Текст книги "Рассвет русского царства. Книга 7 (СИ)"

Автор книги: Ник Тарасов

Соавторы: Тимофей Грехов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 14 страниц)

Вокруг площадки уже собралась толпа. Свободные от караула дружинники, кучкующиеся и делающие ставки, вездесущие мальчишки, облепившие забор, как воробьи. Среди зрителей я заметил Григория, который стоял, скрестив руки на груди, и внимательно наблюдал за приготовлениями.

Рядом с отцом крутились двое пацанов.

Один, Митрий, тот самый смышленый мальчишка, которого я выкупил из холопства под Москвой. Он смотрел на нас, воинов, с благоговением. Григорий говорил, что парень старательный, схватывает все на лету и уже неплохо держится в седле.

А вот второй… Сева. Мой сводный брат, сын Глафиры. Он стоял, небрежно прислонившись к столбу, и всем своим видом показывая скуку.

Я нахмурился, затягивая ремешок шлема. До меня уже доходили слухи, и не раз, что Сева начал задирать нос. «Мой брат – воевода», «мы дворяне», «не чета вам, смердам». Классический «мажор» средневекового разлива. При этом на тренировках он филонил, а тяжелую работу считал ниже своего достоинства. С этим надо было что-то делать, и жестко, пока парень окончательно не испортился.

Но сейчас – бой.

Я вышел в центр круга, поправил щит на левой руке и взмахнул саблей, разминая кисть.

– Ну что, – прозвучал мой голос из-под шлема, – кто первый? Или все сразу?

Ратмир переглянулся с Воиславом, а Глав, по своей привычке, молча скользнул в сторону, заходя мне во фланг. Они не стали отвечать и сразу атаковали.

Ратмир пошел в лоб, как таран.

Его удар саблей сверху был страшен, не успей я защититься… Я принял его на верхнюю кромку щита, чуть присев и сбросив энергию удара в сторону, и тут же крутанулся вокруг своей оси. Металл скрежетнул о металл. Я попытался достать его в открывшийся бок, но Ратмир, опытный воин, успел закрыться своим щитом.

В этот момент справа мелькнула тень. И я уже знал, что это был Глав. Можно сказать, что чувствовал его затылком. Этот бывший разбойник и мой, по моей оценке, пока слабенький шпион двигался совсем не так, как строевой пехотинец. Он не любил честного боя «щит в щит». Ножи… его проклятые ножи доставляли мне массу неудобств.

Недавно он вернулся из Кафы, и моя казна существенно пополнилась. Изделия из чугуна разошлись быстро, про шкуры и говорить нечего. Они всегда были ходовым товаром. Также он привёз девять прелестниц, которых пока разметили на окраине Курмыша. Трактир ещё не был достроен, как и прилегающий к трактиру дом, в котором будет жить «прислуга». Но к этой теме я ещё вернусь.

Едва я успел отшатнуться, как короткий тесак Глава, заменявший ему в этом бою нож, чиркнул по моему набедреннику.

– Ах ты ж гад! – выдохнул я, разрывая дистанцию.

Но отдохнуть мне не дали. Тут же Воислав врубился в меня с левого фланга.

И началась карусель.

Мир сузился до прорези шлема.

Удар! Щит Ратмира врезается в мой с такой силой, что зубы клацнули. Но равновесие удержал и сразу отвечаю ему подсечкой, метя по ногам, но он подпрыгивает, и тут же мне приходится уходить перекатом от коварного выпада Глава, который метил мне под колено.

Я вскочил, разбрасывая грязь сапогами.

Трое на одного – это совсем не кино. И я понимал, что стоять нельзя, только защищаясь не победить. Поэтому я закрутился волчком, постоянно меняя направление, не давая им выстроить единый фронт.

Ратмир снова пошел в атаку, раскручивая саблю для мощного удара. Я шагнул ему навстречу, в самый последний момент нарушая дистанцию. Принял его предплечье на умбон своего щита и с силой толкнул его, одновременно ударив рукоятью своей сабли в его шлем. Звон стоял такой, что, наверное, на другом берегу слышно было. Ратмир пошатнулся, на секунду потеряв ориентацию.

Этого хватило. Я использовал его тело, как заслон от Воислава, и резко развернулся к Главу. Тот не ожидал такой прыти. Он попытался уйти в кувырок, но я достал его плашмя саблей по спине.

