Текст книги "Рассвет русского царства. Книга 7 (СИ)"

Автор книги: Ник Тарасов

Соавторы: Тимофей Грехов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 14 страниц)

Нува суетилась вокруг, подкладывая мне блины.

– Как самочувствие, Нува? – спросил я, игнорируя каменное изваяние своей жены напротив. Всё-таки после разговора с Алёной я понял, что служанку и впрямь придётся брать. Хотя бы на время.

– Слава Богу, господин, – она поклонилась.

– Ты аккуратнее будь, – наставительно сказал я, отправляя в рот блин со сметаной. – Тяжелое не поднимай. Если что, зови дворовых девок, пусть помогают. Анфису на руки тоже старайся не брать лишний раз, она хоть и выглядит крохой, но весит уже немало.

Алёна в это время демонстративно громко поставила кружку на стол, но промолчала.

Доев, я встал, поблагодарил Нуву за завтрак (Алёна на моё «спасибо» даже ухом не повела) и направился к выходу. Задержался на пороге, глядя на жену. Она так и не повернула головы. Детский сад, честное слово. Но ничего, остынет.

Конюхи споро запрягли моего Бурана, и едва запрыгнув в седло я выехал со двора. Сначала минул ворота старой крепости, затем, кивнув страже, проехал через новые укрепления. И в который раз подивился тому, как разросся Курмыш за последние несколько лет.

Это было заметно невооруженным глазом, особенно если смотреть с седла. Внутри старых стен постройки лепились одна к другой, как опята на пне. Там каждый вершок земли был на вес золота. А вот за стеной картина была иная. Здесь я сразу приказал следить за порядком застройки. Улицы были широкими, чтобы две телеги могли разъехаться, не зацепив друг друга осями. А между домами добротные расстояния с огородами.

Всё-таки, если, не дай Бог, вспыхнет огонь в старом городе… даже думать не хочу, что тогда будет. Выгорит всё дотла за час. А здесь, в новой слободе, у нас будет шанс отсечь пламя, растащить постройки. Пожарная безопасность, это не то, о чем думают люди пятнадцатого века… как говорится, пока жареный петух не клюнет. Но я-то помнил уроки истории. Москва горела, Новгород горел… Курмыш гореть не должен.

Конечно, я понимал, что если придёт враг, то он всё пожжёт. Но имея под рукой полтысячи сабель, я уже не каждому по зубам. Так ещё не стоит забывать про строящуюся артиллерию…

Проезжая мимо суетящегося люда, я невольно задержал взгляд на новоселах.

Мои «трофейные» переселенцы, бывшие ратники Углицкого и Волоцкого, за пару месяцев неплохо обжились. Стучали топоры, летела щепа, слышалась забористая ругань, без которой на Руси ни одно дело не спорится. Строили, как я уже упоминал, не избы, а землянки и полуземлянки. А в следующем году, когда лес зимой заготовят, будут уже строить себе избы.

Межевание земель под пашню и полноценные дворы я решил провести по весне. Сейчас особого смысла в этом не было, до заморозков они всё равно не успеют ничего взрастить. А вот построить теплое жилье, чтобы перезимовать с семьями, это задача номер один.

Ещё по прибытии из Москвы, а если быть точнее на следующий же день, я распорядился выдать им казенный инструмент. Железные лопаты, топоры, пилы (всё с возвратом) в хозяйстве вещь дорогая, и многие смотрели на этот инвентарь, как на сокровище. Но я понимал, без нормального инструмента они будут ковырять землю деревянными заступами до второго пришествия.

Оставив посад позади, я направил Бурана к плотине, вдоль которой, была огорожена частоколом огромная территория.

Честно говоря, в последнее время я стал ловить себя на мысли, что мне катастрофически не хватает в сутках двадцати четырех часов. На меня навалилось слишком много всего и сразу. И как бы я ни старался делегировать, как бы ни пытался перепоручить дела помощникам, без моего личного участия всё начинало буксовать.

Я всегда хотел, чтобы всё работало быстрее, четче, эффективнее. И люди здесь, надо отдать им должное, старались. Они начинали работать ещё до первых петухов, а заканчивали далеко после заката. Но всё равно все начинания двигались медленно.

