Текст книги "У обелиска (сборник)"

Автор книги: Ник Перумов

Соавторы: Ольга Баумгертнер,Михаил Кликин,Сергей Анисимов,Ирина Черкашина,Юлия Рыженкова,Дарья Зарубина,Наталья Болдырева,Мила Коротич,Надежда Трофимова,Алекс де Клемешье
сообщить о нарушении

Текущая страница: 35 (всего у книги 35 страниц)

Мужчина бросился бежать, на бегу обернулся, чуть не налетел на кого-то, шарахнулся и наддал еще. Ну, надо же! Шагнувший было за ним Игнат остановился и пришел в себя, глубоко вздохнув. Вот это да… Сам он не дрался ни разу в жизни все по той же причине: любой его потенциальный соперник в школе сразу мог прыгать с крыши или моста в Москву-реку, папа бы его искалечил прилюдно за любой синяк на сыночке. Более того, и телосложение он имел довольно субтильное. Чего тогда было так пугаться, что такое этот мужичок увидел в его глазах, а? Похоже, здорово они спелись с дедушкой… Тот ходит, даже просто по улице, непрерывно крутя шеей. И готов сразу ударить, точно и тяжело. Зато внук с первого взгляда понимает, что может быть нужно конкретному человечку, пристроившемуся в нескольких метрах за спиной пошатывающегося парнишки. Утомленного то ли солнцепеком, то ли избытком пива в организме, то ли и тем и другим. Ну-ну…

По дороге домой приключений больше не было. Единственное – с большим интересом посмотрел дед Степан на валяющихся в вестибюле метро пьяных бомжей, которых изо всех сил обходили люди. И на которых не обращали никакого внимания «блюстители порядка». Дед подсказывал – подойти, потребовать представиться, спросить у них, какого черта они выдают себя за милиционеров или пусть полицейских? Почему надели чужую форму, куда дели настоящих? Внук посоветовал не связываться, и дед нехотя уступил. После «Парка Победы» он все еще был под впечатлением, и довольно реалистично оценивал советы внука. Без слов они общались все лучше…

* * *

Пятый вылет за день дался Степану чуть легче. Будто пришло второе дыхание, как бывает на беговой дорожке или на ринге. Теперь он жег силы, не думая о будущем, не сберегая себя уже ни для чего. Монументальный комплекс Парка Победы в новой Москве потряс его, как не потрясало ничто с начала войны. Он не мог себе даже представить, как это страшно все вместе в целом. Да, он сам воевал уже почти год, и воевал честно и в полную силу, но воевал всегда в своем небольшом кусочке пространства. Собственном, делимым с товарищами, оспариваемым у врагов, но маленьком!

Когда он убивал врага или, по крайней мере, повреждал чужую машину, это что-то меняло в мире на какие-то минуты. Можно было не сомневаться, что если собьют его самого, то ребята сделают работу и сами, без него. И в любом случае страна заполнит образовавшуюся брешь, только стиснет зубы еще крепче. Поставит в строй его подрастающего брата, в конце-то концов! Но вся война целиком состояла именно из этого, из многих миллионов жизней, висящих на тонких, ежесекундно рвущихся ниточках. Оплакиваемых матерями, детьми, братьями по крови и братьями по оружию. Бросаемых в пламя, чтобы позволить выжить детям, чтобы не дать чужакам превратить себя и детей, и внуков в рабов! Как это можно было забыть? Как можно было не понять, что именно разделение великой страны лишает ее народ даже тени шанса отбиться от следующего нашествия, очередного, неизвестно какого по счету?

Степан вел истребитель во главе звена, сформированного заново: он с приклеившимся к нему сержантом Ефимовым и пара сержантов из ополовиненного 3-го звена их эскадрильи сзади. И еще остающийся безымянным внук. Это было ненормально, но жутко интересно. И в целом немного знакомо: будто ты на учебно-тренировочной машине, на спарке показываешь молодому пилоту, как надо управлять истребителем. Тот не лез, не делал лишнего, а то ли впитывал все в себя с самого нуля, то ли на самом деле уже переваривал полученные от него самого навыки. Последнее было больше похоже на правду, потому что как ни старайся на тренажере, а летчиком на нем не станешь.

