Текст книги "Рассвет русского царства. Книга 7 (СИ)"

Автор книги: Ник Тарасов

Соавторы: Тимофей Грехов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 14 страниц)

Я понимал, что просто загнать людей в воду, велик риск потерять половину воинов ещё до боя. Лошадь оступится, человек запаникует, потеряет направление в темноте и всё, унесёт течением.

Но на этот счёт ещё вчера ночью был придуман план.

Мои воины подкатили обычную обозную телегу, которую мы прихватили с собой. На ней лежали бухты толстых пеньковых верёвок.

– Кто пойдёт первым? – спросил я.

– Я пойду, – вызвался Семен. – Я тут уже ходил, дно знаю.

С ним вызвались ещё трое крепких дружинников. Они разделись, привязали концы верёвок к поясам и, перекрестившись, вошли в воду.

Мы стояли на берегу, вглядываясь в темноту и держа в руках другие концы канатов, готовые в любой момент тянуть. Слышно было только тяжёлое дыхание людей и плеск воды.

Минуты тянулись. В какой-то момент одна из верёвок натянулась, как струна, и мы все подались вперёд.

Семён и его парни сделали своё дело. Они вбили на том берегу, прямо у кромки воды, толстые колья, которые мы заготовили заранее. И теперь у нас были своеобразные перила из натянутых между берегами верёвок.

Светить факелами было самоубийством, зарево увидели бы за версту. Но идти в полной тьме по грудь в воде было не менее опасно.

Для этого у нас были подготовлены масляные лампы. Но хитрость была не в них, а в том, во что мы их поставили. Деревянные короба, открытые только с одной стороны.

– Ставьте их по цепочке, – указал я дружинникам, которые должны были держать свет. – Открытой стороной строго назад, к нашему берегу. Враг не должен видеть огня, свет должен падать только на воду перед идущими.

Это сработало. Невидимые со стороны вражеского лагеря из-за изгиба реки и густого леса, лампы создали слабую, дрожащую световую дорожку, обозначающую путь.

И началась переправа.

Всадники спешивались, брали коней под уздцы и входили в воду. Конечно, легче было верхом на коне, но ночью так было безопаснее. Доспехи и оружие были привязаны к седельным сумкам, как и сухая одежда.

Первая сотня. Вторая. Третья.

Вода вокруг бурлила от множества тел. Люди шли, держась одной рукой за натянутую верёвку, другой – за поводья коня, которые часто испуганно храпели, чем меня сильно нервировали. Потому что очень боялся, что нас обнаружат.

Время, казалось, застыло. Я стоял на берегу, контролируя процесс, и считал.

Вдруг в середине потока раздался всплеск, не похожий на плеск шагов, и сдавленный вскрик.

– Держи! – заорал кто-то в воде.

– ТИШЕ СУКА! – сдавленно произнёс я боясь быть обнаруженным.

В тусклом свете лампы я увидел, как голова одного из воинов скрылась под водой, а его конь, потеряв хозяина, шарахнулся в сторону, сбивая соседа.

Течение подхватило бедолагу, потащило в темноту, прочь от спасительного коридора. Но в этот момент второй дружинник, шедший следом, бросил поводья и в падении успел ухватить товарища за шиворот. Их обоих крутануло, ударило о натянутый канат. Веревка заскрипела, но выдержала.

Несколько рук тут же потянулись к ним, вытаскивая, помогая нащупать дно.

– Живой? – донеслось с воды.

– Живой… нахлебался только… – послышался кашель.

Я выдохнул. Обошлось. Коней, правда, пришлось ловить уже у самого берега, но это мелочи.

Больше трёх часов длилась эта переправа. Бесконечная вереница людей перетекала с одного берега на другой.

И в итоге десять тысяч клинков оказались теперь у врага за спиной.

Часов у меня не было, но я знал, что в это время года, начинает сереть между пятью и шестью часами утра. Поэтому догадывался какой сейчас час. До рассвета оставалось немного, но мы уже стояли в лесу, примерно в трёх километрах от вражеского стана. Чтобы нас не услышали, мы сделали небольшой крюк и спрятались в лесу. Ветер как раз дул с лагеря в нашу сторону.

Недавно вернулись наши воины, посланные снять дозорных. И судя по тому, что шум до сих в лагере не поднялся, всё прошло идеально.