И причиной тому была не лень, как мог бы кто-нибудь подумать. Причиной были плохие инструменты и тотальная безграмотность. И если первый момент я хоть как-то решал, то второй это был настоящий бич этого времени. Люди понимали, «что» они хотят сделать, но часто совершенно не понимали, «как» это сделать правильно и с наименьшими затратами сил. Всё делалось «на глазок», «примерно», «как деды делали».

Нужны были измерительные инструменты. Хоть какое-то подобие стандартизации. Но ничего этого не было. Линейку приходилось выстругивать самому, угольник проверять теоремой Пифагора, которую никто, кроме меня, не знал. Безграмотность и отсутствие технического мышления приводили к ошибкам, ошибки – к переделкам, а переделки сжирали драгоценное время.

Но вернемся к моим баранам… точнее, к селитре.

Хоть производство «адской соли» сейчас и стояло у меня на первом месте по важности, но мое непосредственное участие там пока не требовалось. Стройка шла полным ходом, и контролировать этот процесс я поручил дьяку Майко и Ратмиру.

Место под будущий «завод» я выбрал в нескольких километрах от Курмыша, в глухом лесу. Дорога туда вела едва заметная, петляющая меж вековых елей. На это место я наткнулся, когда ходил на охоту. Там стояла давно заброшенная, вымершая деревушка, от которой остались лишь гнилые венцы да крапива в человеческий рост.

Выбор пал на это место не случайно. Оно было идеально скрыто от посторонних глаз, со всех сторон окружено топкими болотами, через которые чужак без проводника не проберется. А единственную гать, ведущую туда, в скором времени будут охранять мои дружинники.

Стройку мы затеяли масштабную. Учитывая, что пороху мне надо много, – и для пушек, и для гранат, – я собирался возводить не один амбар, а сразу десяток. И кто знает, может, потом я ещё увеличу их число.

Тут, конечно, я шел наперекор всем правилам плотницкого искусства.

Обычно лес заготавливали зимой. Зимний лес суше, в нем меньше соков, меньше паразитов, и срубленные бревна гнили медленнее, стояли веками. Но у меня не было времени ждать зимы. Мне нужны были стены СЕЙЧАС. И я рассудил так… это не жилые хоромы, не терема для князей. Это технические постройки, амбары для гниения навоза. Влажность внутри и так будет высокая. Так какая разница, сгниет сруб через пятьдесят лет или через двадцать? Мне нужно, чтобы он простоял лет пять-десять, а там, глядишь, мы уже каменные цеха построим.

Поэтому лес рубили прямо сейчас, по живому, сочащемуся смолой и соком.

Старые селитряные ямы Майко и Меньшикова я пока приказал не трогать. Пусть зреют. Но когда будут построены утепленные амбары с печами, всё их содержимое переедет под крышу.

Отдельной головной болью стал сбор сырья.

Навоз, зола, отходы, перегной – всё это нужно было свозить сюда тоннами. Были собраны специальные команды из крестьян. Работа, мягко говоря, «с запашком» и не самая уважаемая, но я решил вопрос просто – деньгами. Я платил за телегу дерьма от двух копеек и выше, в зависимости от качества «товара». Цену определял Майко, который теперь стал настоящим знатоком в «сортах» навоза, а ко мне раз в неделю приходили старосты за расчетом.

Майко, кстати, расстарался. Провел, как бы сейчас сказали, «разъяснительную работу» среди населения. Объяснил, что это не просто сбор нечистот, а дело государевой важности. Хотя, что уж говорить, звонкая монета убеждала лучше любых речей. Теперь каждая куча в Курмыше была на учёте.

К слову, я отдал Майко и Фролу Меньшикову свои записи, подробные чертежи (насколько я мог их изобразить) и схемы печей-боровов. По этим бумагам они и должны были строить.

Я очень надеялся, что они разберутся, и каждый второй день я приезжал к ним, проверять что сделано. Очень надеялся, что, когда они закончат с первым амбаром, набьют шишек, поймут, что к чему, со вторым и последующими будет уже проще.

За думами «о ямах с запашком», я добрался до своего промышленного центра, спешился, передав поводья Бурана подбежавшему мальчишке, на минуту замер, прислушиваясь к гулу воды.