– «Уголек-3», я «Печка». Займите тридцать пять, курс прежний.

– «Печка», я «Уголек-3», вас понял, выполняю тридцать пять. Дайте общую обстановку.

Внук прыснул – ему показался смешным позывной. Степан и сам улыбнулся. Все же между ними было что-то общее, даже через столько лет. Ну и хорошо. И еще хорошо, кстати, что легко родились слова про «дайте обстановку». Ведущему группы положено, а это позиция переменная. Можно быть командиром звена, как он теперь, а можно и командиром полка в звании майора или даже полковника. Но группу всегда ведет лучший летчик из всех, это закон.

– «Уголек-3», над Ивней видели пару «глистов» на малой высоте, они проштурмовали позиции самоходчиков. Внимательнее там.

Приходько кивнул сам себе про «внимательнее». Пара «Ме-109» на малой высоте – это может быть не так просто, как кажется при взгляде на цифры: самих-то их четыре, да один совсем молод. Фактически как сложилось и у д’Артаньяна!

Это была реплика от внука, вырвавшаяся, похоже, неожиданно для него самого, – и Степан шепотом засмеялся, так это было метко подмечено. И вышло же донести такое, совсем без слов, образом, мелькнувшим даже не перед глазами, а прямо внутри головы!

– Степа, више-спэреди-слэва!

Он крутанул головой, бросив левую руку ближе к сектору нормального газа. Ага, вот они, гады! Надо же, земля прошляпила!

– «Печка», я «Уголек-3», группа бомбардировщиков в пяти километрах западнее Обояни, почти над Пселом!.. Высота около сорока пяти, курс…

«Близко к нулевому», – подсказал внук напряженным, но довольно деловитым голосом.

– Так точно, близко к нулевому… восемнадцать или двадцать машин, похожи на «Ю-88»! Прикрытие…

Он замолчал, потому что увидел.

– «Печка», я «Уголек-3». В непосредственном прикрытии восьмерка «худых», пока держатся выше бомберов. Как поняли, прием?

Земля ответила не сразу, сержанты тоже молчали. Заткнулся и внучек – то ли сбежал, то ли онемел.

– «Уголек-3», вас понял. Приказываю атаковать бомбардировщики. Повторяю, атаковать! Как поняли, прием?

Степан облизал пересохшие губы. Тут-то они все и кончатся. Атаковать превосходящую их числом в два раза группу «мессершмиттов» снизу – это верная гибель.

– К вам идут соседи, поднимаются, скоро будут, тяните время. Не дайте им бомбить прицельно!

И второй, сразу узнанный им голос.

– Слушай меня, «Уголек»! Они идут к эсэсовскому плацдарму, нашим там сейчас очень тяжело. Очень! Что хочешь делай, шахтерская твоя душа, но не дай им прицельно пробомбить нашу артиллерию. Это сразу эсэсманам передышку даст, понял? Понял, я спрашиваю?

– Так точно, «Печка». Я понял.

– Тогда работай. Дотяни до «Яков», я тебя прошу! Не дай им…

Треск в рации съел остаток фразы, но Приходько понял все и так. С ребятами из 203-й ИАД они не раз пересекались в небе: их дивизия воевала целиком на «Яках», и воевала славно. На четырех с половиной километрах им будет трудно, но на них все равно можно было рассчитывать… Если доживешь.

Все это время он набирал высоту, внимательно следя за значениями ТЗТ-5, указателя температуры двигателя и масла. И за немцами, конечно. Земля была совершенно права, «Юнкерсы» наверняка тянули туда, где решается сейчас и будет решаться завтра судьба сражения. К Веселому, или к Прохоровке, или к Ключам. Он снова облизал сохнущие губы, провел по лицу рукой. Сейчас они почти на равной высоте, и «Ме-109» на этой высоте хорош, чего там говорить. Немцы отлично их видят и чувствуют себя довольно уверенно. Пока он поднимался, пара их ушла еще выше и сформировала ударно-сковывающую группу. Теперь шестерка будет отсекать его атаки на бомбардировщики огнем и маневром, а пара, причем наверняка лучшие, будут висеть над головой. И давить на нервы. И падать на голову, когда дождутся выгодного момента. Так что кого-нибудь из них обязательно собьют. А то и всех.