– Один! – рявкнул я.

Но радоваться было рано. Воислав, обогнув Ратмира, с диким криком бросился на меня. Он атаковал меня серией быстрых ударов, заставляя уйти в глухую оборону. Щит трещал, принимая град ударов.

Я ждал. Ждал, пока он выдохнется. И когда он на долю секунды замешкался, поднимая руку для очередного удара, я выбросил щит вперед, всей массой тела вкладываясь в удар кромкой ему в грудь.

Воислав охнул, воздух выбило из его легких, и он осел на одно колено.

– Два! – выдохнул я.

Но тут на меня налетел очухавшийся Ратмир.

Следующая минута была адом. Ратмир давил массой, а вернувшийся в строй Глав кружил вокруг, жаля, как оса. Я пропустил ощутимый удар по плечу, кольчуга спружинила, а рука онемела. Получил пинок в бедро. Сам достал Ратмира по шлему, да так, что он мотнул головой.

В конце концов мы остановились сами. Тяжело дыша, покрытые потом, в помятых доспехах.

– Всё… – хрипло сказал я, опуская щит. – Ничья.

Мы стояли, опираясь на колени, пытаясь восстановить дыхание.

– А хорошо ты мне врезал, – сняв шлем, с улыбкой на лице сказал Ратмир. – Будь у тебя не тренировочная сабля, отправился бы на встречу с праотцами.

– Да, вы тоже хороши, – сказал я и повернулся к Главу. – Твои ножи… порой мне хочется засунуть их тебе куда-нибудь в… задницу.

– Господин! – изобразил испуг Глав: – Моей жене нравится моя задница!

Услышав его слова, мы грохнули смеяться.

Григорий подошел ко мне, когда я уже стягивал рукавицы, и услышав шутку тоже рассмеялся.

– Добрый бой, – одобрительно кивнул он, помогая расстегнуть подбородочный ремень шлема. – Все молодцы. – И уже мне. – Живо двигаешься, сын. Не застоялся.

Я снял шлем, с наслаждением подставляя мокрую голову холодному осеннему ветерку.

– Спасибо, отец, – выдохнул я, вытирая лицо рукавом поддоспешника. – Но тяжело. Старею, видать, – пошутил я.

– Скажешь тоже, – усмехнулся он. – Ты на них погляди.

Ратмир сидел на земле, пытаясь отдышаться, Глав растирал ушибленную спину.

Григорий постучал костяшками пальцев по моему нагруднику. Звук вышел, как бы его описать… надежный что-ли.

– Хорошо бы, – задумчиво протянул он, глядя на блестящий в лучах солнца металл, – всех дружинников в такую броню одеть. А то в кольчугах одних… Стрелу держат, а вот клевец или удар копьем хорошим, проминаются.

Я посмотрел на него и покачал головой.

– Ты же понимаешь, отец, что это будет… не просто долго. Это почти невозможно сейчас.

– Почему? – не унимался Григорий. – Чугуна у нас теперь, слава Богу, горы. Вон, у Майко склады ломятся. Переплавляй да куй.

– Чугун хрупок. Если я сделаю кирасу из чугуна, первый же сильный удар молота и она разлетится на осколки, как горшок глиняный. И осколки эти в тело войдут глубже, чем вражеский клинок.

Григорий нахмурился. Он был воином, а не кузнецом, но суть уловил быстро.

– А переделать? – спросил он. – Ты же говорил, можно этот твой чугун в доброе железо обратить.

– Можно, – согласился я, передавая шлем подбежавшему к нам Митрию. – В кричных печах. Выжигать из него лишнее, проковывать… Но ты представь, сколько на это сил уйдет. Чтобы одеть в латы пять сотен человек, мне нужно посадить за работу десятки, а то и сотню кузнецов. И чтобы они колотили день и ночь, год за годом.

Я посмотрел на дымящиеся трубы кузни, где трудилась бригада Артема.

– У нас сейчас каждый мастер на счету. Пушки, станки, инструменты… Если я брошу их на доспехи, всё остальное встанет.

– Да я ж понимаю, – вздохнул Григорий, хлопнув меня по плечу. – Просто, мысли вслух. Уж больно хочется своих ребят сберечь.

Я посмотрел на Ратмира, Глава и Воислава… У них-то как раз были добрые доспехи, но когда мы ковали их, у меня было в разы больше времени, чем сейчас.

