Текст книги "Рассвет русского царства. Книга 7 (СИ)"

Автор книги: Ник Тарасов

Соавторы: Тимофей Грехов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 14 страниц)

Бой начал распадаться на сотни мелких стычек. Единого фронта больше не было. Всё смешалось в кучу: свои, чужие, кони, люди, грязь, кровь. Разве что я старался держать своих людей в одном строю, осаживая особо ретивых.

В этот момент заиграл горн. Сбив очередного врага из седла, краем глаза я посмотрел на горниста. И через небольшой просвет, заметил приближающиеся плоты противника.

Глава 3

Плоты… они снова пошли.

Углицкий и Волоцкий отчаянно пытались разорвать наши силы, заставить метаться меж двух огней.

Паники не было. На берегу остались полки во главе Князя Бледного. Он был опытным воеводой, по крайней мере так говорили, ведь сам я ни разу не видел его командующего сражением.

Но тут и не нужно было иметь семь пядей во лбу, чтобы удержать берег. Преимущество было на нашей стороне. Я видел, как его дружинники, ощетинившись копьями, уже встречали новую волну противников.

Шуйский тоже увидел манёвр врага. И я заметил, как он, размахивая окровавленной саблей, вышел из гущи схватки и начал орать команды, разворачивая стрелков к воде.

– Лучники! К берегу! Залп по воде! Не дайте им пристать!

– «Значит, там справятся», – подумал я. Нам же нужно было добить конницу.

Я снова врубился в схватку. Усталость начинала сказываться. И совсем скоро я получил несколько касательных ударов… царапины, но, если бы на мне не было кольчуги, могло быть и хуже.

– Вжих, – выстрелил Семен, «срубив» моего врага. И у меня появилось немного времени, чтобы посмотреть на свои ряды.

Нас стало меньше. Вокруг меня было едва ли двадцать всадников. Ярослав, под прикрытием своих воинов, вышел из боя и, надеюсь, ему уже начали оказывать помощь.

В этот момент, буквально в десяти шагах от меня упал Игнат. Молодой рыжий парень из последнего набора. Копьё вошло ему прямо в грудь, пробив кольчугу насквозь. Он упал молча, широко раскрыв глаза, в которых застыло удивление.

Злость захлестнула меня с новой силой. За Игната, за Марьяну, за Ваньку, за этот проклятый мир, где всё решается железом.

– Давите их! – заорал я. – Ещё немного и они побегут!

И враг действительно дрогнул. Их конница, потерявшая огромное количество бойцов под картечью, под стрелами, измотанная сражением, начала пятиться. Они видели, что обходной манёвр провалился. Они видели, что на берегу их пехоту снова расстреливают из луков, и ничего сделать не могли. Это просто было не в их силах.

Первыми побежали те, кто был в задних рядах. Они разворачивали коней и уносились обратно в лес, бросая товарищей. Совсем скоро за ними потянулись остальные.

– Они бегут! – подхватил мой крик Семён. – Победа!

– Преследовать! – закричал я изо всех сил. Разумеется, существовал риск, что в лесу подготовлена засада, но честно, я не верил в это. Врагу не нужно было нести столь большие потери, чтобы заманить нас в лес. Напасть, изобразить панику и бежать обратно. Но они этого не сделали.

* * *

До нашего берега смогли догрести от силы полтора десятка плотов. На остальных не осталось никого кто мог бы держать шесты в руках. И их уносило вниз по течению.

Но те, кто всё же добрался, сейчас пытались совершить невозможное.

Я стоял на пригорке рядом с князем Бледным и Алексеем Шуйским, наблюдал за этим самоубийством.

Честно, картина внизу напоминала бойню. Враг высаживался пешком, прямо в воду, по колено в илистом дне. Перед ними возвышался отвесный берег, который мы ещё вчера укрепили рвами и частоколом. А наверху, плотной стеной, стояли наши копейщики, выставив длинные пики.

Вражеские сотники, надо отдать им должное, пытались организовать хоть какое-то подобие строя. Сбившись в кучи, они прикрывались щитами, формируя «черепаху», и лезли вверх по скользкой глине.

Но это было физически невозможно. Потому что сверху по ним без продыху били стрелки.

Они били почти в упор. Арбалетные болты часто прошивали щиты, прибивая руки к дереву. Стрелы находили щели в доспехах, вонзались в шеи, в лица. Люди катились кубарем вниз, сбивая задних, падали в воду, окрашивая её бурыми разводами.