– Что дэлаем, командир? – не выдержал ведущий второй пары его звена, тот самый, кто увидел немцев первым. Он был с Кавказа и «глядел, как орел», за что и ценили. Кто первым увидел врага, тот, считай, метров пятьсот высоты выиграл.

Времени было мало, а что делать, он не знал. Но приказ был совершенно четким, так что вариантов не оставалось. Может быть, им повезет, и «Яки» подойдут раньше, чем кончатся он с тремя сержантами. До Веселого, который одновременно почему-то назывался «Курлов», немцам оставалась пара минут. Ну? Бомб «восемьдесят восьмые» несут много, и пулеметов на них тоже много… восемнадцать или двадцать «Юнкерсов»… Не было, и пока нет у немцев лучшего бомбардировщика, чем этот.

– Еще выше, еще метров двести, ребята… Вот еще немного…

Когда времени, по его подсчетам, осталось уже ровно ноль, лейтенант Приходько, так ничего и не придумав, решил попытаться ударить немцев ровно в борт под ракурсом 4/4. Позицию он занял к этому времени уже приличную, со стороны солнца, с некоторым превышением, но все равно его не оставляло ощущение, что это не сработает, что немцы с нетерпением его ждут.

«Я «Уголек-3», атака!» – собирался уже выкрикнуть он, прежде чем дать газа и пойти в свой последний бой, когда снова занявший место в кабине «Лавочкина» внук тепло толкнул его снизу: «Нет! Не Веселый!»

– А что? – машинально спросил Приходько сам себя, поймав свою команду звену языком, буквально за вторую букву.

«Прохоровка!»

Это были лишние 14 километров; для «Юнкерсов-88» это значило еще две минуты полета. Кто думает, что это мало, тому в летчики идти нельзя.

– «Уголек-3», я «Печка»! Наземный пост видит вас и бомбардировщики! Почему не атакуете?

Степан был благодарен майору за то, что он не произнес слово «трибунал» сразу. И эту небом дарованную минуту он употребил точно так же, как и предыдущую: на набор высоты. На пяти тысячах метров «Ла-5Ф» имел некоторое преимущество над последними «Густавами», выше оно уходило, но высота есть высота. Кто выше, тот и сильнее.

– «Печка», они идут к Прохоровке!

– «Уголек», они все сейчас идут к Прохоровке! Их уже сотни лезут к Прохоровке сейчас! Атакуй, я приказываю!

– Есть атаковать…

Степан переключил рацию на нужную частоту одним щелчком удлиненного тумблера. Километр высоты они выиграли. Один заход, а потом трава не расти.

– Я «Уголек-3»! Атака!

* * *

Игнат был уверен, что он умер. Он сидел на кухне с кружкой, зажатой в подрагивающих ладонях, и молча смотрел в окно, вдыхая прохладный вечерний воздух. Вились занавески. Здоровенная фарфоровая кружка была покрыта рисунками, изображающими детские парусные кораблики – он забрал ее из родительского дома, когда переезжал сюда. На дне были остатки чая, уже совершенно остывшего.

Почему-то родители не продали оставшуюся от бабки квартиру, в которую он переехал чуть меньше года назад. Может быть, ждали, пока еще вырастут цены, хотя какая им разница… В этом доме жили дед Остап с бабой Аней, а потом одна баба Аня. А до этого – родители деда и его старший брат. В той самой комнате, где была спальня Игната. Во всех других жили какие-то чужие люди, соседи.