Здесь, у реки, жизнь била ключом в прямом и переносном смысле. И здесь я собирался воплощать в жизнь новый проект.

Глава 18

Для чего я вообще затеял масштабную перестройку и увеличение количества водяных колёс? Ведь глупо было бы думать, что ради одних только доменных печей. Конечно, плавка чугуна требовала мощного наддува, и мехи, приводимые в движение водой, справлялись с этим куда лучше человеческих мышц. Но домна была лишь началом. Это был первый шаг к получению металла – дешевого и сравнительно легкого в добыче.

А вот второй шаг требовал куда большего ума и, главное, механической силы.

Я прошел мимо строящегося амбара и остановился у чертежей, разложенных на грубом столе под навесом.

Моя главная цель сейчас – это сверлильный станок. Вертикальный, горизонтальный, сейчас это было неважно, главное создать с нуля механический, с приводом от водяного колеса.

Все наши предыдущие попытки отлить пушку с уже готовым каналом ствола, используя сердечник, давали результат… скажем так, для этих времен отличный. Но меня он не устраивал. Слишком много брака. Слишком много времени уходило на подготовку форм, на центровку этого чертового сердечника, который так и норовил сместиться при заливке металла. А самое страшное, это раковины и каверны. Металл кипит, газы не выходят, и в итоге мы получаем не ствол, а голландский сыр. Стрелять из такого – самоубийство.

Кто-то спросит, а почему я сразу не стал делать сверлильный станок? Всё просто! Время. От меня требовался результат, так сказать, показать, что мне это под силу. И у меня это получилось. Пять «рысей» остались в кремле. Ещё семь стояли у меня в Курмыше. Но вот бракованных орудий было раз в десять больше. И это я ещё не считаю тех орудий, которые ещё не прошли проверку. К слову, про проверку. В середине лета весь порох закончился, и пока не пришла поставка из Москвы, ещё пять «рысей» не встали на боевое охранение.

Но вернёмся к моей идее. Она была, по сути, проста, как в принципе всё гениальное… и стара, как мир. В общем, я хотел отливать не трубу, а сплошную болванку. Монолит. В сплошном массиве металла каверн будет меньше, они уйдут в «прибыль» – верхнюю часть отливки, которую мы потом просто отпилим.

А вот потом в дело вступит моя задумка.

Горизонтальная станина. Массивная, из дубового бруса, окованная железом, чтобы никакой вибрации.

Ось вращения, как и станина, тоже горизонтальная. Длинное сверло-зенкер, которое будет вращаться с бешеной силой, передаваемой через систему шестерен от водяного колеса.

Сам ствол пушки будет неподвижен. Мы закрепим его на специальных салазках и будем медленно, миллиметр за миллиметром, подавать навстречу вращающемуся жалу зенкера. Металл будет вгрызаться в металл, выбирая лишнее, оставляя идеально ровный, гладкий канал. Без перекосов, без раковин, без страха… хотя с последним я погорячился. Даже с моими ноу-хау для этого времени будет оставаться риск, что ствол разорвет к чертям при первом же выстреле. Но будем смотреть правде в глаза – такой исход будет уже менее вероятен.

И для этого времени это была революция. Никто здесь так не делал. Все лили по старинке. А мы будем сверлить.

Но для такой махины нужны были детали. Крепкие, надежные детали, которые выдержат чудовищные нагрузки.

Я вздохнул, свернул чертеж и направился к кузнице. Звук ударов молота о наковальню слышался уже издалека.

У горна стоял Егор, неудавшийся ухажер Олены. Парень старательно качал мехи, раздувая угли добела. Несмотря на то, что я послал ему подарок в качестве извинений за то, что был по отношению к нему не справедлив, было видно, что он не простил. Но угрозы я от него не чувствовал, тем более что работал тот довольно-таки неплохо.

Фактически он был единственным кормильцем семьи (отец погиб) и знал, что ему выпал шанс, и держался за него обеими руками. Хорошие кузнецы ещё долго будут на вес золота…

Показался Артём. Я не сразу его заметил, потому как он находился в дальнем углу, где доставал заготовку из бочки с маслом. Увидев, что он положил что-то в горн, я присмотрелся и понял, что они дорабатывают заготовку для моей будущей шестерни.

