Текст книги "Рассвет русского царства. Книга 7 (СИ)"

Автор книги: Ник Тарасов

Соавторы: Тимофей Грехов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 14 страниц)

«И Алёне муж достался… – мелькнула горькая мысль, – не чета некоторым. За что всё самое лучшее досталось этой девчонке просто так?»

Мария тряхнула головой, отгоняя дурные мысли. Она была Великой княгиней, а не базарной торговкой, чтобы завидовать чужому счастью.

– Как насчёт того, чтобы общаться без чинов? – вдруг предложила она, и сама удивилась своему порыву. Ей отчаянно хотелось простого человеческого разговора, без поклонов и лести.

Анна Тимофеевна и Алёна растерянно переглянулись.

– Мы только «за», матушка, – осторожно начала Анна, – тем более, мы раньше так с тобой и общались… до всего этого.

– Аня, я не про тебя, – мягко улыбнулась Мария. – Я больше для княжны Бледной спрашиваю.

Алёна зарделась и снова поклонилась, но уже не так официально.

– С радостью приму твоё предложение… Мария Борисовна.

– Тогда обращайся ко мне просто Мария, – кивнула Великая княгиня.

– А ты ко мне… Алёна.

– Ну, вот и славно, – Мария Борисовна почувствовала облегчение. – Как насчёт того, чтобы прогуляться? Погода дивная сегодня, грех в палатах сидеть.

– С превеликим удовольствием, – в один голос ответили женщины.

Они неспешно направились в сторону небольшого садика, скрытого за стенами теремов. Там, в тени, стояла уютная резная беседка. Мария Борисовна сделала едва заметный жест рукой, и к ней тут же подскочил расторопный слуга.

– Принеси нам сбитня, горячего, на меду, – велела она. – И сладостей каких-нибудь. Пряников печатных, пастилы, орехов в сахаре. Живо!

Слуга поклонился так низко, что чуть носом землю не вспахал, и умчался выполнять приказ.

Когда женщины расселись в беседке на мягких лавках, устланных коврами, Мария Борисовна снова посмотрела на Алёну.

– Рассказывайте, – начала Мария, беря инициативу в свои руки. – Зачем Алексей и Дмитрий в Кремль приехали?

Анна Тимофеевна тяжело вздохнула, поправляя платок.

– Ох, Маша… Алексей, понятное дело, к дьякам пошёл. Ему сейчас нужно опись составлять того, что с Девичьего поля привезли. Трофеи, имущество конфискованное…

Мария Борисовна прищурилась.

– Трофеи говоришь? – с холодком переспросила она. – Много ли там тех трофеев осталось? Учитывая, что твой сын, Аня, всё проспал и, уж прости за прямоту, пропил. Если бы не Строганов, так растащили бы всё. К слову, потом напомните, что я хотела у Дмитрия Григорьевича узнать, что он решил по поводу пленных.

Анна Тимофеевна опустила глаза. Ей было стыдно за сына, и крыть было нечем.

– Знаю, Маша, знаю… – тихо ответила она. – Он кается. Сам себя поедом ест. Виноват он, кругом виноват. Но он старается, правда старается.

Мария Борисовна не стала добивать подругу. Она видела, что Анне и так несладко приходится.

– Ладно, – смягчилась она. – С Алексеем мы потом поговорим. Ты мне лучше вот что скажи…

Она повернулась к Алёне и в её взгляде снова промелькнул тот самый интерес, смешанный с затаенной завистью.

– А Строганов? Мы вчера с ним разговаривали и, казалось, все вопросы решили. Чего он вдруг к митрополиту помчался?

Алёна и Анна Тимофеевна многозначительно переглянулись. В воздухе повисло напряжение.

– Ну? – поторопила Мария Борисовна. – Не томите. Что случилось?

Анна Тимофеевна качнула головой и посмотрела на племянницу.

– Смотри сама, Алёна, – сказала она. – Это твой секрет, твоя ноша. О которой, впрочем, скоро вся Москва знать будет. Если хочешь, рассказывай… не хочешь, молчи.

Мария Борисовна подалась вперёд. Любопытство жгло её изнутри.

– У моего мужа… – начала Алёна. – У Дмитрия есть внебрачная дочь, – выпалила Алёна.

Мария Борисовна замерла, не донеся поднесённую было руку к лицу.

