Текст книги "Рассвет русского царства. Книга 7 (СИ)"

Автор книги: Ник Тарасов

Соавторы: Тимофей Грехов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 14 страниц)

Патрикеев, ещё секунду назад смеявшийся и суливший нам унижение, перестал существовать. Осталась только груда окровавленного тряпья на песке.

И эту тишину взорвал крик.

– УРА-А-А-А-А!!!

Это орал наш лагерь. Тысячи глоток, увидев, как голова предателя отлетела прочь, взревели в едином порыве. Это был крик торжества, крик облегчения, крик радости.

На другом берегу царила паника. Свита Патрикеева, обрызганная его кровью, шарахнулась в стороны, кто-то упал, кто-то пополз на четвереньках прочь от воды. И от этого воины, наблюдавшие с этой стороны, засмеялись ещё громче.

Выстрел, снёсший голову Патрикееву, стал той самой точкой, после которой молчать было нельзя.

И я понимал – сейчас или никогда.

Я набрал в грудь воздуха, заорал.

– Слушайте! Слушайте все, кто ещё сохранил разум! У вас есть возможность! Последняя возможность спасти свои бессмертные души!

Я вскинул руку, указывая на небо, словно призывая Всевышнего в свидетели.

– Князья Андрей Углицкий и Борис Волоцкий преданы анафеме! Церковь отвернулась от них! Мы говорили вам это, но вы не слушали! – Я сделал паузу, давая словам впитаться. И мне казалось, я видел, как зашевелились ряды на том берегу, как пошел ропот.

– Вчера они повели вас в атаку, как скот на убой! – продолжал я рубить фразами. – И хоть вы сражались храбро, но правда не на вашей стороне! Правда здесь! С законным Великим князем Иваном Ивановичем! И там! – я снова ткнул пальцем в небо. – Бог всё видит и знает! Ваши воеводы не считаются с вашими жизнями! Для них вы – грязь под сапогами! Патрикеев думал, что он неприкасаемый, и где он теперь⁈ МЁРТВ! И то же ждёт остальных изменников! – Я перевёл дух и выкрикнул главное. – Приведите их к нам! Схватите бунтовщиков! Искупите вину перед Великим князем и Богом! Не губите души ради честолюбия братоубийц!

Мои слова упали на благодатную почву. На том берегу, в рядах, которые ещё вчера были единым войском, что-то надломилось.

Сначала послышались одиночные выкрики. Кто-то, видимо, осознал, в какую ловушку он попал. Страх быть проклятым, страх умереть без покаяния за дело, которое уже проиграно, оказался сильнее страха перед командирами.

– Вяжи их! – донесся до нас истошный вопль с той стороны.

– Измена!

И началось.

Мы стояли на нашем берегу и смотрели, как вражеский стан превращается в кипящий котел. Вспыхнули потасовки. Сначала робкие, но «огонь» бунта разгорался быстро. И я видел, как несколько человек схватились за сабли.

В тот момент у меня появилась надежда, что сейчас скрутят князей, приволокут их к лодкам, и эта проклятая война закончится здесь и сейчас, малой кровью.

Я видел, как группа воинов попыталась прорваться к шатрам командования. Видел, как опрокинули какую-то телегу, создавая баррикаду. Крики боли и ярости смешались в единый гул.

Но чуда не случилось.

Из глубины лагеря, от княжеских шатров, выдвинулся клин всадников. Чуть позже я узнал от Шуйского, что это были самые верные полусотни Углицкого и Волоцкого. Они врубились в толпу бунтовщиков, как нож в масло.

И началась резня.

С нашего берега было плохо видно детали, но суть была ясна. Плохо организованный бунт, захлебнулся. Тех, кто пытался прорваться к нам или поднять оружие против своих командиров, просто смели.

Через полчаса всё было кончено.

На песок у самой кромки воды выволокли несколько десятков человек. Их били, сбивали с ног, вязали руки.

– Господи… – выдохнул Семён за моей спиной.

Я знал, что сейчас будет.

Одна за другой, на виду у обоих войск, покатились головы. Это была показательная казнь. Жестокая демонстрация силы, призванная подавить любые ростки неповиновения.

Когда последнего казненного сбросили в воду, вражеский берег опустел. Войска оттянули вглубь леса, подальше от наших глаз и, главное, подальше от моих пушек.

– Может, ударим? – спросил подошедший Ярослав. – Пока они напуганы и перегрызлись?