– Здрав будь, Дмитрий Григорьевич! – произнёс он, перекрывая гул огня, но работу не бросил.

Я скинул верхний кафтан, оставшись в рубахе, и закатал рукава. Негоже господину молотом махать? Плевать. Честно, мне нравилось это делать, даже ещё больше, чем лечить и уж тем более чем копаться в кишках.

– И тебе здоровья, Артём! – отозвался я, подхватывая тяжелый кузнечный молот. – Давай, пока горячо!

Мы работали слаженно, без лишних слов. Звон металла, шипение пара, когда деталь опускали в масло.

Спустя час, когда заготовка остывала в стороне, а Егор, утирая пот со лба, подкидывал угля, мы с Артёмом вышли на свежий воздух передохнуть.

Кузнец сел на колоду, вытирая лицо подолом фартука. Я присел рядом, довольный работой, но помнил, что надо было с ним поговорить. Артём был для меня… своим.

– Артём, – начал я, глядя на реку. – Тут такое дело… Разговор у меня с женой был сегодня утром, мягко говоря, непростой.

Кузнец повернул ко мне голову и внимательно посмотрел на меня.

– О чем речь, Дмитрий?

– Алёна удумала… – я подбирал слова. – В общем, предложила она взять Олену к нам в дом, в услужение. Дескать, чтобы она при деле была, с Анфисой помогала, а потом и с ребенком Нувы…

Артём замер, и потом тяжело вздохнул.

– Ты же не сделаешь её служанкой? – спросил он наконец. – Дочь мою?

– Нет, конечно, – твердо ответил я. – Сам же понимаешь – женщины, дурью занимаются. Они мир видят иначе. Алёна думает, что так подруге поможет, от одиночества спасет. И подозреваю, что Олена в курсе этой затеи, потому как моя жена сама до такого не догадалась бы. – Сделал паузу. – Но обе не понимают… или их скорее не волнует, что это унижение будет. И для Олены, и для тебя, и… да и мне покоя не будет. Так что не волнуйся, Артём. Я этот разговор пресек сразу. Не бывать этому.

Артём тяжело, с присвистом выдохнул.

– Спасибо, Дмитрий, – сказал он. – Спасибо, что разумеешь. А то я уж, грешным делом, подумал…

Он замолчал, а потом махнул рукой, словно решаясь на откровенность.

– Понимаю я всё, Дмитрий. Понимаю, что Олена дурью мается. Но вот что делать, ума не приложу… она ведь мне вчера заявила, что замуж вообще никогда не выйдет. Представляешь?

Я покачал головой, продолжив слушать Артёма.

– Говорит: «Не пойду ни за кого, и не заставишь». И ведь правда, не заставлю. Знает, шельма, что я её никогда не обижу, не принудю силком. Люблю её больше жизни, она ж у меня единственное дитя. Больше Бог мне с женой не даровал. – Он перекрестился. – И чем я так мог согрешить? – покачал он головой. – Но это уже… её слова… совсем край, Дмитрий, – с небольшим возмущением, произнёс он. – Я ведь не вечный. Годы идут, спина гнется, руки не те становятся. Я внуков хочу увидеть. Хочу, чтобы по двору мелкота бегала. Знания свои кому передать хочу! – он ударил кулаком по колену. – Олена моя, умница, красавица, но она девка. Ей кузню не оставишь, не бабье это дело, железо ковать. Бог дал бы зятя хорошего, толкового… Я бы его всему научил. И, с твоего позволения, секрет дамасской стали передал бы, и литье, и всё, что умею. Кузню бы ему оставил со временем, сам бы на покой ушел, внуков нянчил… А так что? Кому всё это останется? Чужим людям? Егорке? Он парень старательный, но не родная кровь…

Он замолчал, тяжело дыша. Передо мной сидел не просто мастер, а отец, чьи надежды рушились о камень безответной любви его дочери ко мне. И виноват в этом был, пусть и косвенно, я.

– Артём… – сказал я. – Как бы я хотел тебе помочь. Честное слово. Но не знаю чем. Сердцу ведь не прикажешь, сам знаешь. А насильно выдавать, тоже не дело, сломаешь девку.