– ДООООЧЬ? – воскликнула Мария Борисовна. Она смотрела на женщин, и в её глазах читалась смесь недоумения и какого-то нервного веселья. Словно ей рассказали анекдот, смысл которого доходит не сразу. – Кха-ха… – закашлялась она, прикрыв рот ладонью, и посмотрела на Анну Тимофеевну, словно ища подтверждения, что ослышалась.

– Это что, шутка такая? Строганов? Но как? – всё ещё не веря услышанному спросила Мария Борисовна.

– Это правда, – тяжело вздохнув, ответила Алёна. – Вчера он мне сам об этом сообщил.

– Значит, правда… – прошептала Мария Борисовна.

У неё в голове никак не вязался образ Строганова, с образом гуляки, плодящего бастардов. Но, взглянув на лица своих собеседниц, она видела, что те не лгут. Да и тем более какой в этом смысл…

– Его дочь живёт у нас, – тихо добавила Анна Тимофеевна. – На втором этаже, в детской.

Мария Борисовна покачала головой.

– Вот уж воистину, пути Господни неисповедимы… – пробормотала она. – Строганов… Просто поверить не могу своим ушам.

Анна Тимофеевна внимательно посмотрела на Великую княгиню, слегка наклонив голову. В её взгляде проскользнуло что-то материнское, но направленное не на Марию, а в защиту своей племянницы.

– А что тебя так смущает, матушка? – спросил она с лёгкой хитрецой. – Он мужчина видный, воин славный, хозяйственный…

– Да нет, я ничего такого не имела в виду, – быстро, может быть, даже слишком быстро ответила она. – Просто… не ожидала услышать такие новости именно о нём. – Она сделала паузу, обдумывая услышанное. – И что он хочет от митрополита? Зачем к Филиппу-то помчался? Грехи замаливать?

Алёна подняла голову.

– Он хочет узаконить её, – сказала она. – Хочет дать ей своё имя. Чтобы она была не подкрапивница, а боярская дочь.

Мария Борисовна ненадолго замолчала, переваривая информацию.

– Да уж… – протянула она. – Характер у него, конечно… кремень. Другой бы спрятал, денег дал, да с глаз долой отправил.

Она посмотрела на молодую жену Дмитрия.

– Ну а ты? Как ты на это вообще смотришь? – спросила Мария Борисовна. – Не проще было бы отдать девку в монастырь, на воспитание? Или в деревню дальнюю? Зачем тебе этот крест?

– Дмитрий на это никогда не пойдёт, – покачала головой Алёна. – Он упёртый. Да и я, если честно… не смогу так. Дима вчера правильно сказал. Дети не должны отвечать за грехи родителей. Девочка ни в чём не виновата. Она просто есть.

Алёна выдержала паузу, а потом добавила тише.

– Тем более, если там разобраться, то и родители её были… жертвами обстоятельств. Ни в чем не виноваты по большому счёту. И мне кажется правильным закончить этот порочный круг богоугодным делом.

– А с этого момента поподробнее, – Мария Борисовна подалась вперёд, чуя, что за простой историей блуда скрывается что-то большее. – Кто мать?

Алёна тяжело вздохнула. Видно было, что ворошить это ей неприятно, но скрывать от Великой княгини смысла не было.

– Её звали Марьяна… Она и её муж, Ванька Кожемякин, были из простых. Они задохнулись в порубе, во время пожара в Кремле.

Мария Борисовна нахмурилась. Пожар в порубе… Тот самый, который устроили, чтобы вытащить Глеба.

– А как они там оказались? – спросила она.

– Они служили Ряполовским, – ответила Алёна. – Были при них. Когда Ратибора и Любаву схватили, их тоже забрали.

При упоминании фамилии «Ряполовские» внутри у Марии всё похолодело. Она резко всмотрелась в лица Анны и Алёны. Знают ли они? Догадываются ли, какую роль сыграл Глеб Ряполовский в её судьбе? Знают ли, почему на самом деле умер Иван Васильевич?

Но на лицах женщин было лишь сочувствие к сироте. Никакого подозрения или усмешки… они не знали её тайны.

Мария Борисовна незаметно выдохнула.

– Ясно, – сказала она ровным голосом, мастерски скрывая облегчение. – Что ничего не ясно. Ладно, давайте закроем эту тему.

В этот момент, словно по заказу, появились слуги. Они внесли подносы с дымящимися кружками, кувшины с горячим, пряным сбитнем. Запах мёда, гвоздики и трав наполнил беседку, разгоняя тяжёлые мысли. На блюдах горками лежали печатные пряники, орехи в сахаре, пастила.