За окном снова были музыка и смех. Далеко, не во дворе. Тихо и красиво. Игнат усмехнулся, провел по корабликам на кружке пальцем. У него было спокойное, ровное настроение, в которое как нельзя лучше ложилась тихая вечерняя атмосфера старого дома. Их с дедом сегодня убили, почти наверняка. Тот четко понимал, чем это закончится. Был благодарен за минуту или полторы, которые подарил ему внук, просто толкнув на нужное слово. Не безвестный ему поселок или хутор Веселый, либо какие-то Ключи, а Прохоровка. Уж это-то название знал даже он… И дед все равно не отвернул. Четверо на двадцать с чем-то. И не отвернул.

Темная жидкость плеснулась на дне кружки, которую Игнат покачивал в руках. Становилось все темнее и все прохладнее. Интересно, если он был в голове двоюродного деда какой-то своей частью, значит, он был убит тоже? Значит, какая-то его часть уже умерла? Сгорела прямо в небе, рухнула на землю в кувыркающейся мертвой машине, издырявленной попаданиями снарядов авиационных пушек, медленно опустилась на стропах, расстрелянная в воздухе?

Несколько дней назад Игнат полагал, что они обмениваются какой-то небольшой, хотя и уже заметной, долей своего разума. Однако с тех пор дед с внуком несколько раз ощутимо прибавляли, причем какими-то рывками. Каждый раз это происходило в минуты наибольшего напряжения, когда граница между жизнью и смертью превращалась в пунктир. В последние минуты перед гибелью был очередной такой «скачок», да что-то еще было и до того. Дед уловил смысл его шутки про д’Артаньяна и трех мушкетеров, хотя не прозвучало ни одного слова; было здорово, когда он искренне засмеялся.

И он услышал слова про курс, именно как слова – то ли первый, то ли второй такой случай за все время. До этого Игнат сумел подсказать ему что-то лишь однажды, когда заметил углом глаза «Мессершмитт», атакующий командира эскадрильи. Произошедшее тогда дало ему поразительное чувство гордости, будто прибавившее лет. Что, менять это на игры? На общение с хитрыми охотницами за носителями золотых кредитных карточек в клубах Ибицы? Да пошли они все! Он уже понимал значение всех приборов в кабине «Лавочкина», уже знал сотни неведомых ему ранее терминов: от «средняя аэродинамическая хорда» и «ребро обтекания» до «коммутационный аппарат». Да не только авиационных, из электрики. Он уже чувствовал рукоять управления, уже работал сектором газа «на ощупь», вслепую. Фактически они слились к середине сегодняшнего дня, как сиамские близнецы в одном теле, и это было поразительно.

А что за это время узнал дед от него? Сколько у отца машин? Сколько домов? Откуда это все явилось и почему совпало с тем, что у страны не осталось флота и авиации? И чему он от него научился – обращаться с компьютерной мышью? Пользоваться кредитной карточкой? Удерживать на лице привычное выражение презрения к окружающему быдлу? Пить в «Молли» кофе, стоящий 600 рублей за чашку? Игнат молча посмотрел в темный квадрат кухонного окна перед собой. Если бы он мог обменять свою жизнь на жизнь деда, то сделал бы это без колебаний. Но все закончилось, и он даже не знал как. Их просто разъединило, будто разорвали электрическую цепь. И не поможет ни монтер, ни психиатр.

Он встал, со стуком поставив кружку на стол. Тихо ступая, перешел в свою комнату, включил настольную лампу и компьютер. Обои на рабочем столе были со вчерашнего дня новые – пара раскрашенных темно– и светло-зеленым «Ла-5» проносится над падающим, пылающим двухмоторным бомбардировщиком с крестами на фюзеляже и плоскостях. Деду бы понравилось.

Игнат набрал в строке поисковой системы несколько ключевых слов и еще помедлил, прежде чем нажать «ввод». Ссылка о нужном дне и нужном месте выскочила довольно быстро. «Войска первой линии обороны и противотанковые заграждения задержали противника примерно на 4 часа. Это позволило десантникам 9-й гв. вдд занять позиции и изготовиться к отражению атаки, но создать прочную ПТО и как следует оборудовать артиллерийские позиции не удалось. Стрелковым частям явно не хватало поддержки авиации. Бомбардировщики люфтваффе буквально висели над полем боя. Наша же авиация группами по 5–10 самолетов иногда ввязывалась в бой с истребителями прикрытия, но влияния на общий ход событий это не имело».