Кузнец грустно усмехнулся в бороду.

– Знаю, Дмитрий. Знаю, что не виноват ты. Ты честен был, надежд пустых не давал. Это она сама себе напридумывала, вбила в голову… Эх, бабья доля…

Он посидел еще минуту, глядя на текущую воду, потом решительно хлопнул себя по коленям и поднялся. Вся его фигура снова налилась силой и уверенностью, хотя в глазах осталась тоска.

– Ладно, Дмитрий. Чего языками чесать. Слезами горю не поможешь, а металл наш стынет.

Он посмотрел на дверь кузницы, откуда тянуло жаром. Я кивнул, поднимаясь следом.

– Пошли, Артём.

И мы вернулись в полумрак кузницы. Егор, увидев нас, снова засуетился у мехов. Артём подхватил клещи, вытаскивая из огня заготовку, светящуюся как маленькое солнце.

– Бей! – раздался его голос. И я ударил. – Бей! – повторил Артём, и настала очередь Егора.

Так потянулись дни. Ранний подъём, тренировка, завтрак, поездка к строящимся ангарам или в кузню, где в нескольких десятках метров стояла литейная мастерская.

Тот разговор про Олену моя жена больше не поднимала, но я видел… вернее читал по глазам, что она не оставила надежду. Обе девушки часто сами приезжали к нам, привозя свежий обед. Иногда к ним присоединялись Инесс и Нува.

К слову, эту женскую четвёрку очень часто можно было встретить вместе не только у нас дома, но и просто прогуливающимися по Курмышу. Как я уже рассказывал, у меня не было в мыслях как-то ограничивать Алёну в передвижениях. Инес и Нуве никто не указ, а Артём просто делал вид, что ничего не замечает. На эту тему со мной пробовал поговорить Варлаам, дескать я слишком много разрешаю жене своей. И смеётся она громко, и наряды носит на грани допустимого…

– Ты бы, Дмитрий, поумерил ей волю-то. Не к добру это вседозволение. Жена должна знать своё место: дом, храм, беседы с богобоязненными жёнами, вот её круг… А не эти прогулки до вечера.

– Варлаам, ответь мне, – начал я, и он внимательно посмотрел на меня: – Я лезу в дела церковные, а?

– Нет, но это другое и…

– Не суй свой нос куда не следует, – серьёзным тоном сказал я. – Мне казалось, что мы уже давно поняли друг друга. Но что у тебя за нрав такой? Всё пытаешься навязать мне свою волю, своё видение жизни. – Я сделал паузу. – Если вспомнишь с чего начинал, то поймёшь, что делаю я всё правильно.

– В делах великокняжеских ты и многого достиг, – кивнул Варлаам, – но в семейных…

– Остановись, а то поругаемся, – ещё строже сказал я.

Варлаам наконец-то услышал меня и, перекрестив, сказал.

– Ты же понимаешь, что не со зла я всё это говорю и…

– Понимаю, – ответил я, не желая нарушать мир с Варлаамом. Как и понимая, что власть церкви в этом времени имеет огромную силу. Поэтому ругаться с ней нельзя. К слову, Варлаам имел совсем не зашоренный взгляд. В чём-то он, конечно, стоял на своём до конца, но в остальном я мог с ним договориться.

К слову, трактир уже начал обрастать стенами, и к началу холодов должны вроде как успеть крышу постелить. Торговые караваны, как посещали Курмыш, так и будут посещать. Но о трактире я вспомнил непросто так. С Варлаамом у меня уже был разговор касательно него. И, разумеется, моя идея ему сильно не понравилась. Однако, мне удалось договориться. Вот только касательно девок он встал на своём. «Православные христианки там не будут работать, и всё тут». Ну я тоже не лыком шит, спросил: а если не православные? Если басурманки или с других земель женщины будут? На что я получил одобрение.

Поэтому несколько дней назад Глав отправился в Кафу (Крымский полуостров), чтобы закупить там рабынь, и привезти их сюда.