Разговор, как это бывает у женщин, плавно перетёк в другое русло. И напряжение спало.

– Расскажи, Алёна, – попросила Мария Борисовна, делая глоток горячего напитка. – Как тебе там, в Курмыше? Не страшно? Всё-таки граница, татары рядом.

Алёна, поначалу скованная, постепенно расслабилась. Сбитень согревал, а интерес Великой княгини казался искренним.

– Страшно бывает, – призналась она. – Но Дмитрий… с ним спокойно. Он такую крепость отстроил, что никакой татарин не страшен.

И она начала рассказывать. О своём бытье, о том, что Дмитрий не запирает её в тереме, что она вольна гулять по городу, когда захочет.

– Я ведь лошадей люблю, – с улыбкой говорила Алёна, и глаза её засияли. – Дмитрий мне разрешает верхом ездить. Аргамака подарил! Мы часто выезжаем в поля, за ворота. Ветер в лицо, простор… Никто не косится, не шепчется. Там всё проще, свободнее, чем… – сделала она паузу. – Даже в Нижнем Новгороде было не так.

Мария Борисовна слушала и чувствовала, как внутри снова поднимает голову та самая зависть. Только теперь она была острее.

Почти всю свою сознательную жизнь она, Мария Тверская, а потом Московская, прожила в четырёх стенах. Из золотой клетки в Твери, в золотую клетку Кремля.

Невольно Мария Борисовна снова вспомнила о Глебе. Ведь именно этого она искала в его объятиях: глотка свежего воздуха, побега из душной клетки. Но Глеб оказался предателем и слабаком. (Мария Борисовна не могла понять, что боль способна развязать любые языки. И единственный шанс не проболтаться – это умереть. Ну или быть спасенным. Мария Борисовна… ей никогда не причиняли такой боли, поэтому она не могла понять предательство Глеба.)

Она тряхнула головой, отгоняя наваждение.

– А скажи мне, Алёна, – перебила она поток восторгов, пытаясь перевести разговор на деловой лад. – Вот Дмитрий говорит, что ему нужно в Курмыш вернуться. Мол, печи там у него, колёса какие-то водяные, мастерские. А как ты считаешь… возможно ли такие мастерские построить здесь, в Москве?

Алёна нахмурилась. Она явно не ожидала такого вопроса. Но подвоха не почувствовала.

– Ой, Мария… – протянула она растерянно. – Я в этом деле не разумею совсем. Что там и как движется, какие реки нужны… Я только видела, как оно всё грохочет и крутится. – Она помолчала, подбирая слова, а потом посмотрела на княгиню. – Но я верю в своего мужа. Если бы он захотел, если бы волю дал… то он бы смог это сделать где угодно.

Мария Борисовна задумчиво кивнула, принимая ответ. Верная жена. Не лезет в дела мужа, но стоит за него горой. Даже при том, что только что узнала про незаконнорождённую дочь…

– Спасибо, Алёна, – сказала она. – Я тебя услышала.

Солнце поднялось уже высоко и начало припекать. Даже в тени беседки становилось душно.

– Что-то жарко становится, – заметила Великая княгиня, обмахиваясь платком. – Пойдёмте в палаты. Я вам Тимофея покажу. Он как раз проснуться должен был.

Предложение было принято с радостью. Женщины поднялись и, шурша юбками, направились к терему.

Они поднялись на второй этаж, прошли анфиладой комнат. Здесь было прохладно и тихо… или почти тихо.

Когда они подошли к дверям, ведущим в приёмную, послышался крик.

Голос был мужской наполненный гневом. И голос этот был до боли знаком и Анне Тимофеевне, и Марии Борисовне.

Это орал Алексей Шуйский.

Женщины переглянулись и ускорили шаг.

– СКОЛЬКО⁈ – с сильным возмущением кричал Шуйский. – СКОЛЬКО ТЫ СКАЗАЛ ОСТАЛОСЬ ДЕНЕГ В КАЗНЕ⁈

Глава 14

Главный вход был открыт, но мне туда было не нужно. Я знал, где искать владыку, когда службы не идут. Обогнув белокаменную громаду, я нырнул в узкий проход между собором и митрополичьими палатами.

В конце коридора, у неприметной тяжелой двери, обитой железом, стоял молодой служка в черном подряснике. Увидев меня, он встрепенулся и, узнав,

тут же склонил голову.

