил Марко. – У острова Карпатоса он перехватил часть османского флота. Сражение вышло жестоким. Османы потеряли более тридцати галер.

– Тогда как он позволил им взять Негропонте⁈ – воскликнул Папа.