Но я понимал логику в словах Григория. И немного поостыв после боя и переведя дух, я вновь погрузился в размышления.

Конечно, он был прав. Стальной нагрудник спасет жизнь там, где кольчуга промнется вместе с ребрами.

Но как? Как получить качественную сталь в таких объемах?

Кричный передел – это долго, муторно и качество плавает от крицы к крице. А вот тигельная плавка…И в принципе, это было возможно.

Сталь, полученная таким способом, это совсем другой уровень. Это, по сути, тот самый булат, о котором слагают легенды. Однородная, без шлаковых включений, с точно заданным содержанием углерода. Из такой стали можно делать вещи, которые перевернут военное дело и ремесло этого века.

Но дьявол, как всегда, крылся в деталях. И детали эти были огнеупорными.

Тигли. Вот главное узкое место.

В моем времени их делали из высококачественного графита или специальной керамики. Здесь же мне придется лепить их из шамота – обожженной глины, смешанной с сырой. Или искать графит, что в данных условиях задача почти невыполнимая.

Эти горшки имеют свой предел. Термостойкость и механическая прочность у них не бесконечны. Я не мог просто отлить огромный чан и расплавить в нем пуд железа за раз.

Физику не обманешь. При увеличении размеров тигля резко возрастают термические напряжения. Стенки прогреваются неравномерно. Снаружи, в горне, температура подскочит до тысячи двухсот, а то и до тысячи шестисот градусов, если поддув хороший дать. А внутри, в центре шихты, металл еще холодный.

Толстые стенки? Они хуже проводят тепло. Пока тепло дойдет до центра, наружная сторона перегреется и начнет плыть. Сделаешь стенки тонкими, и они просто треснут от перепада температур или не выдержат веса расплава. Хрусть, и драгоценная сталь утечет в золу, смешавшись с топливом.

Я представил себе этот процесс. Десятки небольших горшков, каждый как хрустальная ваза, требующая бережного обращения.

А пушки?

Мысль о стальных пушках заставила меня поморщиться. Чтобы отлить ствол, нужно много металла. Очень много. Мне придется строить не одну печь, а батарею. И выливать металл из десятков тиглей одновременно, чтобы не было слоистости при застывании. Это адская логистика. Ошибка… и отливка испорчена.

И самое паршивое, сверление.

Чугун сверлить тяжело, но можно. Он хрупок, крошится мелкой стружкой. А вязкая, прочная сталь? Мое нынешнее сверло посадит жало на первом же сантиметре. Да и станок будет стонать и вибрировать так, что развалится.

Получалось, если лить стальные пушки, то придется возвращаться к тому, от чего я с таким трудом ушел, а именно к литью с готовым каналом. Опять этот чертов стержень, опять центровка, опять риск газовых раковин…

Замкнутый круг. Чтобы обрабатывать сталь, нужен стальной инструмент. А чтобы сделать инструмент, нужна сталь.

Я тяжело вздохнул, проводя ладонью по лицу. Однако строить печь в любом случае придется.

Даже если я пока не смогу одеть армию в стальные кирасы и вооружить стальными пушками, преимущества тигельной стали были неоспоримы в другом.

Инструмент. Сверла! Мне нужны были нормальные, твердые сверла для моего станка, чтобы они грызли чугун как масло, а не тупились через час работы. Резцы для токарных станков, которые я обязательно построю. Метчики и плашки для нарезки резьбы, болт и гайка станут основой моей будущей промышленности.

Подшипники. Оси для телег и лафетов, которые не будут ломаться на ухабах. Подковы, которые не стираются за месяц. Боевые топоры, которые рубят вражеские шлемы и не сминаются. Ножи, пилы… Да много чего еще! Качественный инструмент, это половина успеха в любом производстве.

И еще одна мысль, дерзкая и опасная, не давала мне покоя. Она сидела в углу сознания, как заноза.

Ружья.

Не эти примитивные «ручницы» или гаковницы, к которым надо подносить тлеющий фитиль, рискуя обжечься или промахнуться. А нормальное, индивидуальное огнестрельное оружие. С замком.

Кремневый замок.

Я закрыл глаза, вызывая в памяти картинку. По сути, принцип работы там был до смешного прост. Такой же, как у обычной бензиновой зажигалки, которые массово выпускались в мое время.