Шуйский оглянулся на замершие ряды конницы. Тысячи всадников, слившихся с тенями деревьев. Ни огонька, ни звука, только редкое фырканье коней нарушало тишину.

– Ну, с Богом, – выдохнул Алексей и перекрестился широким размашистым крестом.

Он тронул коня шпорами, и я сделал то же самое.

Мы выезжали из леса шагом. Кони шли плотно, стремя в стремя. Мы выстроились в несколько широких рядов, готовые в любой момент перейти в галоп.

Лес начал редеть. Деревья расступались, открывая вид на пологое поле, спускавшееся к реке. И там, внизу, раскинулся лагерь мятежных князей.

Потухшие костры, ряды шатров и повозок, сбившихся в кучу. Никакого движения. Они спали. Спали, уверенные, что река надёжно защищает их от нас, а лес за спиной пуст и безопасен.

Преодолев половину пути, мы начали ускорять темп. Сначала рысь. Потом лёгкий галоп. Земля начала гудеть, и этот гул нарастал с каждой секундой.

До крайних палаток оставалось не больше двухсот метров. Мы вылетели на открытое пространство, и теперь скрываться смысла не было.

От одной из повозок, где, видимо, дремал зазевавшийся караульный, отделилась тень. Человек вскочил, протирая глаза, уставился на надвигающуюся на него лавину и замер, парализованный ужасом.

– ВРАГ! – его истошный вопль разорвал предутреннюю тишину. – НАПАДЕ…

– Вжих, – и крик оборвался булькающим хрипом.

Воин, скакавший справа от меня, опустил арбалет. Караульный рухнул в траву, хватаясь за оперение болта, торчащего из груди.

Но дело было сделано. Лагерь взорвался.

– В АТАКУ! – заорал Шуйский, выхватывая саблю.

– БЕЙ ИХ! – крикнул я, пришпоривая Бурана.

– Урааа! – закричали десять тысяч глоток. Этот рёв, смешанный с грохотом копыт, ударил по ушам, заглушая всё. Мы врубились в лагерь на полном ходу, как нож в масло.

Первые палатки просто смело. Кони топтали полотно, ломали шесты, давили людей, которые даже не успели выбраться из-под одеял.

Началось сущее безумие.

Люди выбегали из шатров в одном исподнем, хватаясь за всё, что попадалось под руку… топоры, оглобли, мечи. Кто-то орал, кто-то пытался бежать к реке, кто-то, ошалев спросонья, лез прямо под копыта.

Я работал копьём.

Первый – какой-то воин, пытавшийся организовать оборону у телеги. Удар пришёлся ему в грудь, пробил кольчугу (он успел накинуть её, но не застегнул), и острие вышло из спины. Я дёрнул древко, освобождая оружие, и погнал дальше.

Второй – вынырнувший из-за шатра ратник с рогатиной. Он попытался ударить Бурана, но я оказался быстрее. Копьё вошло ему в горло. Хруст хрящей передался в руку неприятной вибрацией.

Третий… Здоровенный детина в стёганке, замахнувшийся на пробегавшего мимо нашего всадника. Я ударил с разгона, метя в бок. Удар был страшной силы. Копьё пробило тело насквозь, но в этот момент Буран дёрнулся в сторону, уходя от столкновения с горящей палаткой и древко не выдержало.

Сухой треск и я остался с обломком в руке.

– Чёрт! – я отшвырнул бесполезную деревяшку и рванул из ножен саблю.

Мой дамасский клинок, выкованный в Курмыше, хищно блеснул в первых лучах солнца. Теперь работа пошла другая.

Буран был не просто конём, он тоже был оружием. Мощная грудь жеребца сбивала людей с ног, копыта превращали их в кровавое месиво. Он кусался, лягался, храпел, пробивая дорогу сквозь толпу.

Я рубил направо и налево. Удар, поворот корпуса, новый удар. Главное было не останавливаться и не дать врагам опомниться, не дать собраться в кучу.

Слева мелькал Семён, прикрывая меня от шальных ударов. И его колчан был уже на половину пуст.

Бой, если это можно было так назвать, длился недолго. Сорок минут. Может, меньше. Это была не битва, а избиение. Сонные, деморализованные, лишённые командования, люди Углицкого и Волоцкого не могли оказать настоящего сопротивления.