Я посмотрел на него, потом на реку, потом на Шуйского, который тоже вопросительно глянул на меня.

Вместо меня ответил князь Бледный.

– Нет, – сказал он. – Нельзя.

– Отец, почему? – вскинулся Ярослав. – Самое время же!

– Посмотри на реку, – указал он на мутный поток. – Чтобы ударить, нам нужно перейти на тот берег. А брод, по которому их конница вчера перешла на наш берег узкий. Стоит нам сдвинуться и войти в воду, как они перестроятся. Углицкий выставит заслон лучников. И уже мы будем у них как на ладони. В итоге мы понесём такие же потери, как они вчера. Ты готов положить ещё тысячу-другую наших людей, сын?

Ярослав промолчал, отведя взгляд.

– Второе, – продолжил князь Бледный, и даже мне стало интересно, что он ещё скажет. – Время сейчас работает на нас. Мы стоим спиной к Москве. За нами стены Кремля, тёплые казармы для раненых, кузницы, склады. Провизия к нам идёт бесперебойно. Обозы подходят каждый день. А у них?

Он кивнул в сторону леса на том берегу.

– Они в поле. Провизию им нужно добывать грабежом окрестных деревень, а это озлобит народ. У них нет подвоза боеприпасов, нет нормальных лекарей. Рано или поздно голод и болезни сделают то, что не сделали мы.

– Значит, будем сидеть и ждать? – спросил Шуйский, но в его голосе уже слышалось согласие.

– Будем держать оборону, – поправил Бледный. – Пусть они нервничают. Пусть они делают ошибки. Мы свою позицию заняли, и она выигрышная. А лезть на рожон, на мой взгляд, это глупость.

Алексей кивнул.

– Согласен. Будем стоять тут. А Углицкому рано или поздно придётся либо атаковать снова, и тогда мы его встретим, либо уходить. Что, к слову, тоже неплохо. Ему придётся распределить силы, и тогда мы уничтожим Углицкого и Волоцкого поодиночке.

Я не совсем понял логику Шуйского, так как считал, что нам наоборот невыгодно, если князья уйдут в свои вотчины. Ведь враги Москвы тут же начнут стекаться к ним. Литва, татары, ливонцы… И тогда междоусобная война будет очень долгой и, что хуже, кровопролитной.

Но возражать Шуйскому на людях я не стал, решив рассказать ему моё видение ситуации чуть позже, а заодно и послушать его.

* * *

Мы разошлись по своим делам.

В первую очередь я направился проведать боярина Бельского. Он лежал на топчане, укрытый шкурами. Рядом сидел его слуга, с тревогой вглядываясь в лицо господина.

– Как он? – спросил я шёпотом, подходя ближе.

– В жар его кидает, потом в озноб. Пить просит.

Я присел на край топчана. Приложил тыльную сторону ладони ко лбу боярина.

– «Горячий», – подумал я. Лихорадка началась, как я и опасался. Хотя это была нормальная реакция организма на тяжёлую травму и вмешательство, но грань между «нормально» и «сепсис» была очень тонкой. Но проверив дренаж и рану, не увидел чего-то, что должно было меня насторожить.

Затем я взял его за запястье. Пульс частил, но был наполненным, ритмичным. Это вселяло надежду. Сердце справлялось.

Я вздохнул.

– Найди кого-нибудь из знахарей, пусть надерут коры ивы молодой. Отвар сделайте крепкий.

– Ивовой? – переспросил слуга.

– Да. Она жар сгоняет и воспаление снимает. Поить его этим отваром. И водой с мёдом, чтобы силы были. И рану не тревожь пока, повязку не трогай, если не промокнет.

Слуга закивал, запоминая.

В тот момент я подумал, а не лучше ли было и впрямь ампутировать руку? Так у него было куда больше шансов выжить.

Глава 5

Прошло двое суток с того момента, как я сделал тот выстрел, который, как мне казалось, должен был поставить точку, но по факту стал лишь жирной запятой в этой кровавой летописи.

Князь Иван Юрьевич Патрикеев был мёртв. И вести из Кремля приходили отрывочные, но красноречивые. В Москве хватали всех. Родственников Патрикеева, ближних и дальних, его слуг, даже тех, кто просто имел несчастье вести с ним дела в последние недели. Порубы под Кремлём, и без того не пустовавшие, теперь были забиты под завязку.