Единственные, кто хоть как-то огрызался, были лучники на задних плотах. Они пускали стрелы навесом, пытаясь достать наших на гребне. Кое-где им это удавалось. Я видел, как пару наших ополченцев выдернули из строя, когда стрела находила незащищённую плоть. Но размен был чудовищно не в их пользу. На одного нашего раненого приходился десяток их трупов.

Это был расстрел.

– Хватит! – вдруг раздался голос рядом.

Я повернулся. Это был боярин Пронский. Он стоял, сжав кулаки, и смотрел вниз с гримасой боли на лице.

– Надо заканчивать это кровопролитие! – крикнул он, поворачиваясь к Шуйскому. – Это же бойня, Алексей! Они уже не воины, они мясо! Пора предложить им сдаться!

Шуйский, соглашаясь, кивнул. Он шагнул к краю обрыва, набрал полную грудь воздуха и заорал:

– Бросайте оружие! Сдавайтесь!

Но его крик утонул в лязге железа, воплях раненых и треске ломающихся копий. Внизу царил хаос, и никто не слышал, или не хотел слышать призывов к разуму.

– Не слышат! – Шуйский обернулся к нам, разводя руками. – Бесполезно!

Тогда князь Бледный сделал жест, и к нему побежал воин с горном.

– Труби, прекратить стрельбу, – сказал он.

Звук горна разнёсся над рекой, и на краткий миг наступила тишина, которой воспользовался Шуйский.

– Бросайте оружие! Вы окружены! Дальнейшее сопротивление – смерть! Сдавайтесь на милость Великого князя, и вам сохранят жизнь!

Внизу переглянулись. Кто-то опустил щит. Кто-то посмотрел на товарищей, лежащих в кровавой грязи. Потом один клинок упал в воду с характерным всплеском. За ним второй. Третий звякнул о камни.

Через минуту всё было кончено.

– ПОБЕДА! – заорал князь Бледный, вскидывая саблю.

И этот крик подхватили тысячи глоток.

– УРА-А-А-А!

Крик катился по берегу, волна за волной, перекрывая шум реки. Воины обнимались, стучали оружием о щиты, подбрасывали шапки.

В этот момент я перевёл взгляд на другой берег.

Там, за рекой, выстроились поредевшие полки Углицкого и Волоцкого. Они стояли молчаливой стеной, наблюдая за гибелью своих воинов. Я даже представить не мог, какие чувства царили в их рядах.

Наверное, бессильная злоба или страх.

Просто смотреть, как ты проигрываешь, как гибнут твои друзья, братья, соседи, только из-за глупых, амбициозных приказов князей… Это не могло усилить их боевой дух. Скорее, наоборот. И мне очень хотелось верить, что на этом сражении война закончится. Что Углицкий и Волоцкий поймут, что проиграли, и сдадутся.

* * *

Как всегда бывает после боя, когда адреналин схлынул, началась рутина. На мой взгляд, самая грязная и тяжёлая часть войны.

Послышались команды, и все целые воины поспешили оказывать помощь раненным. Трофейщики деловито спускались к воде, снимая с убитых врагов ценное оружие, доспехи, кошели. Где-то в поле слышались глухие удары и короткое ржание… там добивали покалеченных лошадей, чтобы не мучились.

Я принял доклад от Семёна. Десятник подошёл ко мне, вытирая окровавленные руки пучком травы.

– Сколько? – спросил я.

– Трое наших полегло. – ответил Семен.

– Кто? – спросил я, чувствуя, как сжимается сердце.

– Из нового набора, Игнат, Микитка и Захар.

Я кивнул, и подняв взгляд на Семена сказал.

– Семьям, по возвращении, виру двойную, – приказал я. – Похоронить по-людски. Ещё что?

– Семь раненых. В основном царапины, ушибы. Но один тяжёлый, Степан. Топором его достали, когда в свалке рубились.

– Неси ко мне в шатёр, – поднимаясь на ноги сказал я. У меня было немного времени передохнуть, так как понимал, силы мне ещё понадобятся.

– В шатёр? – переспросил Семен.

– Да, там лечить буду, – ответил я.

Через десять минут мой шатёр превратился в лазарет. Я скинул тяжёлую кольчугу, наручи и поножи и всё, что мне могло мешать. Туда же полетела потная рубаха, и вылив на себя ведро воды надел чистую.