Что там нужно? Кремень, зажатый в курке. Стальное огниво, о которое этот кремень ударяется, высекая сноп искр. И полка с затравочным порохом, на которую эти искры падают.

Кремень есть. Пружины научимся делать из хорошей стали. Закаленное огниво, с тигельной сталью – это не проблема. Остальное… механика. Курок взводится, пружина сжимается, спуск нажимается… БАХ! Никаких фитилей, никакой зависимости от сырости (если полку прикрыть крышкой), и главное – можно стрелять навскидку.

Пять сотен стрелков с мушкетами, бьющими на сто шагов прицельно… Да ни одна татарская конница не дойдет до строя.

Но опять же – нужны пружины. Хорошие, упругие, надежные пружины. А для них нужна качественная, однородная сталь. Круг замкнулся на тигельной печи.

– Мечты, мечты, – прошептал я, возвращаясь в реальность. – Сначала печь, Дмитрий. Сначала горшки из глины. А потом уже мушкеты и мировое господство.

– «БУГАГА!» – почувствовал я себя злодеем. Что-то я и правда размечтался, стоя посреди двора как истукан.

В этот момент желудок предательски заурчал, напоминая, что войной и прогрессорством сыт не будешь, а обед – дело святое и, в отличие от тигельной плавки, вполне осуществимое прямо сейчас.

Я посмотрел на Григория, который все еще стоял неподалеку, обсуждая что-то с Ратмиром и поглядывая на меня с легким недоумением. Видимо, мой отсутствующий взгляд и шевеление губами выглядели со стороны странновато.

– Отец! – окликнул я его, махнув рукой. – Пошли в дом. Там Нува мясо в горшочках запекла с овощами.

Глава 20

Обед выдался на славу. Еда, запеченная в горшочках, получалась особенно вкусно, и все знали, как я её люблю.

Мы с Григорием сидели за столом, не спеша работая ложками. Вокруг суетилась Нува, подливая холодный квас, а Алёна уже ушла к себе, забрав Анфису на дневной сон.

Когда с основным блюдом было покончено и перед нами появились кружки с горячим травяным взваром, разговор сам собой свернул на дела семейные.

– Как там младшие? – спросил я, откидываясь на спинку лавки и чувствуя приятную тяжесть в желудке. – Давно я их толком не видел, все беготня эта… – решил я зайти издалека.

Григорий дунул на горячий взвар, отхлебнул осторожно и утер усы. Взгляд его потеплел, но тут же мелькнула в нем какая-то сложная искра: смесь гордости и озадаченности.

– Растут, – ответил он степенно. – Ива так вообще вытянулась за этот год. Ей ведь десятый годок пошел, а на вид все двенадцать, а то и тринадцать дашь.

Я кивнул. Питание у нас было, слава Богу, хорошее, не чета тому, что мне приходилось в их возрасте есть. Да и тренировки, которые Григорий им устраивал, даром не проходили.

– На тренировках старается? – поинтересовался я.

– Не то слово, – оживился отец. – Девка, огонь. Я, признаться, поначалу сомневался стоит ли её так нагружать, все ж таки женское естество… Но она меня, старого дурака, посрамила. С луком управляется, любо-дорого глядеть.

Григорий поставил кружку на стол и даже подался вперед.

– Ты представь, Дмитрий. Лук у неё, конечно, детский, облегченный, кости-то ещё не окрепли до конца. Но она с пятидесяти шагов в мишень кладет и не мажет! Пятьдесят шагов, Дмитрий! Для девчонки её лет это… – он покачал головой, не находя слов. – Семен с Лёвой её всем нашим отрокам в пример ставят. Мол, смотрите, олухи, как девка стреляет, учитесь!

– А сабля? – спросил я, хотя ответ предугадывал.

– Сабля – нет, – отрезал Григорий. – Не женское это оружие. Силы в кисти не хватает, да и замах не тот. Пробовали мы с копьем… Ну, тут успехи поскромнее, чем с луком, но кое-что получается. Главное, характер есть. Упертая она. Если что не выходит, будет до ночи стоять, пока не добьется своего.

Но тут лицо Григория омрачилось. Он снова взял кружку, покрутил её в широких ладонях, словно ища там ответы на сложные вопросы.

– А вот с Севой… – вздохнул он тяжело. – С Севой беда, Дмитрий.