Плач стоял, наверное, до небес.

Но жалел ли я их?

Я стоял у своего шатра, глядя на серые воды реки, и задавал себе этот вопрос. Наверняка там были женщины, старики, возможно, даже дети. В моей прошлой жизни, полной гуманизма и прав человека, это назвали бы варварством.

Но здесь и сейчас…

Я постарался не думать об этом, и чтобы занять себя делом развернулся к шатру, в котором лежал боярин Бельский.

– Как он? – спросил я, подходя к больному.

Бельский спал. И я осторожно, стараясь не разбудить, приложил тыльную сторону ладони к его лбу. После чего выдохнул. Сутки жара… с уверенностью можно сказать, что он легко отделался. Честно, я боялся сепсиса. Боялся, что несмотря на всю мою чистку, где-то остался осколок кости или кусок грязной ткани, и тогда… тогда ампутация стала бы единственным и, скорее всего, запоздалым выходом.

Но, к моему счастью, организм сдюжил… а может, кто-то сверху снова помог мне. Вот только вопрос: Бельский теперь тоже сыграет свою роль в истории? Или то, что произошло с Глебом и Марией, единичный случай.

Думаю, ответ на этот вопрос я смогу получить только через года.

В этот момент Бельский открыл глаза. Мы уже успели с ним познакомиться. Звали его Святослав Алексеевич.

– О, Дмитрий, приветствую тебя, – сказал он.

– Привет, Святослав. Как себя чувствуешь? Не беспокоит ли чего?

– Лежать на спине устал, – пожаловался он. – Рука ноет, но, по правде сказать, уже не так сильно, как в первые дни. Это же хорошо?

– Да, – ответил я. – Болит, значит живой, а вот то, что у тебя жар спал, ещё лучше. Значит самое худшее уже позади. Вечером я приду тебе повязку менять, и, наверное, сниму дренаж.

– Дренаж? Это что такое?

– Если простым языком, Дренаж, это специальный канал, который мы установили, чтобы гной мог свободно выходить наружу и не застаивался в ране. – Я сделал паузу. – Но Бог не оставил тебя, и мне не пришлось тебя снова резать и промывать рану.

– Ни слова не понял, – сказал Святослав, – но вечером буду ждать. Храни тебя Господь, Дмитрий.

– И тебя, – в ответ сказал я, после чего вышел из шатра. Одна маленькая победа. На фоне всего этого безумия, спасённая рука казалась мелочью, но для меня она значила много. Значит, я всё ещё лекарь. Не только убийца с пушками, но и тот, кто может штопать людей.

Но долго наслаждаться этим чувством мне не дали.

– Дмитрий!

Ко мне быстрым шагом направлялся Алексей Шуйский. Но в походке чувствовалась какая-то нервозность.

– Новости из Москвы, – сходу начал он, едва поравнявшись со мной.

– Что стряслось, Алексей? – напрягся я.

– Жена твоя приехала, – с глумливой ухмылкой сказал он. – Алёна. Она у нас на подворье остановились.

Я знал, что она приедет, но почему-то эта новость застала меня врасплох.

– Это… хорошо, – медленно произнёс я, чувствуя, как внутри поднимается волна радости. – Она здорова? Доехали без приключений?

– Здорова, здорова, – кивнул Алексей. – Рвётся тебя увидеть. Мама моя пишет, что Алёна места себе не находит, всё спрашивает, когда муж вернётся. Да и про брата и отца часто спрашивает.

Он помолчал, и я понял, это ещё не всё.

– И вот ещё что, Дмитрий… – Шуйский понизил голос. – Мария Борисовна пригласила их – Алёну, и матушку мою, – к себе, в Кремль, в гости.

Я наклонил голову, задумчивым тоном спросил.

– В Кремль? Зачем?

– Ну ты спросил. Знак милости, наверное, – пожал плечами Шуйский. – Показать, что род Бледных и род Шуйских теперь в фаворе.

Я кивнул, и мысли тут же перетекли к моей дочери. Маленькая девочка с пронзительно голубыми глазами… моими глазами.

Я не стал писать Алёне о том, что у меня есть дочь на стороне. Не хотел эту тайну доверять бумаге. Да и как такое напишешь?

«Дорогая, пока я тут спасал страну, я нашёл свою незаконнорожденную дочь от бывшей любовницы, которая погибла в пожаре, и теперь эта девочка будет жить с нами»?