– Воды! Кипятка! Тряпки чистые! – командовал я, пока Семён и ещё двое дружинников заносили Степана.

Парня уложили на стол.

Рана была в области груди. Насколько я понял, его враг был вооружён боевым топором и удар пришёлся вскользь, но силы хватило, чтобы пробить кольца и добраться до тела.

Я осмотрел рану. Рёбра сломаны, это точно. Осколки кости могли уйти внутрь. Но, судя по тому, что изо рта не шла кровавая пена, лёгкое не задето, или задето не критично. Плевра цела, что уже было хорошо.

В общем, жить будет, если не загниёт.

– Семён! Ты как? Помогать мне сможешь?

– Смогу, – ответил он.

– Отлично, тогда подай из сумки взвар конопляный! – попросил я, не оборачиваясь.

Семён уже знал, что делать. Он протянул мне флягу с мутной жидкостью. И помог мне приподнять голову раненого.

– Пей, Степан. Пей, легче станет.

Парень сделал несколько судорожных глотков, закашлялся, морщась от боли, но выпил. Через пару минут взгляд его стал мутным, дыхание чуть выровнялось.

Я промыл рану солевым раствором, вымывая грязь и обрывки ткани. Затем моим драгоценным пинцетом, аккуратно удалил осколки раздробленного ребра и вытащил несколько железных колец от кольчуги, застрявших в мясе. Под конец я начал сшивать края раны, и почти всю операцию Степан лежал спокойно. Разумеется, он чувствовал боль, даже выпив «обезболивающее», но всё же не в той мере, как если бы я это всё делал наживую.

Закончив шить, я наложил тугую повязку, фиксируя сломанные рёбра.

– Всё, – выдохнул я. – В покой его, пусть лежит и не встаёт. Через пару дней в Москву его отправим.

– А куда ж его там определим? – спросил Семен.

Я ненадолго задумался.

– Тут же много родственников у новоприбывших дружинников, вот к кому-нибудь из них на постой пристроим.

– И то верно, – кивнул Семен. – Так и сделаем, Дмитрий.

Пока я мыл руки, внесли следующего. У этого была рубленая рана бедра, и осмотрев её понял, что она тоже не смертельная. Артерия не задета. Промыл, зашил, перевязал.

Третий, четвёртый… В основном посечённые, со сломанными пальцами или вывихнутыми плечами. С последним тут умели справляться без моей помощи.

В какой-то момент полог шатра откинулся, и вошел Алексей Шуйский, а следом за ним Пронский.

– Как тут у тебя? – спросил Алексей, оглядывая мой импровизированный госпиталь.

– Пока все кто из-под моих рук вышел, жить будут, – ответил я, накладывая швы очередному бойцу. – Троих потерял, один тяжёлый, но выкарабкается. Остальные… так, царапины.

Пронский подошёл ближе, с интересом наблюдая, как я орудую иглой.

– Ловко ты, – с уважением произнёс он. – Мои лекари обычно подорожник прилепят, или прижигают железом. – И чуть тише добавил: – Да заговор пошепчут.

Не успел я хоть что-нибудь сказать, как в шатёр ввалились двое дюжих воинов в богатых кафтанах, неся на плаще раненого. Судя по одежде и оружию, это был боярин или сын боярский.

– Лекарь! – позвал один из них. – Сюда! Боярин Бельский ранен! Копьё в плече!

Я нахмурился.

– У вас же свои лекари есть в полку, – сказал я, не отрываясь от дела. – Почему ко мне?

Воин замялся, переглянулся с товарищем.

– Да есть-то есть… – пробормотал он. – Только наши лекари сказали, резать надо руку, кость сломана и… – он сделал паузу. – А мы слыхали… ты, говорят, чудеса творишь. Из мёртвых вытаскиваешь. Спаси руку боярину, Строганов! Век не забудет!

Я посмотрел на Шуйского. Тот усмехнулся.

– Слава бежит впереди тебя, Дмитрий. Скоро вся армия к тебе лечиться пойдёт.

Я вздохнул. Отказывать было нельзя. Налаживать связи с другими родами – это политика, а война – это продолжение политики другими средствами, как сказал бы Клаузевиц… если бы родился на пару веков раньше. А спасение руки боярину – это долг, который он будет помнить.