– Что с ним? Ленится?

– Если бы только ленится, – поморщился Григорий. – Характер у него… не боевой. Совсем. Вроде и старается иногда, глядя на сестру, но толку чуть. Рука слабая, удара нет. А главное, стержня в нем не чувствую. – Григорий замолчал, подбирая слова. – Понимаешь, когда он в учебный бой со сверстниками выходит… он боится. Не боли боится, нет. Он боится ударить первым. Рука дрожит, глаза бегают. Ждет, пока его ударят, а сам только закрывается. Нет в нем злости здоровой, нет запала. Мямля он, прости Господи.

Григорий с досадой стукнул кулаком по столу.

– Я уж и так, и эдак бился. Не выходит из него дружинника. Не та порода. Смотрю я на него и думаю: угробят парня в первой же битве. Заколют, как куренка, он и пикнуть не успеет.

Я молчал, обдумывая услышанное. Четырнадцать лет парню. Возраст такой, что уже видно, кто есть кто.

– И что ты предлагаешь делать? – спросил я. – К какому делу его приставить, если меч из рук валится?

– Не знаю, – честно признался Григорий. – Думал я, гадал… Может, отдать его, как и тебя когда-то, к Артему в кузню? Либо к Доброславу в ученики. Силенки-то у него маловато, но, может, молотом махать привыкнет, мясо нарастет? Ремесло всегда прокормит.

Я покачал головой.

– В кузнецы? Ты это серьезно?

– А что? – буркнул Григорий. – Работы боится? Привыкнет.

– Дело не в работе, отец. Сева теперь не просто сын вдовы. Он брат боярина. Сводный, но брат. Представь, как на это люди посмотрят? Скажут, Строганов своего брата в черное тело загнал, с мужиками у горна поставил. Да и сам Сева… он ведь уже привык, что он «благородный». Для него это как ссылка будет. Озлобится парень.

Григорий насупился.

– Ну, тогда я не знаю. Писарем к Майко? Так он грамоту со скрипом учит. В торговлю? Так там хватка нужна, а он тетеря…

Я сделал глоток остывающего взвара.

– Слушай, отец. Я понимаю, что ему уже четырнадцать. Но как ты помнишь, я тоже не с пеленок с саблей родился. И за ум взялся как раз в его годы. Может, перерастет?

Григорий посмотрел на меня своим тяжелым взглядом.

– Не сравнивай, – отрезал он. – У тебя порода другая. Ты хоть и дурью маялся по молодости, но я всегда знал, в тебе сила есть.

Я мысленно хмыкнул.

– «Ага, я-то помню, как ты на меня внимания не обращал, пока я „попаданцем“ не стал».

Но вслух этого, разумеется, я говорить не стал. Зачем прошлое ворошить?

– Ладно, – сказал я, отставляя кружку. – Давай-ка посмотрим на это с другой стороны.

Я подался вперед, опираясь локтями о стол.

– У нас сейчас в дружине сколько людей?

– Почитай, пять сотен наберется, – мгновенно ответил Григорий.

– Четыре с половиной сотни всадников, – уточнил я. – И еще полсотни лучников пеших. Это сила. Но этого мало.

Григорий вопросительно поднял бровь.

– Я планирую по зиме, перед Юрьевым днем, набрать еще людей, – продолжил я. – Шестьдесят крепких мужиков. Не на коней, нет. Для обслуживания артиллерии.

– Мужиков? – удивился Григорий. – Смердов от сохи?

– Да, – кивнул я. – Выберу среди них тех, кто потолковее, посмышленее. Назначим командирами орудий, будем их обучать стрелять из «Рысей».

Григорий скептически хмыкнул.

– А почему не из дружины взять? У нас же есть опытные воины. Зачем тебе необученные лапотники?

– Потому что, отец, – терпеливо объяснил я, – мужика, который с детства за сохой ходил, мне будет в сто крат сложнее обучить в седле держаться, из арбалета на скаку бить и саблей махать. На это годы уходят. А вот научить его последовательности действий при пушке: прочистить банником, засыпать заряд, вкатить ядро, прицелиться, поднести фитиль… На это мне пары месяцев хватит.

– Ладно, – согласился Григорий, почесав бороду. – Раз хочешь, делай. Твои идеи, как все уже заметили, всегда на пользу делу идут. Мыслей у тебя странных много, но результат есть.