Поначалу кто-то ещё пытался огрызаться. У центральных шатров даже собралась группа дружинников, ощетинившихся копьями. Но их просто смели числом, опрокинули и втоптали в грязь.

Вскоре всё было кончено.

Крики ярости сменились стонами и мольбами о пощаде. Те, кто уцелел, бросали оружие, падали на колени, закрывая головы руками.

Лагерь был завален телами, переломанными повозками и разорванными шатрами. А земля, перемешанная копытами, стала скользкой от крови.

Я осадил взмыленного Бурана, рука немного устала от напряжения. Тяжело дыша, я огляделся.

– В центре! – крикнул кто-то. – Князья там!

Я развернул коня и направился к большому, богато украшенному шатру, который каким-то чудом устоял.

Там уже собралось плотное кольцо наших воинов. Они стояли, наставив копья и сабли на небольшую группу людей в центре.

Я подъехал ближе. Семён держался рядом, не спуская глаз с толпы.

В кругу стояли Андрей Углицкий и Борис Волоцкий. Рядом с ними жались с десяток личных телохранителей: бледных, с трясущимися руками, но всё ещё сжимающих оружие.

Сами князья выглядели жалко. Углицкий был без шапки, волосы всклокочены, дорогой кафтан расстёгнут, обнажая нательную рубаху. Волоцкий и вовсе был бос, с перекошенным от страха лицом.

К этому моменту подоспели и наши командиры. Андрей Фёдорович Бледный спешился, тяжело ступая по размокшей земле. Алексей Шуйский, забрызганный кровью с ног до головы, подъехал следом.

В воздухе повисло напряжение. Наши воины сжимали оружие, ожидая приказа. Одно слово, и от князей останется только мокрое место.

– Этих… живыми! – вдруг раздался зычный голос князя Бледного. – Живыми брать! Ни в коем случае не убивать!

Я замер. Что он несёт?

– Окружить! – продолжал командовать Бледный, размахивая саблей. – Оружие отобрать! Но волос с головы чтобы не упал! – Он повернулся к Углицкому и Волоцкому. – Сдавайтесь. Вы проиграли, дальше лить кровь не имеет смысла.

Это было безумие. Я видел глаза Углицкого. В них сначала плескался жидкий страх смерти, но услышав приказ Бледного, он вдруг выпрямился. В его взгляде мелькнула искра надежды… и высокомерия. Он понял, что его не убьют прямо сейчас. А значит, игра продолжается.

Я спрыгнул с коня и, расталкивая дружинников, прорвался к Бледному.

– Что вы смотрите⁈ – заорал я, обращаясь к воинам, которые в нерешительности замерли. – Добейте их! Кончайте предателей! Их нельзя оставлять в живых!

Бледный резко повернулся ко мне.

– Остынь, Дмитрий! – возразил он, и были в его голосе поучительные, снисходительные нотки. И он мне, словно ребёнку неразумному, стал объяснять. – Они Рюриковичи! Моя родная кровь! Мы не убийцы в подворотне. И хоть совершили они грех, не нам их судить здесь!

– Какой суд, Андрей Фёдорович⁈ – я шагнул к нему вплотную. – Они привели войско на Москву! Они предали Великого князя! Оставишь их в живых, и мы получим новую смуту через год!

– Будет суд! – упрямо мотнул головой Бледный. – Пусть Великая княгиня решает, что с ними делать. Пусть Боярская дума судит. Мы не возьмём этот грех на душу, и тебе не позволю.

Я посмотрел на него с бешенством. Старый дурак! Он всё ещё живёт в своём мире чести и родовых прав. Если привезти их в Москву, начнутся интриги. Найдутся заступники, вспомнят родство, начнут торговаться. Их могут сослать, заточить, а потом они сбегут или их освободят «благодетели». И снова полыхнёт. Я просто не хотел так рисковать.

– Не мы, а Мария Борисовна должна решать… – продолжал тесть.

– Нет! – перебил я его. – Мёртвый лев не кусается, а живой шакал перегрызёт глотку, как только ты повернёшься спиной! Ты делаешь ошибку, князь! Страшную ошибку!

Вокруг нас собрались воеводы. Все смотрели на эту перепалку. Солдаты переводили взгляды с меня на Бледного, на князей, и обратно. Углицкий, видя, что его судьба висит на волоске, молчал, но я видел, что ему страшно. Как и его брату.