– Кладите на стол, – показал я, на освободившееся место. – Но предупреждаю, орать будет, как резаный.

– Потерпит! – улыбнувшись ответил воин. Наверное, он уже решил, что самое худшее закончилось, раз я согласился помочь, опасность миновала.

Я подошёл к боярину. Из плеча торчал обломок копья, древко обрубили, чтобы легче было тащить, но наконечник сидел глубоко.

– Ну, боярин, – сказал я, разрезая пропитанный кровью кафтан и рубаху. – Показывай, что ты там поймал.

Картина открылась нерадостная. Наконечник вошёл чуть ниже ключицы, пробив дельтовидную мышцу и раздробив плечевую кость. Местный лекарь, который крутился рядом и которого прислал сам Бельский, зашептал мне на ухо.

– Рубить надо вот по сюда, – показал он мне на место сустава. – Кость в труху, начнётся гнилокровие и, как пить дать, сгорит боярин. Отсекать надо…

В его словах была своя правда. Без антибиотиков, без понимания асептики любой открытый перелом здесь, это почти смертный приговор. Ампутация давала шанс выжить, хоть и делала человека калекой. А для воина потерять правую руку, это конец жизни.

– Погоди рубить, – осадил я его. – Дай самому всё посмотреть.

Я взял холодную кисть Бельского. Сжал запястье, проверяя пуль: он был слабо, нитевидным, если быть точнее. Но главное, что прощупывался.

– Пальцами пошевели, – попросил я боярина. Несмотря на рану, он вёл себя тихо и лишь кривился, когда мы шевелили руку.

С трудом и скрипя зубами, он чуть дёрнул указательным и средним пальцами.

– Чувствуешь? – я уколол его иглой в подушечку пальца.

– Чувствую… – И тут же спросил: – Это хорошо? Аррр, – прорычал он. – Как я не хочу терять руку.

Я пропустил его слова мимо ушей, уже думая, что я могу сделать.

И получалось, что магистральные сосуды и основные нервные пучки не перебиты. Это меняло дело. Артерия цела, рука живая. Главная опасность сейчас была инфекция и осколки кости.

– Резать не будем, – сказал я лекарю. – Попробуем сохранить руку.

Тот посмотрел на меня, как на безумца.

– Ты погубишь его! Кость раздроблена!

– Если вычистить всё дочиста, убрать осколки и обеспечить отток гноя, срастётся, – возразил я.

– Если… если он выживет, – с неким благоговением посмотрел на меня лекарь, – и сможет сжимать в руке кубок с вином, клянусь, сделаю всё, чтобы стать твоим учеником.

Я посмотрел на лекаря.

– А думаешь сдюжишь? – спросил я.

– Не попробую не узнаю, – ответил он, вставая у края шатра.

– Семён! – повернулся я к десятнику. – Давай взвар, весь что остался. А вы, – посмотрел я на воинов, что принесли Бельского, – держите очень крепко.

Операция была долгой. Сначала я расширил рану, чтобы добраться до очага. Пришлось повозиться, извлекая зазубренный наконечник. Он застрял в кости плотно. Кровь хлынула сильнее, но я быстро пережал сосуд зажимом.

Затем началась самая кропотливая часть, пинцетом я снова вытаскивал мелкие костные отломки. Их нельзя было оставлять, ведь это верный путь к остеомиелиту – гниению кости, которое потом будет отравлять весь организм. Я промывал рану кипячёной водой с солью, снова и снова вымывая сгустки и грязь.

Собрать плечевую кость идеально не удалось бы и в современной травматологии без пластин и винтов. Здесь же я мог только сопоставить крупные отломки максимально близко друг к другу.

Потом я наложил тугую повязку, оставив в ране полоску прокипяченной льняной ткани в качестве дренажа. Если рану зашить наглухо, гной скопится внутри, а он должен выходить наружу.

Руку зафиксировали жёстко, прибинтовав к туловищу.

– Всё. Теперь всё зависит от его сил и чистоты перевязок. Молитесь, чтобы жара не было.

Бельского унесли, при этом я заметил, как задумчиво на меня смотрит лекарь. Но думать о нём у меня не было времени, потому как тут же на место боярина положили следующего раненого.

Это был какой-то бесконечный конвейер. Молодой парень с разрубленной щекой. Сотник с вывихнутым плечом. Дружинник со стрелой в икре…

Я потерял счёт времени. День сменился сумерками, сумерки, ночью. В какой-то момент полог откинулся и в шатёр, прихрамывая, вошёл Ярослав.