Он помолчал, а потом вернулся к прежней теме.

– Так что ты хотел насчет Севы предложить? При чем тут пушкари?

Я улыбнулся, глядя на непонимающее лицо отца.

– А ты не понял?

Григорий отрицательно покачал головой.

– Пушкарскому делу его учить, – сказал я весомо. – Сделать его офицером артиллерии.

– Его? – глаза Григория округлились. – К пушкам? Этого… мямлю?

– Ну а почему бы и нет? – пожал я плечами. – Силы там богатырской не надо, если ты прицелом занимаешься, а не лафет таскаешь. Там голова нужна, аккуратность и дисциплина. Врага в лицо рубить не придется, кровь кишками наматывать, тоже. Стой себе в тылу, командуй расчетом, наводи орудие, – конечно я так не думал, но таким образом я видел выход для Севы.

– Пушкарь… – с сомнением протянул Григорий.

– И заметь, – добавил я, надавливая на больное место, – это все ж таки военное дело. Почетное. «Пушкарь», звучит? Звучит. Это тебе не молотом стучать. Так что и статус его не пострадает, и при деле будет, и в безопасности относительной.

Григорий задумался.

– Ну… это все лучше, чем из воинского сословия в кузнецы идти, тут ты прав. И перед людьми не стыдно будет…

Я усмехнулся.

– Да плевать мне на людей, – так же резко, как любил говорить он сам, ответил я.

Григорий удивленно посмотрел на меня, а потом рассмеялся, узнавая свои же слова.

– Ну а что ты теряешь? – подытожил я. – Пусть занимается пока с дружиной, общую подготовку проходит. А через пару месяцев, когда у нас первый порох появится, – а он появится, или я шкуру с Майко спущу! – тогда и вернемся к этому вопросу. Возьму его под свое крыло, покажу, что к чему. Глядишь и понравится парню дым да гром.

– Ладно, – согласился Григорий, и я увидел, как с его плеч свалился груз. – Может, и выйдет толк из твоей затеи. С порохом-то оно все интереснее, чем палкой махать. Да и Глафира пилить перестанет, что сына не пристроил.

– Ну, вот и отлично, – я допил остывший взвар. – Я так думаю, – продолжил я, развивая мысль, – по зиме, когда начнут спадать холода, и у нас будет уже свой порох в достатке, надо начать обучение. Пробные стрельбы устроить. И заодно для дружины. Чтобы кони к грохоту привыкли, чтобы люди не шарахались.

Григорий посерьезнел.

– Ты думаешь, все-таки Мария Борисовна пойдёт на Новгород? Не отступится?

– Да, – твердо ответил я. – Иначе её просто не поймут. Ни бояре, ни народ. Ей нужна победа. Громкая, быстрая, убедительная. Чтобы увеличить свой вес, чтобы показать всем, и друзьям, и врагам, что вдова Ивана Васильевича держит власть крепко. Новгород – ключ к этому, и мы поможем ей этот ключ получить.

* * *

Первый снег в этом году лег рано. Он еще не слежался, был рыхлым и обманчиво мягким, скрывая под собой коварные, подмерзшие колдобины. Идти было тяжело, ноги то и дело проваливались по щиколотку, а то и глубже, но воздух… Воздух был таким чистым, что хотелось пить его глотками.

Я поправил перевязь с колчаном и оглянулся.

После разговора с Григорием я решил сам последить за успехами Ивы. И сейчас следом за мной, стараясь ступать след в след, шла Ива. Как уже упоминал Григорий, ей было всего десять, но в своем коротком полушубке, подпоясанном кушаком, и с легким луком за спиной она выглядела, как настоящий маленький воин. Щёки её горели от мороза и предвкушения, а глаза… в глазах читалась решимость, какой позавидовал бы иной взрослый мужик.

Замыкал наше шествие Лёва. Он шел, по-хозяйски оглядывая лес, словно был не на охоте, а у себя в кладовой.

К слову, именно он и подал эту идею.

– Дмитрий, – сказал он мне пару дней назад, глядя, как Ива всаживает очередную стрелу в соломенное чучело на заднем дворе. – Девка справная растет. Рука у неё твердая, но… – сделал он паузу. – Солома сдачи не дает и не убегает.

– И что ты предлагаешь? – спросил я тогда.