– Алексей! – я повернулся к Шуйскому, ища поддержки. – Ты же понимаешь! Скажи ему!

Шуйский медленно подъехал ближе. Посмотрел на меня, потом на Бледного, потом на дрожащих, но всё ещё живых Рюриковичей.

В его глазах я прочитал колебание. Он понимал мою правоту. Я знал, что понимал. Но он был Шуйским. Взять на себя кровь княжеского рода, в чьих жилах, как и в его, течёт кровь Рюриковичей… Это могло стоить ему уважения.

– Князь Андрей прав, Дмитрий, – глухо произнёс Шуйский, отводя глаза. – Мы не можем рубить головы князьям без суда. Это… не по закону. Связать их и в обоз, под усиленную охрану.

Я скрипнул зубами так, что скулы свело. Бледный победно кивнул и начал раздавать приказы. Воины бросились разоружать мятежников. Углицкого и Волоцкого повалили, начали вязать руки, но делали это почти бережно, без лишних ударов.

Я развернулся и пошёл прочь, к своему коню. Семён тенью скользнул за мной. Мы отъехали подальше, к опушке леса, где суета была поменьше.

Я спешился, с силой вогнав саблю в ножны.

– Дураки, – выдохнул я. – Святые идиоты.

Семён молчал, поглаживая шею своего коня.

– Дмитрий, – произнёс он, глядя мне прямо в глаза. В его взгляде не было ни осуждения, ни сомнения. – Ты думаешь, что Андрей и Борис должны умереть?

– Да, – ответил я. – Они не должны выжить. Ты же понимаешь почему?

Я посмотрел на него, и он кивнул.

– Сейчас? – коротко спросил он.

– Нет. Посмотрим, чем дело кончится. Но если Марии Борисовне не хватит духа, тогда, – сделал я паузу, и Семен понял, что именно я намереваюсь совершить. – Ты со мной? – спросил я.

Семён даже не моргнул. Уголок его рта дёрнулся в подобии усмешки.

– Я всегда с тобой, Дмитрий. Ты же знаешь.

– Спасибо, – сказал я с благодарностью и похлопал его по плечу.

После этого мы, запрыгнув на коней, направились обратно, к центру лагеря, где наши воины праздновали победу, не подозревая, что настоящая точка в этой истории ещё не поставлена.

Глава 7

После окончания битвы началась рутина. Тела ещё не успели остыть, а над полем уже закипела совсем иная жизнь. Трофейные команды расползлись по разгромленному лагерю и берегу реки.

Я стоял и смотрел, как мои люди стаскивали в кучу разбросанное повсюду оружие, доспехи, утварь. Под ногами хлюпала кровавая грязь, но никто не обращал на это внимания.

– Семён! Слушай мою команду, – сказал я, понизив голос, чтобы нас не слышали чужие уши. – Бери парней, ищите целые телеги, желательно крытые. И начинайте грузить всё самое ценное.

– Оружие? – уточнил он.

– Семен, ты же знаешь, в хозяйстве всё пригодится. Оружие, кольчуги, шлемы, щиты, луки, если добрые. Всё, что можно продать или пустить в дело. Нам в Курмыше всё пригодится.

Я и Семён огляделись по сторонам. А вокруг творился хаос. Дружинники из разных полков уже начали спорить из-за богатых кафтанов убитых.

– И вот что, Семён, – добавил я, – драгоценные украшения, перстни, камни, кошели с монетами, всё снимайте с тел убитых. – И ещё тише добавил: – И с пленных тоже. Всё пойдёт в общий котёл.

– Грех это, Дмитрий, – нахмурился было Семён. – С мёртвых-то…

– Грех, это бедность, – отрезал я. – Кто там разберёт, кто кем был убит? Чья стрела сразила, чья сабля достала? Сейчас здесь действует одно правило, кто успел, тот и съел. Нам Курмыш поднимать надо, людей кормить, стройку вести. А князь Бледный с Шуйским наверняка захотят львиную долю себе оттяпать. Так что бери, пока дают.

Семён кивнул, принимая мою правоту, и свистнул своим парням. После чего работа закипела с новой силой.

Мы действовали быстро и нагло. Пока остальные воеводы ещё приходили в себя или докладывали о победе, мои люди уже набивали телеги добром. Кольчуги связывали пучками, шлемы складывали друг в друга, как горшки. Мечи и сабли вязали в охапки.