Я поднял на него мутный взгляд.

– Тебе чего? – спросил я, отмывая руки в помутневшей воде. – Тоже лечиться?

– А то, – усмехнулся он. – Кому, как не тебе, мне свои ноги доверять!

Он сел на лавку и задрал перевязанную ногу. Бинты уже пропитались кровью, и я не стал заморачиваться, и просто срезал их. На бедре, чуть выше колена, зияла рубленая рана. Неглубокая, мышцу не рассекла, и это радовало.

– Повезло тебе. Ещё бы на палец глубже и жилу бы задело. А так, шкура только попорчена.

– Ну, ты же знаешь, мне всегда везёт.

– Я бы с тобой согласился, если бы ты вообще без ран отделался. Или забыл, как я тебя от копья спас?

– Да помню я, – ответил Ярослав. – Как всё закончится, обязательно отдарюсь, ты ж меня знаешь.

– Слав, мне от тебя ничего не надо. Ты главное побереги себя, – сказал я, подвигая тару, чтобы промыть рану. Ох Ярослав шипел! Коноплянного взвара я ему не дал, всё-таки рана была не столь опасной. Но соль делала своё дело, и доставляла массу незабываемых ощущений моему родичу.

– Вот так, – сказал я, наложив последний шов.

– Спасибо, Дмитрий, – кивнул он, опуская штанину.

Он потянулся к своей трости, которую прислонил к столу, когда входил. Тот мой подарок с секретом. Вот только клинок, что был внутри, оборвал жизни его дядьев.

Я не удержался.

– Слушай, Ярослав… Больше я тебе трость дарить не буду. – Я кивнул на его «опору». – Дурная у неё слава. Сам знаешь, чья кровь на ней.

Ярослав взял трость в руки, нажал на скрытую кнопку. Лезвие с тихим щелчком выдвинулось на ладонь.

– Знаю, – серьёзно ответил он, загоняя клинок обратно. – Мне её вернули, когда оправдали. История у неё… тяжёлая, это верно. Но я её сохраню.

Он посмотрел на меня.

– Пусть потомкам останется. Как напоминание.

Я хмыкнул.

– «Знал бы ты, княжич, сколько эта „палка-убивалка“ будет стоить лет через пятьсот в каком-нибудь музее… Миллионы. Как орудие, изменившее ход истории Руси».

Разумеется, вслух я это говорить не стал.

– Храни, – просто сказал я. – Только не пускай в ход без крайней нужды.

Ярослав ушёл, опираясь на трость, а я, постояв немного, решил, что с меня хватит и, убрав инструмент, тоже вышел из шатра на свежий воздух.

Лагерь не спал. Повсюду горели костры, слышались стоны раненых, ржание коней, негромкие разговоры.

Я был не единственным лекарем. В других палатках тоже суетились люди, местные знахари, костоправы. У них не было моих знаний, не было спирта и пинцетов, но они делали всё, что могли.

– «Жаль, – подумал я, – что Фёдора, Матвея и Антона со мной нет. Какая бы практика для них была… Никакие лекции, никакие манекены не заменят одного дня в полевом лазарете после битвы».

Хотя… я вспомнил оторванные конечности, кишки, вывалившиеся наружу, серые лица умирающих. Может, и к лучшему. Рано им ещё такое видеть. Сломаются.

Немного продышавшись, я направился к шатру главного воеводы. У входа стояла усиленная стража. Узнав меня, они без слов расступились, пропуская внутрь.

Глава 4

В шатре было светло от множества свечей. Алексей Шуйский сидел во главе стола, рядом стоял Андрей Бледный. Тут же расположился Пронский, и даже Ярослав уже успел дойти сюда.

Стоило мне войти, как все тут же повернули головы.

– Как там Бельский? – первым спросил Шуйский.

– Руку я ему оставил, – ответил я, подходя к столу и наливая себе воды из кувшина. – Кость собрал, но… – сделал я паузу, подбирая слова. – У меня нет уверенности, что всё пойдёт как надо. Слишком серьёзная рана.

– Но он же выживет? – спросил Ярослав. – Ты же мне ногу ломал, а тут то же самое и…

– Ярослав, – перебил я родича, – к твоему лечению я готовился. А тут… – махнул я рукой. – В общем, с Божьей помощью, выкарабкается. И, возможно, рука работать будет, вот только саблей он уже вряд ли как раньше махать сможет.