– Пора ей кровь увидеть, – спокойно, без тени жестокости ответил Лёва. – Не на войне пока, упаси Бог. На охоте. Пусть поймет, каково это живое существо жизни лишить. Сам понимаешь, по мишени бить одно, а по живому – совсем другое. Рука дрогнуть может. А если на охоте привыкнет, то потом, если нужда заставит в человека стрелять… проще будет.

Звучало это цинично, особенно для человека из моего времени. Но здесь, как я уже сотни раз говорил… это была суровая правда жизни. Ива росла амазонкой. Иголку с ниткой она в руки брала только под строгим надзором матери, Глафиры, да и то, сидела за вышивкой с таким лицом, будто её пытали. Зато стоило ей дорваться до лука или лошади, ребенка было не узнать.

Конечно, по хозяйству она помогала, воды натаскать, печь растопить, за младшими присмотреть, тут Глафира спуску не давала. Но душа её рвалась к другому.

Мы вышли к небольшому лесному околку, густо поросшему ивняком и молодым осинником. Снег здесь был истоптан.

Лёва присел на корточки, снял рукавицу и потрогал след.

– Заяц, – констатировал он шепотом. – След свежий. И судя по всему, беляк, крупный.

Действительно, цепочка следов вела прямиком в заросли. Мы обошли околок кругом, внимательно глядя под ноги. Выходных следов не было.

– Там он, косой, – усмехнулся Лёва, поднимаясь. – Сидит, греется.

Он жестами показал мне куда идти. По его плану мы с ним должны были встать на просеке, перекрывая возможные пути отхода, если заяц решит рвануть в открытое поле. А Иве предстояло самое сложное: пойти по следу внутрь, спугнуть зверя и, если повезет, добыть.

– Не торопись, глаза разуй, – напутствовал её Лёва, проверяя тетиву на её луке. – Он сейчас под кустом сидит, белый на белом. Только глаза да кончики ушей черные. Увидишь – бей.

Ива кивнула и, сняв лук с плеча, бесшумно скользнула в кустарник.

Мы с Лёвой разошлись метров на тридцать, замерев. Тишина стояла такая, что было слышно, как где-то далеко стучит дятел, да изредка потрескивают деревья от мороза.

Минуты тянулись медленно. Я вглядывался в сплетение веток, ожидая движения.

Вдруг сугроб под одним из кустов «взорвался». Белый комок вылетел из укрытия, взметнув снежную пыль, и огромными прыжками помчался прочь от Ивы, прямо на нас, но чуть левее, к спасительному лесу.

Тенькнула тетива.

Стрела вонзилась в снег позади зайца, взбив белый фонтанчик. Мимо.

Заяц, почуяв опасность, заложил крутой вираж и прибавил ходу.

Лёва, стоявший чуть поодаль, уже начал поднимать свой мощный боевой лук. Я видел, как он плавно, одним движением накладывает стрелу. Он не хотел упускать добычу.

Но тут свистнуло снова.

Вторая стрела Ивы, пущенная почти навскидку, вдогонку, нашла цель.

Заяц закувыркался в снегу, жалобно заверещал. Стрела пробила ему заднее бедро, пригвоздив лапу, но не убив. Зверь бился, пытаясь вырваться, оглашая лес пронзительным, почти человеческим криком.

Я дернулся было вперед, выхватывая нож, чтобы прекратить эти мучения.

– Стой! – раздался голос Лёвы.

Он перехватил меня за рукав.

– Пусть сама, – жестко сказал он. – Это её добыча и её урок.

Из кустов, запыхавшаяся, с горящими глазами, выбежала Ива. Увидев подранка, она замерла. Радость от попадания сменилась растерянностью. Крик зайца резал уши.

Тем временем Лёва подошел к ней. Достал из ножен свой поясной нож и протянул ей его рукоятью вперед.

– Прерви его страдания, – сказал он ровно, глядя ей прямо в глаза. – Ты его ранила, ты и должна закончить. Не дело зверю мучиться.

Ива перевела взгляд с Лёвы на меня. В её глазах плескался страх. Одно дело пустить стрелу с расстояния, и совсем другое подойти вплотную и отнять жизнь своей рукой.

Я молчал. Лёва был прав. Если она хочет идти по этому пути, она должна перешагнуть через это сейчас.

Она судорожно вздохнула, кивнула сама себе и взяла нож. Было видно, что рука её чуть дрожит.