– Лошадей тоже приберите, – бросил я, проходя мимо группы дружинников, которые пытались успокоить трофейных коней. – Лишними не будут.

В итоге мы набрали больше полусотни добрых скакунов. Неплохо прибарахлились, пока остальные бояре доставали из уцелевших обозов врага бочонки с вином, начиная праздновать победу.

Потом началась переброска награбленного через реку.

Часть моей дружины, подгоняя лошадей и скрипящие под весом добра телеги, двинулась к тому самому месту, которое показал Митрий. Вода бурлила под колёсами, лошади фыркали, но груз шёл на наш берег нескончаемым потоком.

Я же остался пока на этом берегу, наблюдая, как разворачивается главное действо.

У переправы, где стояли плоты, собралась толпа. Первыми через реку отправляли главных виновников торжества – князей Углицкого и Волоцкого.

Я стоял на пригорке, скрестив руки на груди, и смотрел. Картина мне решительно не нравилась.

Князья Шуйский и Бледный сопровождали пленников. Но выглядело это так, словно они едут на прогулку. Да, руки у мятежных князей были связаны, но на этом всё. Никто не толкал их в спину, никто не смотрел на них с той ненавистью, которую они заслужили.

Они стояли на плоту, перекидываясь фразами с победителями. Конечно, не как старые друзья за чаркой, но что-то очень похожее в этом было. Словно всего несколько часов назад здесь не лилась кровь рекой по их вине.

– Тьфу, – сплюнул я, еле сдерживая переполнявшее меня возмущение.

Плот отчалил. Я видел, как Шуйский что-то сказал Углицкому, и тот, хоть и мрачно, но кивнул в ответ.

– «Договорятся, – с горечью подумал я. – Ворон ворону глаз не выклюет. Найдут способ замять, оправдать, сослать в тёплые края… А через год всё по новой».

Мне это сильно не нравилось.

– «Ладно, – решил я. – У меня ещё есть шанс. Мария Борисовна. Только она может поставить точку».

Вскоре настала и наша очередь. Мы загнали остатки имущества на плоты, то, что не уместилось на лошадях. И вернувшись в свой лагерь, я тут же обратился к Семену.

– Сворачиваемся! – приказал я.

– Так сразу? – удивился он. – Люди устали, Дмитрий. Может, отдохнём?

– Отдохнём на том свете, – ответил я, и Семен с укором посмотрел на меня. В этом времени такими вещами не шутили.

– Дмитрий, – тихо сказал Семен. – Сейчас тут праздновать будут. Наши… твои воины, наверняка, тоже хотят принять в этом участие. – Он сделал паузу. – Давай мы завтра начнём сборы. А сегодня дай парням отдохнуть, тем более они это заслужили.

Я нахмурился, но немного подумав признал правоту Семена.

– Ладно, – сказал я. – Пусть разберут орудия, погрузят на телеги и откатят наши трофеи из лагеря. Чтобы…

– Чтобы не разворовали, – закончил за меня Семен.

Я кивнул, и немного подумав сказал.

– Мне в Кремль надо. Ты со мной? – спросил я.

Семен, усмехнувшись, ответил.

– Я всегда с тобой.

– Спасибо, – произнёс я, понимая, что его фраза, это непросто слова.

Через полчаса мы уже были в седлах.

В сторону Москвы мы летели, не жалея лошадей. И всего через два часа башни Кремля показались на горизонте.

Как оказалось, здесь уже знали о нашей победе. Алексей Шуйский, умная голова, отправил гонца сразу же, как только всё закончилось. С этим самым гонцом я столкнулся на крыльце, и узнал его.

Не став тратить время я взбежал по ступеням. И поднявшись к покоям Марии Борисовны я увидел знакомые лица. У дверей стояли мои воины. Те самые, которых я оставил здесь ещё до выступления. Рынды, дискредитировали себя, и теперь их места заняли мои воины из Курмыша.

Я кивнул им, и они молча распахнули передо мной тяжелые двери.

Внутри было светло и как-то… празднично что ли.

Мария Борисовна сидела за столом. Рядом с ней, возвышаясь над служанками, как скала, стоял Богдан. Мой десятник, которого я приставил к ней в качестве личного телохранителя, не отходил от Великой княгини ни на шаг.