Ненадолго в шатре повисла тяжёлая тишина. Шуйский переглянулся с Бледным. Было заметно, что им было странно слышать от меня такие слова.

– Что там с переправой? – попробовал я сменить тему. – Откуда конница смогла к нам в тыл зайти?

– Ааа, – сплюнул Алексей, – ты ж не в курсе. Патрикеев предал нас.

Я замер с кубком у рта.

– Вот же тварь, – выругался я.

– Она самая, – сказал Пронский. – Его люди перекрывали брод чуть выше по реке. Мне ещё тогда странным показалось, почему он попросился именно на этот участок. Ни почёта, ни славы там не добыть…

– Более того, – добавил Бледный, – дозорные донесли, что видели его знамёна уже на том берегу. Днём, пока ты там раненых штопал, он ходил меж шатров Углицкого, как у себя дома.

– Скурвился, – подвёл итог Шуйский. – Видно, решил переметнуться и место подле новых князей потеплее занять… Заранее всё продумал, гад.

Я медленно поставил кубок на стол. Патрикеев… Я видел его всего пару раз. Первый – на Боярской думе, а второй на похоронах Ивана Васильевича. И могу сказать, что он ещё тогда показался мне таким… весь себе на уме, но такого открытого предательства я не ожидал. Более того, это был серьёзный удар. Если такой знатный боярин перешёл на сторону врага, это могло пошатнуть моральный дух остального нашего войска.

– Что по потерям? – спросил я.

Алексей достал лист пергамента, исписанный мелким почерком дьяка.

– Считали долго, – он пробежал глазами по строчкам. – Убитыми… пятьсот сорок три человека. – Он замолчал, давая мне осознать цифру. – Раненых больше семи сотен, – продолжил он. – Это тех, кто ходить не может или руки поднять. Тех, кто с царапинами, как мы с вами, даже не считали. – И… – Алексей замялся, глядя на меня. – Лекари говорят, что к утру ещё человек сорок Богу душу отдадут. Тяжёлые слишком. Кишки наружу или головы пробиты…

В шатре снова повисла тишина.

– А у них? – спросил я, имея в виду противника.

– А у них всё гораздо хуже, – зло усмехнулся Бледный. – Мы ходили по полю, где конница легла… Что-то около тысячи трёхсот трупов. С берега ещё девятьсот тел стащили наверх, чтобы не гнили у воды. – А сколько в реке утопло и на плотах вниз по течению унесло, мы можем только догадываться.

– По нашим прикидкам, – подытожил Шуйский, – очень грубым, конечно… Но сегодня Углицкий и Волоцкий потеряли не меньше трёх, а то и четырёх тысяч человек, вместе с ранеными.

Это не могло не радовать. Размен был в нашу пользу, вот только радости особой я не чувствовал. Погибло много людей, и мне было искренне жаль наших павших… всех павших.

* * *

Ночью я долго не мог уснуть. Но наконец-то усталость взяла своё, и в какой-то момент я просто провалился. Причем, когда проснулся, мне казалось, что я совсем недавно прикрыл глаза. Столь скоротечным был сон.

Почти сразу до моего слуха донеслись два мужских голоса спорящих друг с другом.

Их крики только набирали обороты, и шансы на то, что я снова провалюсь в сон, были равны нулю. С большой неохотой я разлепил глаза, и выбрался из шатра.

У потухшего костра стояли двое воинов из незнакомых мне полков. Они вцепились в богатую кольчугу, явно снятую с убитого врага, и тянули её каждый на себя.

– Отдай, пёс! – рычал один. – Я его саблей ссёк! Моя добыча!

– Врёшь! – орал второй. – Моя стрела у него в горле торчала! Я первый подошёл! И конь тоже мой!

Вокруг собирались зеваки, подзуживая спорщиков. Обычное дело после битвы: делёж трофеев. Самая грязная часть войны, когда вчерашние союзники готовы глотки друг другу перегрызть ради куска железа или доброго скакуна.

Я сплюнул и прошёл мимо. Вмешиваться не стал. Это не мои люди, не моя дружина. Пусть их сотники разбираются или десятники морды бьют. У меня своих забот хватало.