– Мне к митрополиту, – коротко бросил я.

Служка кивнул, юркнул за дверь и через минуту вернулся, распахнув её передо мной пошире.

– Проходи, боярин. Его Высокопреосвященство ожидает.

Я шагнул через порог. Внутри было сумрачно, свет падал лишь из узкого слюдяного оконца на стол, заваленный свитками. Филипп сидел, склонившись над какой-то книгой.

– Владыко, – я поклонился, как того требовал обычай.

Митрополит поднял голову.

– Здравствуй, Дмитрий, – произнес он негромко. – С просьбой пришел или с вестью?

Я выпрямился.

– С просьбой, владыко. И разговор будет не о делах государственных. Дело личное и касается души моей грешной и… семьи.

Филипп чуть прищурился, потом сделал знак служке, который топтался у входа.

– Оставь нас.

Парень бесшумно исчез, плотно притворив за собой дверь. И мы остались одни.

– Говори, сын мой, – сказал Филипп, откладывая книгу.

Я набрал в грудь воздуха. Разговор предстоял непростой, но тянуть кота за хвост я не привык.

– Есть у меня дочь, владыко, – начал я прямо. – Незаконнорожденная.

Филипп даже бровью не повел. Он смотрел на меня так, словно я сообщил ему, что на улице идет дождь. Впрочем, чему удивляться? К кому, как не к нему, стекаются все тайны московского двора? Люди исповедуются, шепчутся, каются… Наверняка слухи уже доходили до его ушей… я этого просто не исключал.

– Продолжай, – только и сказал он.

– Звали мать её Марьяна… – я рассказал всё, как на духу. О том, как лечил её мужа Ваньку Кожемякина, как случилась та связь. Умолчал лишь о том, что это была месть за детские обиды, это к делу не относилось. Рассказал, как она жила все это время, как погибла вместе с мужем в том страшном пожаре в порубе…

– Кроме меня, никого у неё не осталось.

– А как же родители, как ты его назвал, Ваньки? А Марьяны? Разве они умерли все?

– Я имел в виду, из близких, – исправился я.

Митрополит кивнул, и дал понять, что готов слушать дальше.

– Я забрал её к себе, в дом Шуйских. Но хочу признать её перед людьми и Богом. Дать ей своё имя, чтобы не росла она «подкрапивницей», без рода и племени.

– А если скрыть сей факт и отдать ребёнка родне Ваньки или же Марьяны? – спросил Филипп. – Тогда бы никто не…

– Нет, – отрезал я. – Это моя дочь.

Когда я замолчал, он встал и прошелся по тесной келье.

– Ты уже всё решил. Это я понял. Что же касается твоего проступка, то грех это великий, Дмитрий, – наконец произнес он, остановившись у икон и не глядя на меня. – С замужней женой прелюбодеяние совершать… Тяжкий грех. Ты ведь знал, что она венчана была?

– Знал, – не стал отпираться я.

– По церковным канонам, – голос митрополита стал жестче, – за такое деяние полагается епитимья сроком от трех до семи лет. Суходеяние в посты, молитва непрестанная. Отлучение от Святого Причастия на год… – он повернулся ко мне и посмотрел в упор. – И пятьсот земных поклонов ежедневно, в течение сорока дней кряду.

Я мысленно присвистнул. Пятьсот поклонов? Каждый день? Да у меня спина отвалится на третий день, а колени – на пятый (см.рисунок).

Я посмотрел на Филиппа и понял, что это не окончательное решение. Мы были повязаны тайной.

Начался торг. Не базарный, конечно, но по сути своей именно он.

– Владыко, – начал я осторожно, склонив голову. – Глубину падения своего осознаю. И каюсь искренне… Но ты же знаешь, время сейчас какое. Враг у ворот не дремлет, вдова на престоле, смута бродит… Я служу Отечеству и Князю не щадя живота. Если я сейчас начну пятьсот поклонов бить, кто пушки лить будет? Кто порядок блюсти станет? Неужто Господу угодно, чтобы из-за моей спины согбенной враги землю Русскую топтали?

Филипп чуть заметно усмехнулся в бороду.

– Труд во славу Отечества тоже есть молитва, – согласился он уклончиво. – Но грех смыть надобно. Без покаяния нет прощения.

– Так, может, помочь Господу нашему делом благим? – вкрадчиво предложил я. – Я человек не бедный. Могу колокол отлить или вот… храм в Курмыше, ты знаешь, я строю. Может, зачтется мне это…

Митрополит покачал головой.