Увидев меня, она просияла. Глаза её горели какой-то лихорадочной радостью, щёки раскраснелись.

– Дмитрий! – воскликнула она, даже не дав мне поклониться. – Ты вовремя! Как понимаю, ты лично решил принести мне вести о победе. Да? – Она обернулась к слугам. – Готовьте лошадей! Мы выезжаем на Девичье поле! – Её голос так и звенел от возбуждения. – Нужно поздравить победителей! Пусть открывают подвалы! Грузят бочонки с вином, пивом! Забивайте скот, весь, что есть! Этот день войдет в историю! Эта победа принесла нам спокойствие, и народ должен знать, что их княгиня щедра! Враг мертв! Ох, как гора с плеч.

Я стоял, слушая этот поток восторгов. В какой-то момент наши глаза встретились, и я с серьёзным видом покачал головой.

Она осеклась. Моё молчание и этот жест были слишком красноречивы. Улыбка сползла с её лица, сменившись настороженностью.

– Дмитрий? – спросила она, делая шаг ко мне. – Что ты хочешь сказать? Ты не согласен с моими словами?

– Да, – ответил я. – Братья Рюриковичи живы!

В комнате повисла тишина.

– Я УЖЕ, – выделила голосом она слово, – в курсе. Ну и что? Их армия разбита. Войско рассеяно. Они больше не представляют угрозы.

Мария Борисовна сделал жест рукой и служанки вышли из комнаты.

– Вот именно, они пленены, – возразил я, делая шаг вперёд. – Ты, Мария Борисовна, не можешь этого не понимать. Их нельзя оставлять в живых.

Мария Борисовна посмотрела на Богдана.

– Оставь нас, – коротко бросила она.

Мой десятник поклонился и вышел. Мы остались одни.

Мария Борисовна подошла к окну, постояла там мгновение, глядя на суету во дворе, а потом повернулась ко мне. Её взгляд изменился.

– Как же ты изменился, – произнесла она, разглядывая меня, словно видела впервые. – Помнишь, когда тебя привели ко мне в первый раз? Когда меня травили, и уже все думали, что мне конец? Ты ведь тогда тени своей боялся. – Она горько усмехнулась. – А сейчас… Ты стоишь передо мной и смеешь указывать Великой княгине. – Она села за стол, сложив руки домиком. – Сейчас ты знаешь все мои тайны. Водишь полки в бой. А ведь прошла всего пара лет. – Она посмотрела на меня внимательным взглядом. – Даже интересно, что будет с тобой дальше, если ты уже говоришь о смерти князей так легко, словно речь идёт о забое скота.

Я промолчал, понимая, что в чём-то она права.

– Кстати, – снова сменила она тему. – У тебя очень справные десятники. Что Богдан, который тенью ходит за мной и, кажется, готов перегрызть глотку любому, кто на меня косо посмотрит. Что… – она сделала паузу, словно вспоминая имя. – Семён, который, как я понимаю, стоит у тебя за дверью.

Я наклонил голову, не скрывая удивления. Словно прочитав мои мысли, она улыбнулась.

– Мне доложили, что ты прибыл в Кремль лишь с одним воином, который поднялся с тобой по лестнице. А учитывая, что подле тебя всегда находится твой верный лучник, я сложила два и два.

– Да, Великая княгиня, – признал я. – Ты права. Он прибыл со мной. Ибо он пользуется моим полным доверием.

– Я рада, что у тебя есть такие люди, – серьёзно сказала Мария Борисовна. – Искренне рада. К слову, до меня дошли слухи… говорят, именно Семён принёс нам эту победу. Говорят, это он нашёл брод, о котором никто не знал. Что он сделал для нас сегодня не меньше, чем целые полки.

– Мария Борисовна, – серьёзно посмотрев ей в глаза, начал я, делая шаг ближе к креслу, в котором она сидела. – Углицкий, Волоцкий… Давайте перейдём к этому вопросу. Собственно, из-за них я сейчас не праздную со всеми, а стою здесь.

Я видел, как напряглись её плечи. Она была умной женщиной, пожалуй, самой умной из тех, кого я знал в этом времени.

Мария Борисовна чуть прищурилась.