«Не имело…» Он всхлипнул и закрыл глаза ладонью. А когда отнял ее, рука оказалась в перчатке.

* * *

– Степа! Степа! Степан! Ну, скажи что-нибудь, не молчи!

Его трясли за плечи маленькие люди, а он ничего не понимал и только мотал головой.

– Не трясите его, сволочи! Не трясите!

– Доктора пропустите! Ребята!

Носилки лежали у колес машины, маленького грузовика с откинутыми бортами кузова. Ближайшая к нему дверца кабины была украшена темной звездой и каким-то цифровым индексом, покрыта пылью, царапинами и вмятинами.

– Приходько! Вы слышите меня?

Доктор властно и сильно отпихнул в стороны летчиков и огромного техника, рыдающего и смеющегося одновременно, как безумный.

– Приходько! Лейтенант Приходько!

– Я слышу… – с трудом произнес Игнат. – Что случилось?.. Как…

– Тебя только что привезли. Пехота, десантники. Ты уже дважды сознание терял!

– Я…

– Так, всем рот закрыть!

Тишина наступила сразу. Хотя не тишина, конечно. Рычал и грохотал огромный фронт невдалеке, в сумерках вспышки взрывов и выстрелов виделись приглушенно, издалека, отраженные в небе облаками. Но говорить и кричать перестали, только техник Вася давился рядом слезами и все гладил его по груди и рукам, как мать ребенка.

– Ты помнишь себя? Думать можешь? – капитан и военврач склонились над ним одновременно, с почти одинаковыми выражениями на лицах.

Игнат провел рукой перед мутными глазами еще раз, не веря. Кисть была в рваной тонкой перчатке, которой он не помнил. И кисть была не его – большая, с тяжелыми жесткими мозолями, с грязными, исцарапанными до крови пальцами.

– Помню…

– Докуда помнишь? – жестко спросил врач. – Меня помнишь?

– Да… Военврач… Нет, майор медицинской службы Зорин… Александр…

– Алексеич, – сам закончил за него военврач. – Молодец, просто молодец. Что ты помнишь о бое? Эй, тихо вы там!

Игнат скользнул взглядом по лицам, но ничего не сумел прочитать. Фокусироваться было трудно, лица размывались. Их было много, и даже узнавал он не всех. Командир полка майор Наумов, штурман полка капитан Жуковский… Петро Гнидо, комкающий в руках шлемофон, командир его собственной эскадрильи капитан Арищенко, с искаженным лицом сидящий совсем рядом, на земле.

– Я помню… Двадцать «Юнкерсов» или чуть меньше. Восемь «Ме-109» в прикрытии… Шли к Прохоровке. Мы сумели набрать высоту, успели. Я атаковал… Ребята! Где ребята?!..

Кто-то в толпе молча потянул с головы пилотку, через мгновение его жест повторило несколько человек.

– Сержантов сбили, – глухо подтвердил рядом комэска. – Твой Ефимов выпрыгнул, но немцы его расстреляли в воздухе. Вы довольно долго дрались. Сбили один «Юнкерс», еще пару сумели зацепить, те сбросили бомбы и отвернули. Ты… ты точно не помнишь, что было дальше?

– Нет, – признался Игнат. Ему захотелось встать, но было трудно даже вздохнуть. Он не сомневался, что сбили и его, и только не понимал, что в этом такого странного.

– Ты таранил «мессер». В лобовой, уже без боеприпасов. Прямо над десантниками и танкистами… Не помнишь?

Игнат хотел отрицательно покачать головой, но та отозвалась такой болью, что он чуть не застонал.

– Прямо по кабине ему пришлось, он как камень и упал. Десантники рассказали, что немцы будто очумели… А сразу после этого подошли «Яки», штук десять. Те еще могли прорваться, сил у них хватало, но… У них, наверное, просто нервы не выдержали. Они побросали бомбы, почти как попало – под себя, по сторонам. И ушли.