– О храме в Курмыше мы с тобой уже говорили, Дмитрий. Это дело решенное, и оно уже в прошлом. Богу дважды одну свечку не ставят.

В моей прошлой жизни я читал про индульгенции. Католики продавали бумажки, прощающие грехи. Здесь, в православии, такого официально не было, но… вира существовала за всё. За убийство холопа платили, за бесчестье платили. Церковь всегда нуждалась в средствах.

– Сорок рублей, – произнес я. – Серебром. На нужды церкви.

Сумма была огромная. Глаза Филиппа на мгновение расширились, но он тут же взял себя в руки.

– Сорок рублей… – задумчиво повторил он, словно взвешивая слова на невидимых весах. – Щедрое пожертвование, боярин.

Он снова прошелся по келье, заложив руки за спину.

– Успенский собор в Кремле, – вдруг сказал он, обводя рукой стены, за которыми мы находились, – ветшает. Мы задумали перестройку великую. Нужны мастера, нужен камень, нужно серебро… Сорок пять рублей, Дмитрий. И епитимья будет облегчена.

Я чуть не усмехнулся. Сорок пять. Он тоже умел торговаться.

– Согласен, – кивнул я. – Сорок пять рублей серебром.

Митрополит вернулся к столу и сел.

– Ну, раз так… – он взял перо, обмакнул его в чернильницу. – Епитимью сократим. Не год, а полгода. По средам и пятницам пост строгий, но без суходеяния, коль ты в трудах ратных. Пятнадцать земных поклонов ежедневно в течение сорока дней… Думаю, спина твоя выдержит.

– Выдержит, владыко, – смиренно согласился я.

– И отлучение от причастия на один месяц, – закончил он, выводя буквы на пергаменте.

Я склонил голову в знак согласия. Это была честная сделка.

Скрип пера по пергаменту в тишине кельи казался мне самой лучшей музыкой.

– Аз, Митрополит Московский и всея Руси Филипп, свидетельствую… – бормотал он себе под нос, выводя вязь букв, – … что боярин Московский Дмитрий Григорьевич Строганов, покаявшись в грехе блудном, признал перед Богом и Церковью дщерь свою, наречённую Анфисой…

Я стоял и смотрел, как на бумаге рождается новая судьба моей дочери. Теперь никто, ни одна собака не посмеет назвать её ублюдком в глаза. Среди знати она, конечно, не станет ровней, но её статус будет выше любого смерда, крестьянина или купца. Она станет дочерью боярина Строганова.

Филипп закончил писать, посыпал чернила песком, сдул лишнее и приложил тяжелую восковую печать.

– Вот, – он протянул мне грамоту. – Держи, Дмитрий. Теперь она твоя дочь по закону Божескому.

Я бережно принял документ, свернул его и спрятал за пазуху, ближе к сердцу.

– Но помни, – голос митрополита стал серьезным. – Признанная она, да незаконнорожденная. Прямого права на вотчину твою она не имеет. Если хочешь, чтобы ей что-то досталось после смерти твоей, должен будешь составить особую духовную грамоту. Отписать ей приданое или земли отдельно. Иначе всё уйдет детям законным.

– Я понимаю, владыко. Об этом я позабочусь, – ответил я, поклонившись ему в пояс. – Благодарю тебя.

Филипп поднял руку, осеняя меня крестным знамением.

– Я рад, что ты покаялся, Дмитрий, и не бросил кровь свою. Редкое это ныне благородство. Иди с Богом. У тебя много дел, я знаю.

Я вышел из прохладного полумрака Успенского собора на залитую солнцем площадь, чувствуя, как к телу под кафтаном прижимается свернутый в трубку пергамент. Дело было сделано.

Я направил стопы к комплексу приказных изб. Нужно было найти Алексея. Здание Большой Казны располагалось неподалеку, и уже на подходе я заметил неладное.

Едва я вошел на первый этаж, как сверху, словно гром среди ясного неба, раздался вопль Алексея Шуйского:

– СКОЛЬКО⁈ СКОЛЬКО, ТЫ СКАЗАЛ, ОСТАЛОСЬ ДЕНЕГ В КАЗНЕ⁈

Крик был такой силы, что с потолка, казалось, посыпалась побелка. Мимо меня чуть ли не кубарем скатился какой-то подьячий с вытаращенными от ужаса глазами. Я едва успел ухватить его за ворот, остановив этот безумный бег.