– Я так понимаю, тебе не хватило крови, которую ты пролил в сражении, Дмитрий? – язвительным тоном спросила она, но было в нём что-то ещё. Мне показалось, что она проверяет меня. И вскоре я убедился в этом.

– Мария Борисовна, это не одно и то же, – возразил я. – Пойми, пока они живы, будет всегда существовать опасность для трона, опасность для твоего сына.

Она молчала, постукивая пальцами по подлокотнику.

– И что ты мне предлагаешь? – наклонив голову, с лёгкой усмешкой спросила она. – Отдать приказ казнить их?

– Да, – ответил я. – Я именно это и предлагаю. Они должны быть мертвы. Это покажет всем сомневающимся, что власть в Московском княжестве управляется твёрдой рукой. Ты уж прости меня за скудность речи, – я сделал небольшую паузу, подбирая слова, чтобы не перегнуть палку, – но бояре, знать, соседние правители… они все должны осознать, что на троне сидит не просто «баба», а Великая княгиня! Мать Государя, чья воля – это закон.

Я замолчал, ожидая вспышки гнева. Но Мария Борисовна смотрела на меня серьёзно, без тени раздражения. В её глазах мелькнуло что-то похожее на… сожаление?

Она тяжело вздохнула и покачала головой.

– Да-а-а… Жаль, что ты женат, Дмитрий. С таким мужем моему трону действительно ничего бы не угрожало.

Сказать, что я удивился, ничего не сказать. Я моргнул, пытаясь осознать услышанное. Это был комплимент? Намёк? Или просто констатация факта, что вокруг неё одни слабаки?

Но не успел я и рта раскрыть, как она продолжила, словно только что ничего не сказала, вернув беседу в деловое русло.

– Дмитрий, я тоже это понимаю. И лучше бы, чтобы на том поле они и погибли. Честно сказать, для меня самой стало неприятной новостью, что Углицкий и Волоцкий живы. Ведь я ясно выразила свои мысли на сей счёт князьям Бледному и Пронскому.

– Да⁈ – искренне удивился я.

Моё удивление было настолько неподдельным, что она вскинула бровь.

– Судя по твоему лицу и интонации, тебя что-то смущает? – спросила Мария Борисовна.

– Именно! – я сделал жест рукой, показывая своё возмущение. – Именно… князь Бледный приказал пленить Углицкого и Волоцкого, хотя ещё там, на поле, я предложил кончать с ними! И знаешь, что он ответил? – Она смотрела на меня с ожиданием. – Сказал, что лить кровь Рюриковичей они не вправе! Что такой грех на душу они не возьмут. И что только ты должна принимать такие решения. Понимаешь? Они просто спихнули ответственность на тебя.

Мария Борисовна откинулась на спинку кресла и прикрыла глаза.

– Видимо, я совершила ошибку… – тихо произнесла она.

– В каком плане? – спросил я.

Она открыла глаза, и в них плескалась усталость.

– Позавчера ко мне прибыл гонец от Марии Ярославны, матери моего покойного мужа, – безрадостно сказала она. – Свекровь требовала… вернее, не так. Она настоятельно просила не предпринимать никаких действий против братьев Ивана. Не лить родную кровь.

Я посмотрел на Марию Борисовну с сомнением.

– А у неё есть такая власть? Требовать?

– Разумеется, нет. Но она моя свекровь, Дмитрий, – ответила Мария. – Её слово имеет вес для многих старых бояр и церковников. Даже митрополит Филипп прислушивается к её словам. И идти против её воли открыто, значит дать повод обвинить меня в неуважении к старшим, к традициям. Видимо, она прислала письма не только мне, но и Бледному…

– Погоди, мы могли всё уладить миром? – прошипел я.

– А как иначе⁈ – вскочила из-за стола Мария Борисовна. Она прошлась по комнате, шурша тяжёлым платьем. – Ты представляешь себе, если бы мы оставили их в покое?

– Я-то как раз и представляю, – с возмущением ответил я. – Но сейчас получается, что тысячи людей умерли напрасно! Андрей и Борис должны умереть!

Она резко остановилась передо мной.

– Когда Шуйский сообщил мне, что есть план, как разбить Углицкого и Волоцкого… как зайти им в тыл и покончить с этим одним ударом… я не сомневалась ни секунды. Я думала, что мы сделаем дело. Что всё будет кончено раз и навсегда.