Бред… Я считал, что такое нужно говорить, глядя в глаза.

– Анна Тимофеевна… – посмотрел я на Алексея. – Она… молчит?

Алексей покачал головой.

– Матушка моя женщина мудрая. Она знает, что такие вести должен муж жене приносить. Она не скажет. Но…

– Но Анфиса там, – закончил я за него. – На подворье.

– Там, – подтвердил Шуйский. – С няньками. И ты же понимаешь, Дмитрий… Алёна не слепая. Она увидит ребёнка. Спросит, чья она. И что ей ответят дворовые? Что ответят няньки?

Я закрыл глаза, представив эту картину.

Алёна, молодая, и что уж тут говорить… гордая девушка. Нрав у неё, как бы это правильно сказать… княжеский. И горячий. Сможет ли она принять чужого ребёнка?

Не надо быть Вангой, чтобы пророчить просто эпичный скандал.

– Чёрт… – выдохнул я. – Чёрт, чёрт, чёрт!

– Ну хватит тебе поминать нечистого, – скривился Шуйский. – Тебе бы съездить туда, Дмитрий. Тут езды-то полтора часа, если коня не жалеть. Два – если рысью.

Я посмотрел на дорогу, а потом перевёл взгляд на реку.

Там, на другом берегу, стояло вражеское войско.

– Не могу, – сказал я, понимая, что я откладываю неизбежное. Но сейчас у меня не было слов для Алёны. Может я поступал как трус, но…

Алексей тем временем удивлённо вскинул брови.

– Ты чего? Я же говорю – езжай. Тут пока тихо. Ничего не случится за пару часов.

– Завтра съезжу, – сказал я, после чего направился к своим дружинникам. Продолжать этот разговор не было никакого желания.

* * *

Тем же днём, когда солнце коснулось верхушек леса, я сидел у наспех сколоченного стола с миской каши. В этот момент полог моего шатра откинулся. Я поднял голову, и увидел, что это был Семён.

Десятник вошёл не один. Его ладонь тяжело лежала на костлявом плече какого-то пацанёнка лет девяти, не больше. Мальчишка был одет в рубаху, которая знавала лучшие времена: серую, латаную-перелатаную, подпоясанную простой веревкой. Он упирался, глядя на Семёна испуганно, но в то же время с каким-то звериным упрямством.

– Это че ещё за явление Христа народу? – спросил я.

Семён подтолкнул парня вперёд.

– Да вот, Дмитрий, – произнёс он своим спокойным голосом. – Пацанёнка местного встретил. Он тут, неподалёку, у кромки воды тёрся. Рыбу пытался поймать… на это.

Семён протянул мне странный предмет, который до этого держал в другой руке.

Я взял его, повертел в пальцах. Это было длинное ореховое древко, явно высушенное по уму. Но интерес представляло не оно, а наконечник. В расщеплённый конец палки был вставлен и намертво примотан сыромятным пропитанным смолой ремешком железный обломок.

Присмотревшись, я понял, что скорее всего когда-то это было частью боевого кинжала. Калёная сталь, остро заточенная, с одной стороны с зазубринами, выбитыми камнем, чтобы превратить лезвие в подобие гарпуна.

По сути, это приспособление можно было назвать острогой.

Я хмыкнул, возвращая «оружие» Семёну.

– И это всё, ради чего ты ко мне его привёл? – спросил я, чувствуя нарастающее раздражение. – Семён, у нас война идёт. Мне сейчас не до того, кто тут пескарей глушит. Отпусти его, пусть бежит.

Десятник не сдвинулся с места. Он посмотрел на меня своим тяжёлым, внимательным взглядом, в котором читалось что-то такое, что заставило меня насторожиться.

– Дмитрий, ты погоди гнать, – сказал он. – Ты послушай, что он говорит. И сразу всё поймёшь.

Я перевёл взгляд на мальчишку. Тот стоял, шмыгая носом. Обычный деревенский пацан, каких тысячи по всей Руси. И вздохнув, понимая, что Семён просто так время моё тратить не станет, спросил.

– Тебя как звать-то?

Мальчишка сглотнул, покосился на Семёна, потом снова на меня.

– Митрий, – буркнул он.

Я ухмыльнулся, покачав головой.

– Тёзки, значит, – пробормотал я.