(От авторов: раб, купленный боярином в Кафе, на территории Руси становился холопом со всеми признаками полной зависимости от владельца. Его статус регулировался русскими законами о холопстве, а практическое применение зависело от воли и нужд хозяина. Юридическое положение не зависело от места покупки: иноземный раб имел те же права (точнее, отсутствие прав) и обязанности, что и раб, приобретённый внутри страны.)

Главу предстояло перед покупкой поговорить с каждой претенденткой и объяснить, что… вернее какие обязанности и права у неё будут. Как и гарантировать, что при примерном выполнении обязанностей, через пятнадцать лет она получит вольную.

Жестоко? Возможно, да. Но по этим временам я был большим добряком. Потому как давал хоть и небольшой, но шанс на будущее.

К слову, вместе с Главом отправился мой первый караван с моими арбалетами, чугунной утварью, мехом, пилами и топорами. И если Главу удастся удачно распродаться, то это станет не единственным караваном в чужие страны. Боялся ли я, что на мой караван нападут? Разумеется, боялся, но от купцов я знал, что сейчас на дорогах относительно спокойно. Большая Орда и Крымское ханство были заинтересованы в пополнении казны. Более того, я знал, что миссия Шуйского увенчалось успехом, и Орда приняла дань и хан Ахмат позволил нашим купцам торговать на их землях.

Тем не менее я держал руку на пульсе, и каждый день разъезды отправялись к границам с Казанским ханством. Там сейчас правил Халиль после умершего в этом году его отца, Махмуд‑хана. И судя по тому, что говорили купцы, скорее всего править ему осталось недолго, так как его младший брат имел больше власти и влияния на знать, чем Халиль.

Мне бы по сути года два, а лучше пять, и отбиться от набега было бы в разы легче, а там глядишь и наступать сами начнём, да отодвигать вражеские границы от моего Курмыша.

Но для этого требовались орудия и порох.

Первый месяц ушел на то, что в моем времени назвали бы НИОКР – научно-исследовательские и опытно-конструкторские работы. Мы, по сути, изобретали велосипед, только вместо колес у него были жернова.

Я сутками пропадал на берегу. Мы с Майко (его помощь мне понадобилась, потому что был образован) ползали с веревочками и углем по земле, размечая площадку. Станок должен был стоять идеально ровно относительно оси водяного колеса. Малейший перекос, и передачу заклинит.

Поначалу самой большой проблемой стала передача крутящего момента. Я, честно, сомневался: ремни или шестерни?

Но кожаные ремни в этом веке были штукой ненадежной. Они тянулись, проскальзывали, особенно в сырости у реки. А сшивать их в длинные кольца та еще морока. Поэтому я решил остановиться на комбинированной схеме.

От главного вала колеса усилие будет передаваться через массивные деревянные шестерни с зубьями из граба (его удалось купить на торге в Нижнем Новгороде у купцов, следующих из Азии). А вот уже на сам шпиндель сверла пустим цепную передачу. Кузнецы ковали звенья цепи: грубые, тяжелые, но надежные.

Июль сменился августом. Жара стояла такая, что река обмелела, и только благодаря плотине, колёса не замедлили ход.

Я зашел к Артёму, когда они с Егором и двумя подручными «колдовали» над сверлом.

Длинный, двухметровый прут раскаленной стали лежал на наковальнях, составленных в ряд. Для его создания я согнал ещё двух кузнецов. Один был татарин, которого мы захватили во время набега, а второй переселился по зиме, на Юрьев день.

Четверо мужиков, обливаясь потом, били молотами, вытягивая и уплотняя металл.

– Ровнее держи! – по-свойски рычал Артём на Егора. – Не крути, дурья башка!

Увидев меня, Артём махнул рукой, мол, не подходи, сами справимся.

Я ждал, пока они закончат проход. Когда металл, потеряв малиновое свечение, стал темно-вишневым, они опустили его на пол остывать.

– Ну как? – спросил я.

Артём вытер лицо, оставляя черные разводы сажи.

– Тяжко, Дмитрий Григорьевич. Длинная зараза. Центр ловить сложно. Но тело мы выковали. Теперь самое хитрое – перо.