– А что Шуйский? – перебил я её. – Он был в курсе?

– Ты имеешь в виду про то, что Углицкий и Волоцкий не должны были выжить? – уточнила Великая княгиня. – Я кивнул. – Нет… я ничего не сказала.

– Почему? – вырвалось у меня. Алексей, конечно, не гений интриги, но свой человек.

– Да потому что он тупой! – в сердцах бросила она. – Он не понимает прямых намёков! А такие приказы, Дмитрий, вслух не отдаются, если не хочешь потом отвечать перед Богом и людьми. Однако, князь Бледный не мог не понять меня… – снова она вернулась к тому, с чего начинался этот непростой разговор.

Мне было неприятно осознавать, что мой тесть ведёт свою игру. Получалось, я всеми силами старался сделать так, чтобы он, как минимум, усидел на своём месте, и даже мог бы возвыситься. Но вместо того, чтобы полностью принять сторону Марии Борисовны, он не был полностью верен ей.

– «Гребанный интриган! – подумал я. – Такой же, как и покойный Василий Федорович Шуйский. Паук, оплетающий всё своими нитями!»

Тишина затянулась, и тогда я высказал мысли касательно Алексея.

– Ты ошибаешься на счёт Шуйского. Если бы ты дала ему прямой приказ, он бы, наоборот, его исполнил. И грех бы на душу взял, и ответственность. Он-то как раз предан тебе.

Мария Борисовна ненадолго задумалась.

– Сейчас, – сказала она, – когда ты это говоришь, я, наверное, согласна с тобой. Возможно, я перемудрила. Но в тот момент я поставила на князя Бледного. На его опыт. Я думала, что он бывалый воин, и прекрасно понимает, как делается политика на Руси. Что победитель получает всё, а проигравший платит головой.

Она повернулась ко мне, и на губах её играла горькая усмешка.

– А он, оказывается, решил поиграть в свою политику, прикрываясь благородством. Решил быть чистеньким.

Около минуты мы молчали. Мы оба пришли к одним и тем же мыслям, касательно Бледного, и теперь Мария Борисовна вряд ли приблизит его к себе. К слову, теперь и я не буду безоговорочно ему доверять.

– И что мы будем делать? – спросил я. – Я так понимаю, праздновать уже не хочется?

Я уже понимал, что мы с Марией Борисовной мыслим одинаково. И весь этот разговор мы «окольными путями» узнавали можно ли доверять друг другу.

– А что мы будем делать… – тяжело вздохнула она, расправляя плечи. – Сейчас выезжаем на Девичье поле. К войску. И там… – на сделала паузу, словно взвешивая каждое слово. – И там я отдам приказ казнить Углицкого и Волоцкого. Сделаю то, на что у бравых мужей моего княжества не хватило духу.

Я посмотрел на неё с уважением.

– А как же Мария Ярославна?

– Со свекровью я буду решать сама. Это дела семейные.

– А это будет проблемой? – тут же спросил я.

– Дмитрий, – с холодом произнесла она моё имя, – ты задаёшь слишком много вопросов. Поверь, ты и так пользуешься моим безграничным доверием, но здесь ты лезешь уже не в своё дело.

* * *

Сборы продлились целых три часа. Три проклятых часа мы прождали, пока женщины приведут себя в порядок. Казалось бы, к чему эта суета? Косметики в этом времени толком не было, да и траур Марии Борисовны по усопшему Ивану Васильевичу ещё не закончился, что само по себе диктовало строгость в одежде. Чёрные платки, тёмные летники, отсутствие украшений, всё это должно было ускорить процесс.

Но нет. То ли складки ложились не так, то ли вуаль была недостаточно плотной… не знаю.

– Ну, наконец-то, – выдохнул я, когда на крыльцо вышла Великая княгиня в сопровождении свиты.

Мы выехали, когда солнце уже перевалило за полдень. За нами, поднимая пыль, потянулась вереница телег. Мария Борисовна приказала взять с собой обоз: вино, провизию, шатры. После казни она планировала устроить пир для воинов.

Дорога заняла ещё уйму времени. Сначала час мы выбирались из города, продираясь сквозь узкие улочки и толпы зевак, которые высыпали посмотреть на княгиню. Потом ещё два с половиной часа тащились до самого поля. Обоз тормозил нас неимоверно, но бросить его мы не могли.