На секунду перед глазами всплыла картина. Тихая заводь Суры, утренний туман, поплавок, вздрагивающий на воде… И как я, будучи таким же шкетом, бегал с удочкой на реку.

Мелькнула мысль, что сейчас бы всё отдал, лишь бы просто посидеть вот так, с удочкой, забыв про интриги Марии Борисовны, про войну, про то, что моя дочь живёт в доме Шуйских, а жена ничего не знает… Эх, мечты.

Я тряхнул головой, отгоняя наваждение.

– Ну, Митрий, – спросил я, глядя ему в глаза. – И что ты мне хочешь рассказать?

Пацан насупился ещё больше. Видно было, что он не понимает, зачем его притащили к боярину.

– Не знаю, что хочу рассказать, – проворчал он с детской непосредственностью. – Но вот он, – кивок в сторону Семёна, – меня долго расспрашивал о том, как я тут взялся. Ещё и время из-за него потратил. А дома сестра и мать. Отец поздно придёт, но тоже некормленный толком. Все рассчитывают, что я рыбы наловлю.

В его голосе звучала искренняя обида.

– Ладно тебе, – я поднялся, разминая затёкшие колени. – Дадут тебе еды. Но, – я поднял палец, – Семён ведь тебя неспроста привел. Давай, Митрий, рассказывай. Откуда ты такой взялся, раз говоришь, что тебя дома ждут?

И тут Семён, видя, что пацан снова мнется, подтолкнул его словесно:

– Скажи боярину, где твоя деревня.

Митрий пожал плечами, словно говорил о самой очевидной вещи на свете:

– Так на том берегу. Деревня Протопопова.

Я замер и медленно повернул голову к мальчику, вглядываясь в него так, словно у него выросла вторая голова.

– В смысле… на том? – переспросил я очень тихо. – На том берегу реки?

– Ну да, – кивнул он. – Где ж ещё?

Мысли лихорадочно заработали. На том берегу стояло войско Углицкого. Весь тот берег контролировался врагом, а этот нами.

– И что ты мне хочешь сказать? – спросил я, всё ещё не веря до конца. – Ты пришёл… оттуда? Сюда?

– Но я же как-то перебрался сюда, – ответил Митрий, глядя на меня теперь уже как на дурачка. – Не по воздуху ж прилетел.

– То есть… ты хочешь сказать, что есть путь?

– Путь? – переспросил он, не понимая важности слова. – Нее, пути я не знаю. Я… я просто хожу туда-сюда. Правда здесь заводь лучше. Есть резкий обрыв, вода под ним крутит, и там рыба всегда к вечеру собирается. Щука стоит, иногда сом заходит. Вот этим прутом, – он кивнул на острогу, которая осталась у Семёна, – я добываю там рыбу. А у нас берег пологий, там только мелочь пузатая.

Я перевёл взгляд на Семёна.

– Далеко? – тут же спросил я у десятника.

Семён был сама невозмутимость. Прежде чем ответить, он отрицательно покачал головой.

– Чуть больше пяти вёрст вниз по течению, Дмитрий. За излучиной, где лес к самой воде подступает.

– Проверял? – сузив глаза спросил я. Ни за что не поверю, что он постоял у возможного брода и вернулся назад.

И Семён, усмехнувшись в усы, кивнул.

– Был на том берегу.

– И?

– Дозоров там нет, – понял, что я от него хочу, ответил Семён. – Всё внимательно осмотрел. Углицкий, видать, решил, что там берег слишком крутой, да и лес густой, бурелом. Подумал, что коннице не пройти, вот и не выставил дозоры.

– А брод? Пацан говорит, он ходит. Глубина какая?

– По пояс взрослому мужику будет в самом глубоком месте, – ответил Семён. – Дно твёрдое, каменистое. Течение там разбивается об отмель и не сносит. Конница пройдёт, да что там – пехота пройдёт.

Времени на раздумья не было. Солнце уже коснулось верхушек леса. И я хотел лично проверить слова Семена и мальчишки до наступления темноты.

– Семён! – произнёс я. – Седлай коней. Моего Бурана и своего Гнедого. И мальца… – я на мгновение запнулся, глядя на маленького тёзку, – к себе посадишь. Нечего ему пешком ноги бить, да и быстрее так будет.

Тем временем Семён кивнул, подхватил Митрия под мышки, словно щенка, и, не обращая внимания на его слабое трепыхание, выволок из шатра.