Они делали то, что в будущем назовут пушечным сверлом, но в упрощенном варианте. На конце прута наваривалась широкая пластина из самой твердой стали, заточенная особым образом, и чем-то напоминающая… ладно, совсем отдалённо, лопатку с острыми краями и канавками для отвода стружки.

– Закалка когда? – спросил я.

– Завтра, с утра, по холодку, – ответил кузнец. – Тару с конопляным маслом уже приготовили.

Параллельно с изготовлением сверла, Майко и Доброслав, командуя рабочими, собирали станину.

Это был монстр. Огромные дубовые брусья, толщиной с мою талию, были стянуты железными скобами и болтами. Мы установили эту конструкцию на вбитые в землю сваи прямо рядом с осью водяного колеса.

– Дмитрий Григорьевич, глянь, – позвал меня Майко.

Он стоял с отвесом у направляющих.

– Вот тут салазки пойдут. На них ствол закрепим цепями. А вот тут, – он похлопал по массивной передней стойке, сверяясь с моими схемами, прищурившись прочитал название, – будет шпиндель со сверлом.

В этот момент подошёл Доброслав.

– Я тут втулки бронзовые врезал, чтобы трения меньше было. Салом мазать будем?

– Ты и так знаешь ответ, – сказал я. – Только смотри, Доброслав, угол держи. Если сверло пойдет хоть на палец вкривь, мы потом стенку ствола пропорем.

Сентябрь принес дожди и подъем воды в реке. Что, опять же, никак не повлияло на ход колёс. А у нас настало время сборки.

Это был самый нервный этап. Детали, сделанные разными людьми в разных местах, должны были сойтись в единый механизм. И, конечно, они не сходились.

– Да чтоб тебя! – ругался я, пытаясь совместить вал колеса с приемным валом станка. – Выше бери! Подкладку давай!

Мы подбивали клинья, стесывали лишнее дерево, подгибали железо. Три дня мы ползали вокруг этого гиганта, как муравьи вокруг жука.

Наконец, всё встало на свои места.

– Запускай! – крикнул я, отходя на безопасное расстояние.

Артём налег на рычаг, открывая заслонку лотка. Вода ударила в лопасти, и огромное колесо дрогнуло и начало свой медленный бег.

Заскрипели деревянные зубья шестерен. Натянулась кованая цепь, лязгая звеньями. И вот, длинный стальной штырь, наше сверло, начал вращаться. Медленно, но уверенно.

– Крутится! – заорал Егор, подбрасывая шапку.

– Не каркай! – осадил его Артём, но сам улыбался в бороду.

Вращение было ровным, биение на конце сверла минимальным, не больше толщины мизинца. Но для первого раза, я считал, идеальным. Потом ещё несколько дней занимались подгонкой. Разумеется, я понимал, что в процессе мы ещё не раз будем устранять «детские болезни». Но главное начать… а там уже проще будет.

Наступил октябрь. Месяц решающего испытания.

Доброслав отлил «болванку». Это была туша чугуна весом пудов в тридцать. Мы едва взгромоздили её на салазки станка, используя рычаги и такую-то матерь.

Закрепили цепями намертво. Выставили центровку. Я лично проверял соосность по натянутой струне.

– Ну, с Богом, – перекрестился я.

Артём встал у шпинделя с масленкой. Майко – у рычага подачи воды. Два крепких парня встали у ворота, который должен был подавать тележку с пушкой на сверло.

– Воду! – крикнул я.

И механизм ожил. Сверло завертелось…

– Подавай! – кивнул я парням на вороте.

Они налегли. Тележка дрогнула и поползла вперед. Секунда, другая…

Раздался противный, визжащий скрежет. Металл встретился с металлом.

– Масло лей! – заорал я Артёму, хотя он и так уже поливал место контакта струей густой жижи.

Скрежет сменился низким, утробным рычанием. Из-под сверла посыпалась мелкая чугунная крошка, смешанная с грязным маслом.

Идет! Черт побери, оно идет!

Вибрация пошла по полу такая, что деревянная станина застонала, но держала.

– Не спеши! – орал я парням на подаче. – По чуть-чуть давай! Закусит – порвет всё к чертям!

Мы сверлили час. Потом остановили колесо, чтобы дать сверлу остыть и выгрести стружку. Я замерил глубину – прошли всего вершка полтора (около 7 см).