– Стой, – сказал я. – Что там происходит? Чего боярин глотку дерет?

Парень затрясся, глядя на меня снизу вверх.

– Боярин Алексей Васильевич… казну считает, – пролепетал он, сглатывая. – Там… в общем… нехорошо всё там, боярин… совсем нехорошо.

Я отпустил его, и он рванул прочь из здания, только пятки засверкали. Я хмыкнул, поправил пояс и начал подниматься по крутой лестнице.

В приемной палате царил хаос. Казалось, здесь прошел ураган. Свитки валялись на полу, сундуки были распахнуты. За длинным дубовым столом, заваленным грудами грамот и пергаментов, сидел багровый от гнева Алексей Шуйский. Напротив него, вжав голову в плечи, примостился худой, сутулый человек лет пятидесяти в темном кафтане дьяка. Глазки у него бегали из стороны в сторону, как у загнанной крысы, а руки нервно теребили край столешницы.

Увидев меня входящим в дверь, дьяк судорожно сглотнул и вжался в скамью еще сильнее, будто решил, что я палач, пришедший по его душу.

Алексей же, завидев знакомое лицо, вскочил, чуть не опрокинув скамью, и ткнул пальцем в развернутую перед ним грамоту.

– Смотри, Дима! – воскликнул он. – Ты только посмотри на это непотребство! Ту написано, черным по белому, что в казне осталось всего четыре тысячи! Четыре, блин, тысячи серебром! А ты знаешь, что должно быть пятнадцать?

– А что дьяк говорит? – спросил я. Но Алексей не услышал моего вопроса, продолжил.

– Так вот, – продолжил он, не давая мне вставить и слова, и ткнул пальцем в смятый пергамент так, что тот чуть не порвался. – Эта грамотка была написана Василием Китаем, царствие ему небесное, за день до его смерти! Своей рукой писал, я почерк знаю! А этот… – Алексей тяжело опустил тяжелую ладонь на плечо сжавшегося дьяка, отчего тот пискнул. – Этот говорит, что Китай ошибся! И что денег там было меньше! Вот вопрос, Дмитрий, кому мне верить? Этому слизню? Или погибшему Василию Китаю, который казну двадцать лет блюл как зеницу ока⁈

Я подошел ближе, глядя на дьяка. Тот попытался изобразить подобие улыбки, но вышло жалко.

– Алексей Васильевич, батюшка, – затараторил он дрожащим голосом. – Так ведь Василий-то… он болел… мог и цифирь спутать, дьяволово наваждение…

– Заткнись! – рявкнул Шуйский.

Я молча отодвинул стул и сел рядом с Алексеем.

– Дай-ка сюда, – спокойно сказал я, придвигая к себе стопку «расходных» листов.

Мне понадобилось время, чтобы разобраться, что есть что. Сильно помогло, что в моей прошлой жизни я учился на кризис-менеджера. Я знал, как смотреть на отчетность. Я знал не просто как складывать, а как видеть «структуру» трат.

Мой мозг, натренированный на анализе таблиц Excel и поиске финансовых дыр, работал иначе.

Я начал бегло просматривать листы, не вчитываясь в каждое слово, а выхватывая суммы и назначения.

Дьяк, которого Алексей звал Афанасием, тут же начал юлить, пытаясь сбить меня с толку своим бубнежом.

– Боярин, так ведь расходы-то… ой какие расходы были! – зачмокал он губами, видя, как я вожу пальцем по строчкам. – На содержание войск на Девичьем поле ушло… прорва! Сам посуди, войско кормить-поить…

Я поднял руку, останавливая его поток красноречия, но он не унимался.

– А жалованье рындам? Выплачено было сполна, когда их разогнали! Всё по указу, всё честь по чести!

Мы с Алексеем переглянулись. Нам было хорошо известно, что рынды не получали жалование! И получалось, что Афанасий нас пытался обмануть…

– Интересно, – медленно произнес я, не отрывая взгляда от бумаги. – А если мы сейчас кликнем кого-нибудь из бывших рынд, подтвердит ли кто это? – Я провел пальцем по строке: – … по шесть рублей на человека?

Афанасий поперхнулся воздухом. Его лоб мгновенно покрылся крупными каплями пота.

Тем не менее, дьяк решил, что лучшая защита это нападение, и продолжил вешать нам лапшу на уши, надеясь, что в ворохе цифр мы запутаемся.