Я задержался на секунду, чтобы проверить перевязь с саблей и сунуть за голенище сапога верный нож. В голове уже крутились варианты… ведь если брод действительно существует, это меняет всё. Это тот самый джокер в рукаве, которого нам так не хватало.

Хотелось спросить у Семёна, зачем он вообще притащил мальца, если всю полезную информацию от него уже получил. Но за сборами и дорогой, я позабыл это сделать.

Выйдя наружу, я вдохнул прохладный вечерний воздух. Люди готовились к ночи, не зная, что, возможно, исход этого противостояния решится не в лобовой атаке, а благодаря наблюдательности одного голодного мальчишки.

Семён уже ждал меня. Он легко закинул Митрия в седло перед собой, и тот вцепился в жесткую гриву коня. Видно было, что верхом он сидит едва ли не впервые, но старается не показывать страха.

– Ну, веди, Сусанин, – усмехнулся я, взлетая в седло Бурана.

– Кто такой Сусанин? – спросил пацан и тут же продолжил. – Я не Сусанин, я Митрий.

– Так куда? – спросил я.

Митрий рукой показал вниз по течению.

– Туда, боярин. За старую иву.

Мы пустили коней рысью. Дорога заняла почти полчаса.

– Вот, – тихо сказал он, указывая на неприметный просвет в кустах.

Я спешился, бросив повод Семёну, и подошёл к кромке воды. Река здесь действительно вела себя иначе. Основное русло было спокойным и темным, но в этом месте, уходя по диагонали к тому берегу, тянулась полоса ряби.

– В прошлые годы его не было, – подал голос мальчишка, глядя на меня сверху вних. – Вода высокая была. А нынче засуха, вот дно и поднялось. Раньше мне приходилось крюк делать, через дальний брод, тот, что за три версты отсюда… ну, где ваши люди стояли.

Я вспомнил тот дальний брод. Его охраняли люди Патрикеева, пока тот не предал нас. Сейчас же там стояли надёжные сотни.

Но этот… этот был ничейным.

– Проверим, – бросил я Семёну.

Раздеваться не стал, только сапоги снял, связав их шнурками и перекинув через шею. Вода обожгла холодом, но я не обратил внимания. Дно под ногами было каменистым, без той вязкой глины, что превращала берега у нашего лагеря в ловушку.

Я шёл медленно, прощупывая каждый шаг ногой. Вода дошла до колен, потом поднялась до пояса. Течения здесь почти не было, и теперь понятно, как Митрий преодолел в одиночку реку.

– «Смелый пацан», – подумал я.

Я дошёл почти до середины реки, и глубина оставалась прежней. Всадник пройдёт, даже не замочив седла. Пехотинец пройдёт, подняв щит и оружие над головой. Телеги… с телегами будет сложнее, но если укрепить дно фашинами или просто пустить их пустыми, то и обоз перетащить можно. Вот только телеги нам по большому счёту были ни к чему.

Добравшись до противоположного берега, я выбрался на узкую песчаную косу. Ни костров, ни голосов, ни ржания коней. Хотя, если Семен сказал, что был здесь и никого не нашёл, то вряд ли после него я кого-то нашёл бы.

Вернувшись обратно, я натянул сапоги. Семён смотрел на меня с немым вопросом.

– Как ты вообще обратил внимание на этого пацана? – спросил я.

– Пошёл на охоту. Заячью тропку нашёл, – начал отвечать Семен. – И вижу, как он, – показал он на Митрия, – из реки выходит.

Я подошёл к Бурану и посмотрел на скучающего рядом мальчишку. Тогда я полез в кошель на поясе, нащупал там монету. Достал полновесный серебряный рубль, по сути, целое состояние для крестьянской семьи.

– Держи, тёзка, – я вложил монету в его маленькую, чумазую ладонь. – Заслужил.

Глаза у парня стали круглыми. Он сжал кулак, пряча сокровище, словно боялся, что оно исчезнет.

– Только уговор, Митрий, – сказал я, понизив голос и глядя ему прямо в глаза. – О том, что ты нас видел, и о том, о чём мы говорили, молчок. Никому. Ни матери, ни сестре, ни попу на исповеди. Понял?

Он серьёзно кивнул.

– Могила, боярин.

Семён, словно вспомнив о чём-то, полез в седельную сумку.