Пройдя меньше двадцати метров до места, где располагались палатки моей дружины, я увидел, что меня заметил Семен, и он тут же двинулся ко мне на встречу.

– Проснулся, Дмитрий? – с почти отцовской заботой спросил он. Не скрою мне было приятно такое отношение. – Поесть бы тебе надо, – показал он на дымящийся котёл.

Но не успел я сесть на бревна рядом с костром и принять миску, как рядом появилась тень.

– Смотри, – с нескрываемой злобой в голосе произнёс Ярослав.

Я поднял голову, проследив за его вытянутой рукой. Туман над рекой немного рассеялся, открывая вид на противоположный берег.

Там, у самой кромки воды, сидел человек.

И честно, я сначала не мог поверить своим глазам, так как он сидел на стуле, аки царь… только слуг с опахалами не хватало. Вот честно, именно такая ассоциация у меня возникла.

Даже с такого расстояния, я легко узнал кто так расселся. И был это никто иной, как князь Иван Юрьевич Патрикеев.

Меня словно кипятком обдало, так взбесила его показная издёвка.

Он не прятался. Он не сидел в шатре, стыдясь своего предательства. Он, СУ-КА, красовался!

Мне захотелось его достать. Уничтожить это самодовольство и стереть эту ухмылку, которую я чувствовал даже за триста метров.

Я шагнул к воде, набрал в грудь побольше воздуха и, сложив ладони рупором, заорал так, что, казалось, связки лопнут.

– Эй, Иуда! Патрикеев! Урод ты паскудный!

Мой голос эхом прокатился над водой, заставив притихнуть лагерь. Патрикеев на том берегу шевельнулся, но не встал.

– Скажи, мразь! – продолжал я орать, выплёскивая всё, что накопилось. – Хорошо ли тебе в шкуре предателя сидится⁈ Не жмёт⁈ Как себя чувствуешь, когда душу продал антихристу⁈ Сколько сребреников отсыпали⁈ Не продешевил?

Рядом со мной тут же оказался Алексей Шуйский. Видимо, он тоже не спал и услышал мой крик. Увидев Патрикеева, он, как и я, побелел от ярости.

– Патрикеев! Пёс шелудивый! – подхватил Алексей, перекрывая мой голос. – Будь ты проклят! Кровь русская на тебе!

Патрикеев на том берегу медленно поднялся. Он поправил шапку, шагнул ближе к воде и, видимо, решив, что расстояние делает его неуязвимым, крикнул в ответ. Ветер донёс его слова, полные яда и высокомерия.

– Шуйский! Пёсий ты выкормыш! И этот… лекаришка при тебе! Тявкаете, как шавки из подворотни! – Он рассмеялся. – Сдавайтесь! Пока я добрый! Алексей, если ты сейчас переплывёшь реку и поцелуешь носок моего сапога… я, так и быть, вымолю для тебя прощение у князя Андрея! Оставлю тебе захудалую деревеньку, будешь там свиней пасти!

Он сделал паузу, словно наслаждаясь эффектом.

– Нечего вам, «героям», под бабской юбкой ходить! Никакой чести для рода в этом нет! Тьфу на вас!

И он картинно плюнул в нашу сторону.

Меня трясло. Но не от страха, а от желания действовать. Я повернулся к Семёну, который стоял рядом.

– Семён, – тихо спросил я, показывая на лук в чехле, прикреплённый на поясе. – Ты сможешь его достать?

Семён прищурился, оценивая расстояние, послюнявил палец, проверяя ветер. Секунда молчания и наконец-то он ответил.

– Нет, Дмитрий, – при этом он отрицательно покачал головой. – Слишком далеко. Шагов триста, а то и больше. И ветер над рекой, видишь, порывистый, с низовий тянет. До берега стрела, может, и долетит на излёте, но вот попасть прицельно… Вряд ли. Только зверьё, – имея виду врагов, – насмешим, да стрелу попортим.

Я скрипнул зубами. Триста метров. Триста проклятых метров безопасности для этой гниды.

И тут меня осенило.

Триста метров… Для лука – предел… А вот для моих «рысей»?

– Семён! – я схватил десятника за плечо. – Пушки! Живо!

– Что? – не понял он.

– Подкатим орудия! – зашептал я, глупо боясь, что меня услышит противник. – Но делаем это тихо! Скроем их за телегами! Пусть думают, что мы обоз двигаем.