– Так-то ж… наградные были! За верность! – нашелся он. – Тысяча двести рубликов ушло, как одна копеечка!

– «Талант. Врёт и не краснеет», – подумал я.

Афанасий, видя, что с рындами вышло не очень убедительно, судорожно вытянул из стопки другую грамоту, мелко исписанную какой-то клинописью.

– А вот! Вот расходы скорбные! – воскликнул он, тыча в лист. – На похороны государя нашего, Ивана Васильевича! Четыре тысячи рубликов ушло! Четыре тысячи!

Я придвинул лист к себе. Почерк был отвратительный, словно курица лапой писала, специально, чтобы никто разобрать не мог. Но я разобрал.

– Гроб кипарисовый, из заморских земель привезенный… Свечи иерусалимские, воска чистого… Ткани шелка алойного… – читал Афанасий нараспев, словно пономарь в церкви. – Гроб-то один в сто целковых обошелся!

Шуйский, услышав это, смачно сплюнул на пол.

– Кипарисовый? – переспросил я. – И когда ж его доставить успели? Неужели заранее Великому князю гроб заказали? У тебя ТАМ, – показал я пальцем вверх, – источники имеются, а?

Дьяк молчал. Я лично видел тот гроб. Обычный дуб, свежеструганый, пахнущий лесом и смолой. Никакого кипариса там и в помине не было. А «ткани шелковые»? Да, кафтан на покойном был богатый, но это был его собственный кафтан, из сундука.

– Сто рублей за дубовый ящик, который сколотили наши же холопы? – спросил я, глядя Афанасию в переносицу. – Ты серьезно?

Дьяк затряс головой, но отступать ему было некуда. Он продолжал закапывать себя всё глубже.

– А венчание на княжение Ивана Ивановича? – не унимался вор. – Торжества, пиры для бояр и воевод! Раздача поминальных денег дружинам! Подарки митрополиту и епископам! Ещё три тысячи как в воду канули!

Я посмотрел на Алексея.

– Мне, право, хочется сейчас пойти к владыке Филиппу, – задумчиво произнес я, – и спросить, сколько же он получил поминальных? Только что от него вышел, а он мне про такую щедрость ни слова не сказал. И что-то мне подсказывает, Афанасий, что он не получил ни копейки. А врать митрополиту, это грех пострашнее воровства.

Афанасий побледнел еще сильнее, став цвета старого пергамента.

– И вот еще, – я вытащил из стопки еще один лист, который привлек мое внимание. – Провиант на Девичье поле.

Глаз начал дергаться. Я читал и не верил.

– «Пироги с вишней», – процитировал я. – «Строганина из стерляди», «Пряники медовые печатные», «Вина фряжские»…

Я вспомнил нашу еду в лагере. Солонина, каша, сухари. Вода из реки…

– Мы там чуть ли не черносливом в шоколаде питались, судя по твоим записям, – усмехнулся я, отшвыривая грамоту. – А я, дурак, всё пропустил. Жевал сухарь и не знал, что по ведомости ем пироги с вишней.

Афанасий замолчал. Аргументы у него кончились. Он сидел, вжавшись в лавку, и понимал, что игра проиграна.

Алексей медленно поднялся. Он навис над столом, как медведь над добычей.

– Ну что, Дима? – спросил он, не сводя глаз с дьяка. – Ты пойдешь со мной в поруб? Пообщаемся с ним по душам? Там у нас инструменты есть… клещи, иглы. Развяжем язык, если он вдруг присох.

Я лениво потянулся, хрустнув суставами.

– Не, Лёш. Я думаю ты тут и сам справишься. Чего мне время тратить? Всё и так ясно.

– Справлюсь, – кивнул Шуйский.

Он вышел из-за стола, обошел его и положил тяжелую руку на плечо Афанасия. Дьяк вздрогнул…

– Ну, пойдем, Афоня, – ласково, отчего становилось еще страшнее, произнес Алексей. – Пойдем в прохладу, в темноту. Пообщаемся о делах наших грешных. Расскажешь мне, как дуб в кипарис превращается.

Афанасий не выдержал. Ноги у него подогнулись, и он сполз со скамьи прямо на пол, в ноги Шуйскому.

– Зачем, куда? Я с тобой никуда не пойду, Алексей Васильевич! – в последней, жалкой попытке взвизгнул он, но тут же осекся под тяжелым взглядом воеводы.