– На вот, держи ещё, – он вытащил связку рыбы, которую мы предусмотрительно прихватили с собой из лагеря. Несколько крупных, жирных окуней с красными плавниками и здоровенная щука, ещё влажная, блестящая в сумерках. Как я уже говорил, с продовольствием у нас проблем не было, всё, что нужно, поставляли купцы из Москвы. – Неси домой. Скажешь, сам поймал. Чтоб не ругались.

Митрий принял рыбу, прижимая скользкую связку к груди вместе с зажатой в кулаке монетой. Он посмотрел на меня, потом на Семёна. В его взгляде появилась какая-то взрослая, недетская решимость.

– А война, когда закончится… – начал он, запнувшись, – возьмешь к себе?

Я усмехнулся, похлопав Бурана по шее.

– А ты чьих будешь?

– Холоп я церковный, – без стеснения ответил он. – Как отец, мать и сестра. Мой батя плотник при монастыре. Мать за хозяйством следит. Сестра ещё мала, три зимы ей давеча стукнуло…

Он сделал паузу, набрал в грудь воздуха и выпалил на одном дыхании:

– Выкупи нас к себе, боярин! Сделай меня воином! А деньги… – он разжал кулак, протягивая мне рубль обратно, – деньги забери себе… в уплату.

Я посмотрел на монету, блеснувшую на его ладони, потом на его серьёзное лицо. В этом было что-то… настоящее. Не жадность, не хитрость, а отчаянное желание вырваться из круга предопределенности, в котором он родился.

Я накрыл его кулак своей ладонью, заставляя снова сжать пальцы.

– Давай так, Митрий, – сказал я. – Если всё сложится хорошо, если мы победим и вернёмся живыми… Будешь ты воином в моей дружине. Заберу тебя к себе в Курмыш. И там дам коня, кольчугу и саблю. А дальше, всё только от тебя зависеть будет. Как себя покажешь, так и жить будешь.

Он посмотрел на меня так, словно я был самим Господом Богом, спустившимся с небес.

– Ты дал слово, боярин, – серьёзно посмотрев на меня, произнёс он.

– Дал, – подтвердил я. – А слово своё я держу.

Семён осторожно спустил пацана на землю. Тот, прижав к груди рыбу, ещё раз глянул на нас, развернулся и, не оглядываясь, побежал в сторону реки. Мы постояли немного, глядя, как он, ловко перепрыгивая с камня на камень, начал переправу.

– Зачем он тебе? – спросил Семён, когда мы развернули коней. – Выкупать ещё… Думаешь, толк будет?

Я тронул поводья, пуская Бурана шагом.

– Меня напомнил, – честно ответил я. – Упрямый, глаза горят. Тем более, сам видел, смышлёный малый. А выйдет ли из него бравый воин… – я пожал плечами. – Только от него зависит.

Семён хмыкнул, соглашаясь.

– Это верно. Ну что, Дмитрий, в лагерь? Шуйскому докладывать надо. Такая новость ему сон точно перебьёт.

– И не только сон, – усмехнулся я, чувствуя, как внутри разгорается надежда, что вскоре положим конец войне.

Мы разом ударили пятками по бокам коней, и те сорвались в галоп, унося нас прочь от тихого брода, который вскоре должен был стать дорогой к нашей ПОБЕДЕ!

Глава 6

В шатре Алексея Шуйского горел свет. Стража у входа, узнав меня, молча расступилась, и я, даже не отряхнув дорожную пыль, ворвался внутрь.

– Нашли, – выдохнул я с порога.

Шуйский вскинул голову.

– Эм… Дмитрий, ты можешь изъясняться яснее? Что нашли? Кого? Где?

– Брод, – ответил я, наблюдая как меняется выражение лица Шуйского.

– Брод? – переспросил он.

– Ты не ослышался. Брод, – после чего я подошёл к столу, где у него стоял початый кувшин вина. Я не стал ему напоминать, что алкоголь, это не то, что сейчас ему нужно, а просто налил себе. – В пяти верстах ниже по течению. Узкий, зараза, но дно твёрдое.

Алексей медленно поднялся.

– Ты ведь не шутишь? – серьёзно спросил он.

– Лично ходил, – подтвердил я. – Глубина даже по грудь коню не достанет, местами чуть глубже, но пройти можно. Течения там почти нет, ребенок даже пройти сможет.

Воевода шумно выдохнул и перекрестился на образа в углу.