– Медленно, – вздохнул Ратмир, вытирая пот.

– Зато, верно, – возразил я, осматривая отверстие. Стенки были ровные, гладкие, словно полированные. Никаких раковин, никаких свищей.

Мы сверлили три дня. С перерывами на охлаждение, на заточку сверла (Артём каждый вечер правил кромку), на смазку втулок, которые грелись немилосердно.

На третий день сверло вышло на заданную глубину.

Когда мы сняли ствол со станка, и я заглянул внутрь, понял – это долгожданная победа. Канал был чистый. Да, требовалась еще шлифовка, но это была мелочь по сравнению с тем, что мы сделали.

Это была первая пушка, рожденная не в земляной яме, а в механических муках станка.

Артём подошел, провел грубой ладонью по холодному чугуну.

– А ведь получилось, Дмитрий, – тихо сказал он.

Я хлопнул его по плечу.

– То ли еще будет. Мы теперь их на поток поставим. Только вот второй станок нужен. И третий…

С первым было сложно, но потом должно быть полегче. Самое сложное было сверло. И я уже понимал, что надо решать вопрос со сталью. А значит пора строить тигельную печь…

Но сейчас я стоял и смотрел на наше творение. Это было уродливое, громоздкое сооружение из дерева и железа, пахнущее прогорклым маслом и сырым дубом. Но для меня оно было прекраснее любой статуи. Это был шаг в новую эпоху.

Глава 19

В середине октября, когда последние телеги с зерном скрипнули, въезжая в амбары, а поля подернулись первой, еще робкой изморозью, в Курмыше наступило затишье. Сбор урожая был закончен.

Для крестьянина это святое время. Спина, гудевшая все лето, наконец-то могла разогнуться. Погреба полны, скотина в стойлах, крыши перекрыты соломой или дранкой. И можно выдохнуть.

По вечерам, когда сизые сумерки опускались на слободу, я выходил на крыльцо терема и смотрел на огни костров, вспыхивающие то там, то здесь на окраинах и за рекой. Молодежь гуляла.

Ветер доносил обрывки песен, девичьего смеха, переливы свирели. Они водили хороводы, прыгали через огонь, играли в горелки. У них там была своя жизнь, полная простых радостей, понятных каждому, кто молод и у кого кровь кипит в жилах.

Пару раз я ловил себя на желании спуститься. Скинуть богатый кафтан, надеть простую рубаху и затеряться в толпе…

Но я оставался на крыльце.

Я понимал, что мое присутствие убило бы праздник. Смех бы стих, спины бы согнулись в поклонах, а в глазах появилась бы настороженность. Я уже не был там… своим. И, глядя на эти искры, взлетающие к звездному небу, я чувствовал укол тоски. Тоски по своему детству в том, другом мире… там была беззаботность, которую я потерял навсегда. А здесь… оно пролетело вообще мимо. Но, черт возьми, оглядываясь назад, я понимал – жалеть не о чем. У каждого свой путь.

Чтобы не закиснуть в осенней меланхолии, я с удвоенной силой налег на тренировки.

Мое тело требовало нагрузок. Вернее, не так, я хотел быть сильнее. Чтобы быть готовым защитить всё то, что я делал.

Больше всего я любил работу с щитом и саблей. В моей прошлой жизни, насмотревшись голливудских блокбастеров, я, каюсь, мечтал научиться фехтовать двумя клинками. Эффектно, красиво, враги разлетаются веером… Но реальность пятнадцатого века быстро вправила мне мозги. В тесной свалке, когда на тебя летит стрела или тяжелое копье, нет друга надежнее, чем добрый щит. Два меча не спасут от дротика, пущенного с десяти шагов, в отличие от щита.

Сегодняшнее утро выдалось звонким и морозным. Земля затвердела, и сапоги гулко стучали по утоптанной площадке перед казармами.

Я, Ратмир, Глав и Воислав облачались в доспехи. Мы не жалели себя, надевая полное боевое. Кольчуги, пластинчатые бахтерцы, шлемы с личинами или полумасками. Тренировочное оружие было притуплено, но весило оно как настоящее, и удар по ребрам радости не доставлял.