– Пойдешь, Афоня. Пойдешь и всё расскажешь, – припечатал Шуйский. – Где деньги, с кем делил, кому давал, как давал. И главное, где они сейчас.

Дьяк рыдал, размазывая сопли по лицу.

– Всё отдам! Всё, что есть! Только не в поруб!

Я переглянулся с Алексеем.

– Вот видишь, – сказал я, – даже на дыбу подвешивать не пришлось.

– Ну, мне, допустим, сейчас и не придется идти в поруб, – согласился Алексей, брезгливо отцепляя руки дьяка от своего сапога. – А вот Афоне придется. Посидит, подумает. Подождет, что решит с ним делать Великая княгиня.

– А она уже в курсе? – спросил я.

Алексей помрачнел.

– Да, – ответил он. – За несколько минут до твоего прихода она была здесь, вместе с моей матушкой и твоей женой.

Он помолчал, барабаня пальцами по столу.

– Подозреваю, что он хотел в скором времени сбежать, – показал он на Афоню. – Да вот только забыл или не знал, что что нам скоро платить дань Большой Орде. В прошлом году нам повезло. Иван Васильевич договорился с Крымчаками, и те ударили Орде в спину. Но в этом году нам лучше заплатить. А то ещё больше крови русской прольётся.

– А по этому вопросу ты разговаривал с Марией Борисовной? – спросил я.

– Нет. Вначале решил узнать есть ли у нас вообще деньги, а уже потом вносить предложение.

– Мудро, – похвалил я Алексея. Честно, от него такого не ожидал.

– И сколько мы платим обычно?

– Три тысячи, – выдохнул Алексей. – И тут я выясняю, что денег нет, – закончил Алексей, глядя на рыдающего на полу Афанасия. – Совсем нет.

– Ясно, – произнес я, откидываясь на спинку жесткого стула. – Не ясно только одно.

Я повернулся к Афанасию, который все еще валялся в ногах у Шуйского, размазывая слезы по грязному полу.

– Афанасий, – заговорил я ровным, почти дружелюбным тоном. – Ты же человек неглупый. Понимаешь ведь, что в порубе ты всё равно сломаешься. С первого раза, со второго… Тебе развяжут язык. Дыба, раскалённые клещи, они, знаешь ли, красноречию очень способствуют.

Дьяк мелко затрясся, представив перспективу.

– Так скажи мне, мил человек, – продолжил я, наклоняясь к нему, – зачем терпеть боль, если её можно избежать? Зачем тебе каленым железом ребра трогать, если можно всё решить здесь и сейчас?

Афанасий поднял на меня заплаканные глаза.

– Шесть с половиной тысяч… – выдохнул он сипло. – Я закопал. Шесть с половиной.

Мы с Алексеем переглянулись. Сумма была огромная. Это ж сколько веса? Это ж телега, груженная серебром! * (от авторов: брали из расчёта рубль равен 28 грамм. Получается, что Афанасий украл 182 кг серебра).

– А где все остальные? – спросил Шуйский, нависая над ним. – Где остальные деньги?

Афанасий судорожно перекрестился, чуть не выколов себе глаз грязными пальцами.

– Вот те крест, батюшка Алексей Васильевич! – затараторил он. – Потратил! Ей-богу, потратил! Долги раздал, родне помог, дочке приданое справил… Не удержался, грешен!

– Потратил? – хмыкнул я. – Быстро ты. Ну, да ладно, это дело наживное. А теперь скажи мне вот что, Афанасий. Как у тебя это получилось? Деньги же в сокровищнице лежат, за дверями коваными, за стражей. Кто тебя пустил? Как ты такую уйму серебра вынес, и никто не заметил?

Дьяк шмыгнул носом и, видя, что бить его прямо сейчас не будут, немного успокоился.

– Я… я воспользовался моментом, – начал он сбивчиво. – Помните, когда рынды мятеж подняли? Когда предатели ворота открыли и Углицкого с Волоцким выпустили?

Я кивнул. Та ночка в Кремле выдалась жаркой.

– Ну вот, – продолжил Афанасий. – Суматоха была страшная. Все бегали, орали, пожар этот… Стража от сокровищницы разбежалась и у дверей никого не стояло. Я и зашел… Спокойно зашел, мешки набил, да и вынес через черный ход, пока никто не видел. В телегу под навоз спрятал и вывез.

– Ловко, – процедил Алексей сквозь зубы. – А дальше что?