– Слава тебе, Господи… – прошептал он. – Знаешь, Дмитрий, я порой удивляюсь как тебе по жизни везёт. Но ещё я больше радуюсь тому, что ты мой друг, а не враг. – Он подошёл к выходу из шатра. – Эй, кто там сегодня в карауле! Зовите князей Бледных! Обоих! И Пронского разбудите! Совет держать будем!

Через полчаса все названные лица прибыли в шатёр.

К слову, «изобретать велосипед» нам не пришлось, всё было придумано за нас самой ситуацией. У нас был козырь, оставалось разыграть его идеально.

– Ширина там небольшая, – объяснял я, водя пальцем по грубой схеме, которую набросал угольком. – В ряд пройдут двое, максимум трое всадников. Если попробуем пустить шире, есть вероятность, что крайние сорвутся в ямы.

– Значит, растянемся, – задумчиво сказал Бледный-старший. – Колонна длинная будет.

– И уязвимая, – добавил я. – Самое паршивое, переходить придётся ночью. Днём нас заметят ещё на подходе, с нашей стороны лес там редкий у воды. А ночью… сами понимаете. Один оступился и поминай как звали.

– Но более лучшей возможности у нас нет, – уже готовый прямо сейчас вскочить с саблей на голо, произнёс Шуйский.

План вырисовывался простой и дерзкий. Основная часть войска, около десяти тысяч всадников, наш ударный кулак, должна была скрытно уйти к броду и переправиться на тот берег. Пехота и часть стрелков оставались в лагере, чтобы создавать видимость присутствия всей армии.

– Риск огромный, – покачал головой Пронский. – Если они прознают, что мы ушли… Если ударят по нам на переправе…

– Не прознают, – сказал я. – Если мы всё сделаем правильно.

* * *

На следующий день работа закипела с самого рассвета. Но это была не та суета, что обычно предшествует сражению. Мы действовали тихо.

Первым делом я потребовал выставить дополнительные дозоры. Не просто часовых по периметру, а полноценные разъезды, которые кольцом охватили наш лагерь со стороны леса и поля.

– Ни одна живая душа не должна покинуть лагерь, – инструктировал я отобранных для этого воинов из дружин Шуйского и Бледного. Тех, кто пользовались их доверием. – Мне плевать, кто это будет: купцы, дьячки или сам Господь Бог. Всех заворачивать назад. Кто будет упорствовать или пытаться проскользнуть лесом, вязать и вместе с вещами ко мне.

Я знал, что в такой огромной толпе людей обязательно найдутся глаза и уши врага. Предатели, купленные за золото, или просто трусы, решившие выслужиться перед Углицким. Если хоть один из них доберётся до реки и пустит стрелу с запиской или просто перемахнёт на тот берег, наш план провалится.

К реке тоже выставили усиленные посты. Любого, кто просто подходил к воде без приказа, гнали в шею.

– Шум! – говорил я сотникам, остававшимся в лагере. – Мне нужен шум!

Мы не могли просто свернуть шатры и уйти. Враг должен был верить, что мы всё ещё здесь. Поэтому костры в этот вечер горели ярче обычного. Я приказал не жалеть дров. Дым столбом поднимался к небу, создавая плотную завесу.

А ближе к вечеру, когда солнце начало клониться к закату, начались сборы.

Это было самое сложное. Десять тысяч человек и столько же коней нужно было снять с места так, чтобы с того берега ничего не заметили.

Мы уходили маленькими группами. По десятку, по два. Тоненьким ручейком они вытекали из лагеря в сторону леса, стараясь держаться в тени деревьев и за шатрами. Никаких факелов, никаких громких команд. Всё жестами, шёпотом, на одних нервах.

Я стоял у края лагеря, провожая взглядами уходящих бойцов, и молился про себя, чтобы противник сейчас был занят пьянкой или спорами, а не всматривался в наш берег.

Когда стемнело окончательно, мы двинулись.

Скорость была черепашьей. Ехать по ночному лесу без света, когда вокруг тысячи коней, то ещё удовольствие. Ветки хлестали по лицу, кони фыркали и спотыкались о корни. Мы шли почти на ощупь, ориентируясь на спину впереди идущего.

До брода мы добрались, когда луна уже высоко висела в небе, то и дело прячась за рваными облаками. Место выглядело так же, как и вчера. На том берегу нас уже ждали разведчики отправленные следить за тем берегом. Пять раз кто-то из них издал крик, похожий на совиный, что значило, что всё в порядке.