Шуйский продолжал перебранку с Патрикеевым, и это было как нельзя кстати.

– Ты, старый козёл! – орал Алексей, размахивая руками. – Да я твою голову на копьё надену, и она там будет висеть до скончания времен!

Этот словесный поединок стал отличным отвлекающим манёвром. Всё внимание Патрикеева и его свиты, которая начала подтягиваться к берегу, поглазеть на представление, было приковано к Шуйскому. Они видели беснующегося воеводу, видели толпу наших воинов, но не смотрели, что происходит в глубине строя.

А там кипела работа.

– Давай, навались! – шёпотом командовал Семён.

Мои парни, поняв задумку с полуслова, подкатили три «рыси» к самому краю вала. Перед ними мы поставили обычные обозные телеги, накрытые рогожей. Со стороны реки это выглядело, как обычная лагерная суета.

– Ядра! – скомандовал я, уже зная, что ещё вчера вся картечь была использована. Я брал её только для показательных стрельб, не думая, что события будут развиваться такой дорогой.

Благо ядер у меня было много…

Мы засыпали порох, и следом с глухим стуком вошли чугунные ядра.

Я подбежал к орудиям. Прицельных приспособлений у нас не было, только прорезь на казенной части, да и подобие мушки на дульном срезе. Чтобы приподнять орудия, мы забили под каждую ось деревянный клин. Другого способа увеличить угол стрельбы, моя конструкция не предусматривала.

Тем временем, Шуйский продолжал разоряться.

– … Ты предал Великого князя! Ты предал клятву! Твоё имя проклято будет в веках!

Патрикеев хохотал в ответ, тыча в нас пальцем. Он чувствовал себя хозяином положения. Он был уверен, что мы бессильны.

Я выставил все три орудия, нацелив их в одну точку – туда, где стоял предатель.

Чуть-чуть развёл стволы по горизонту, чтобы накрыть площадь.

– Семён, к первому! – скомандовал я. – Ярослав, ко второму!

Ярослав, который всё это время наблюдал за мной, молча схватил фитиль. Тогда как я встал к третьему орудию. И в руке уже дымился пальник.

– Готовы? – тихо спросил я.

– Готовы, – выдохнул Семён.

Я глянул на Алексея. Он всё ещё орал, распаляясь всё больше:

– … И отец мой был прав, когда говорил, что от Гедиминовичей только грязь и изм…

– УБИРАЙ ТЕЛЕГИ! – заорал я.

Дружинники, ждавшие сигнала, дёрнули телеги в стороны. И как только они отъехали, открывая нам обзор…

– ОГО-О-ОНЬ!

Я ткнул фитилём в запальное отверстие. Семён и Ярослав сделали то же самое с долей секунды разницы.

Ш-ш-ш…

– БАХ! БАХ! БАХ! – три мощных хлопка слились в один. Орудия дёрнулись в откате, выплюнув клубы густого серого дыма.

В нос ударил резкий запах сгоревшего пороха. Секунду я ничего не видел, только белесую пелену перед глазами.

Но ветер над рекой, сыграл нам на руку. Он мгновенно снёс дым в сторону.

И я увидел… словно в замедленной съёмке, хотя прошло не больше мгновения удара сердца.

Первое ядро ударило в песок в пяти метрах от Патрикеева, подняв фонтан грязи и брызг.

Второе ядро пошло чуть выше, просвистев над его головой и с треском врубившись в кусты позади, срубив молодую иву.

Патрикеев начал поворачиваться, пытаясь бежать. Его рот открылся в беззвучном крике.

И тут последнее ядро. Чьё именно не знаю, но главное, оно ударило беспощадно.

Чугунный шар весом в несколько фунтов* (1 фунт = 409 г.) встретился с телом князя на уровне груди и шеи.

Не было ни крика, ни стона. Голову Патрикеева, вместе с верхней частью плеч, просто снесло. Её оторвало, как сухую ветку, и отшвырнуло назад, в кусты. Тело, превратившись в кровавый обрубок, ещё мгновение стояло, по инерции пытаясь сделать шаг, а потом мешком рухнуло на песок.

На обоих берегах воцарилась мёртвая тишина. Даже река, казалось, перестала шуметь.

Люди стояли, открыв рты. Никто не мог поверить своим глазам. Столь быстрая и жестокая расправа казалась чем-то запредельным. Божьей карой или молнией среди ясного неба.