Вот теперь наступила настоящая тишина. Такая, что было слышно, как ветер шевелит стебли степной травы рядом, по обеим сторонам, выше его.

– Тебя подобрали воздушно-десантники, их комбат сразу приказал тебя увозить. Позвонили уже из полка, с полкового медицинского пункта тебя к нам. Доктор теперь будет тебя лечить, выхаживать…

Капитан говорил почти бессвязно, тормозя на отдельных словах. Игнат перевел взгляд с его лица на майора и увидел, как тот кивнул. Вот так вот…

Он попытался прислушаться к себе, нащупать ставшую уже привычной теплую лунку в глубине своего разума – место, где был не умеющий говорить, но способный делиться с ним своими чувствами и мыслями двоюродный дед. Ничего, пусто. Только он сам, один, такой же, как всегда. В огромном теле, с болью в костях, и в груди, и в голове. С кровью на ладонях. Двадцатилетний. В 1943 году. А дед там, в 2013-м, среди ученичков «Академии», планирующих участвовать в веселом пиру на дележке остатков страны, как только чуточку подрастут. Сыном отца, занимающегося тем же самым уже сейчас, с большим усердием и абсолютным отсутствием противоречий с полученными в детстве… императивами, принципами, идеями?.. Он забыл слово и не сумел сразу вспомнить. Зато смешным показалось то, что дед Степан является теперь одновременно и двоюродным дедом и внучатым племянником самому себе. И что он будет теперь привыкать к имени «Игнат». Но ничего, разберется. Зная его характер, можно не сомневаться: он им еще покажет.

Он попросил помочь, и его приподняли в три пары рук, оперли затылком на колесо. Игнат криво улыбнулся, морщась от боли в разбитом лице – вероятно, приложился о прицел или во время тарана, или когда сажал разбитую машину в землю. «На землю» не скажешь, неправильно это будет. Надо же, и он что-то даже такое помнит. Доктор порадуется…

– Пистолет десантники забрали, – невпопад сказал техник, уже почти успокоившийся, уже больше улыбающийся, чем плачущий. – Ну и черт с ним, а? А документы твои все целы: и удостоверение, и письма, и все.

– Дай, – попросил Игнат, и тот осторожно протянул огромные руки, отодвинул мешающую ткань комбинезона с привинченным орденом. Отстегнул пуговицу нагрудного кармана гимнастерки, вынул пачку коленкоровых книжечек и бумажек.

На колени Игнату упал треугольник письма, в глаза бросилось написанное химическим карандашом слово «Москва». От мамы? Которая, о господи, прабабушка ему? Нет, фамилия другая, ничего не говорящая. Может, та девушка, о которой дед с гордостью упоминал.

Он развернул треугольник непослушными пальцами: почему-то это показалось важным, стоящим любых сил. Письмо принадлежало одновременно и деду, и как бы ему. Оно было довольно длинное, написанное плотным почерком во всю сторону серого шероховатого листа. Несколько мест вымарано фиолетовыми чернилами – что-то там углядела военная цензура. И вложенная фотокарточка. Лицо на ней он сразу узнал, хотя одежда была совсем другая. Лицо не изменилось совсем.

На обороте была надпись: короткая, сделанная наискосок. Зрение снова расплылось, и он потратил с полминуты, стараясь проморгаться и унять заколотившееся сердце. Ребята терпеливо ждали, поддерживая его с двух сторон.

«Дорогой Степан! Крепче бей врагов, защищай Родину! Встретимся после войны. С дружеским приветом, Инна. Москва. V/1943».

Игнат засмеялся. Да, вот так вот!

В полутысяче километров севернее засмеялся и второй Приходько, шагающий к станции метро. Шагающий по вечернему городу широким шагом высокого человека. Торопящийся на станцию, построенную им самим, где его могла ожидать девушка, назначившая встречу больше 70 лет назад и наверняка помнящая назначенное место до сих пор.