– Куда бить? – спросил она.

Лёва показал пальцем на затылок зверя, чуть ниже ушей.

– Сюда. Резко. Не бойся, он не укусит.

Ива подошла к бьющемуся зайцу. Зажмурилась на мгновение, потом широко открыла глаза, в которых не осталось ничего детского, и ударила.

Визг оборвался. Тушка дернулась последний раз и обмякла, распластавшись на красном от крови снегу.

Ива выпрямилась, глядя на окровавленный нож в своей руке.

– Молодец, – серьезно сказал Лёва, забирая у неё оружие и вытирая лезвие снегом. – Чисто сработала. С почином тебя, охотница.

Он повернулся ко мне и, понизив голос так, чтобы Ива не слышала, пробормотал.

– Вот не завидую я тебе, Дмитрий. Девка, кремень. Она же скоро и в дружину к тебе проситься начнет. Что ж ты тогда делать будешь?

Я посмотрел на сестру. Она быстро отошла от первого шока и теперь с деловитым видом, подражая взрослым охотникам, осматривала добычу, прикидывая вес.

– Поживем, увидим, – уклончиво ответил я. – Пока пусть учится.

* * *

Вечером наш терем гудел, как растревоженный улей, только тревога эта была радостной.

Мы собрались большой семьей. Здесь были все свои. Григорий сидел во главе стола, широкий, довольный; рядом хлопотала раскрасневшаяся Глафира.

Все уже успели побывать в бане, смыв с себя пот и усталость дня. Лица распаренные, чистые, одежда свежая. Запах березовых веников смешивался с ароматами печеного мяса и пирогов.

Дети носились где-то под лавками и вокруг печи. Мой родной брат, малой Иван, уже пытался говорить целыми предложениями и возился с Анфисой. Они строили какую-то башню из чурбачков. Тут же крутился Кирилл, сын Лёвы и Авдотьи, маленький крепыш.

Авдотью я посадил рядом с Алёной. Они о чем-то щебетали, то и дело посматривая на играющих детей.

Но главной героиней вечера была, конечно, Ива.

Она сидела, гордо выпрямив спину, и с нескрываемым удовольствием слушала похвалы.

– Ну, какова! – гудел Григорий, поднимая кубок. – С двух стрел! На бегу! В десять лет! Я в её годы только курам хвосты крутил, а она уже добытчица!

– Да ладно тебе, – смущенно, но довольно улыбалась Ива, теребя край рубахи. – Лёва помог. Если бы не он…

– Лёва тут ни при чем, – вставил свое слово мой друг, отламывая кусок хлеба. – Стреляла ты. И духу хватило дело до конца довести. Это главное.

Сева сидел чуть поодаль, ковыряя вилкой в тарелке. Он пытался улыбаться, но в глазах читалась откровенная зависть. Ему на охоте пока похвастать было нечем, да он особо и не рвался.

– Дмитрий, – обратилась ко мне Глафира, подкладывая пирог с капустой. – Ты смотри, не загоняй девку. Ей же еще рожать потом, хозяйство вести. А вы из неё воина делаете.

Я усмехнулся, глядя на Глафиру.

– Одно другому не мешает. Сама посмотри, как у неё глаза горят. Разве можно такой огонь гасить?

Время шло к ночи, но расходиться никто не собирался. Разговоры текли лениво: о видах на урожай будущего года, о новой партии чугуна, о том, что зима обещает быть снежной.

Идиллию нарушил громкий стук в дубовую дверь. И разговоры стихли, ведь в такое время гости просто так не ходят.

– Кого там нелегкая принесла? – проворчал Григорий, поднимаясь.

– Сиди, отец, я сам, – остановил я его.

Я вышел в сени, откинул тяжелый засов. На пороге, запорошенный снегом, стоял гонец. Я узнал ливрею, цвета князя Бледного, отца Алёны.

– Срочное послание воеводе Строганову от князя Андрея Федоровича! – отчеканил гонец, доставая из-за пазухи пакет, запечатанный сургучом.

Я принял письмо, кивнул слугам, чтобы накормили и обогрели посыльного, и вернулся в горницу.

– Что там, Дима? – встревоженно спросила Алёна, увидев печать своего отца. – Случилось что? С матушкой? С отцом?

В комнате повисла тишина. Все смотрели на меня.