Текст книги "У обелиска (сборник)"

Автор книги: Ник Перумов

Соавторы: Ольга Баумгертнер,Михаил Кликин,Сергей Анисимов,Ирина Черкашина,Юлия Рыженкова,Дарья Зарубина,Наталья Болдырева,Мила Коротич,Надежда Трофимова,Алекс де Клемешье
сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 35 страниц)

И тут Витя буквально затащил меня в тень от старой липы, а сам побежал куда-то назад, вдоль магазинной ограды. Я увидела слабую вспышку магии, потом что-то темное отделилось от тени забора, упало, оттуда раздалось сопение и глухой всхлип. Витя склонился над упавшим.

А мне что же, продолжать прятаться за липой? Я выждала десять секунд и поспешила туда.

Витя прижимал свой улов к асфальту. Жертва вырываться и не думала. Хрипло дышала и пыхтела.

– Ты шел за нами? Признавайся! Что тебе нужно?

– Нет…

– Кто тебя послал, ну? Я слушаю!

– Пусти!

– Еще чего! Кто тебя послал?

– Пусти, дядя! Я ничего не сделал!

Я вдруг поняла, что пойманной «рыбке» лет пятнадцать, не больше.

Витя вздернул мальчишку на ноги и толкнул к забору. Взгляд у него был бешеный.

– Так, рассказывай…

Тот сглотнул, завертел головой, ища возможность удрать.

Потом зачастил шепотом:

– Послушайте, я ничего не успел. Там сторож поменялся, они мешки в подсобку затащили. Чо я, замок ковырять буду? Я не нанимался… Да я сразу говорил, что дохлый номер…

– Ты колдовал. Была какая-то магия.

Я, по правде, никакой магии не увидела. Но мало ли… Витя говорил, что к нему возвращаются утраченные способности. Может, именно так они и возвращаются?

Парень вдруг усмехнулся и вытащил из кармана серебряный полтинник.

– Это все!

Теперь и я увидела – слабый заговор на удачу. С таким действительно бесполезно пытаться взломать дверь магазина.

Но Витя не успокоился. Вытащил из кармана похожий на амперметр прибор. Поднес к монете. Стрелка сдвинулась с места на несколько делений. Потом он самым тщательным образом обыскал парня. Но никаких других наделенных магией предметов у него не было. Да и сам он магом не был. Просто неудачливый воришка.

– На, держи! – сунул Витя парню его талисман. – И проваливай! Считай, что помогло!

Когда понятливый парень смылся, Витя со злостью стукнул кулаком по забору.

– Черт!

– Да что случилось?

– Ничего… Придется мне, Варь, завтра возвращаться к эскулапам. Я ж его чуть не убил, идиота. Готов был. Похоже, все-таки не долечили. Вот, карман разорвал…

– Ну, подумаешь, – неуверенно начала я. – Кто знал-то, что он просто вор.

Виктор тщетно пытался пристроить «амперметр» в порванный карман. Я вынула прибор у него из рук, и он вдруг пискнул, а стрелка метнулась к предельным значениям…

Витя тут же отнял его, прибор сразу затих.

– Сломался, что ли…

Эта маленькая черная коробочка уже не казалась мне безопасной. Сейчас я ее добровольно, пожалуй, не стала бы брать в руки.

– Варь, у тебя есть что-нибудь магическое?

Я улыбнулась:

– Разве что Евдокиина сахарница.

– Конечно. Давай еще раз попробуем. Возьми его в руки!

Я нехотя взяла, но теперь прибор вел себя как подобает. Стрелка колебалась около ноля. И никаких посторонних писков.

– Пойдем ко мне, – сказала я. – Во-первых, заштопаем твой карман, во-вторых, у меня есть свободная комната на первом этаже. Сможешь переночевать. А соседей нет, сплетничать некому…

Утром я проводила его до Озерцовской больницы.

Было темно, в воздухе кружили снежинки, до Октябрьских оставалось еще дня три, но улицу Коммунаров уже украсили красными флагами. На площади Революции сколачивали трибуну, там пахло фанерными стружками и краской.

Ощущения праздника не было. Наоборот. В сердце засело тревожное ожидание.

Наверное, это чувство преследовало не только меня. Ему словно поддался уже весь город. С каждым днем все тяжелей становилось дышать. Даже если выдавался ясный день, все равно казалось, что над Энском – хмурые тучи. Под ними нельзя было долго находиться. Задержишься – и приходит желание просто лечь на землю и тихонько ждать, когда наступит зима и наметет на этом месте невысокий слепяще-белый холмик…

Мы остановились у парадного подъезда.

– Ну вот. Не скучай без меня. Варя… Варька.

– Что?

– Имя у тебя интересное. Откуда оно?

– Не знаю.

В памяти осталось только, как Евдокия Леонтьевна крутит в руках мои корочки:

«Варвара Полякова… Ничего, что я буду вас Варей звать? Вы еще так молоды…»

– Хорошее имя.

Он вдруг наклонился и легонько поцеловал меня в краешек губ. Быстро. Взмахнул рукой и ушел.

Два дня я провела как обычно. Просто вернулась во времена до знакомства с Виктором. На праздник, после демонстрации, соседи собрались у бабы Клавы, позвали и меня. С утра улицу прихватило морозцем, на деревьях и траве появился иней. Двор стал нарядным и хрупким. Но за разговорами, за теплым чаем и принесенным кем-то самогоном, за песнями под гармошку («Расцветали яблони и груши…») все равно стояла отчетливая, тревожная тишина. Гости ее тоже ощущали и расходиться начали рано.

Вот и мы с Евдокией засобирались. Она сослалась на дурное самочувствие, а я взялась проводить. Хозяйка вышла с нами. Пока мы искали калоши, пока прощались, мне все казалось, что тишина затаилась снаружи и только ждет, чтобы кто-то раскрыл двери, впустил ее в тепло и уют. Но оказалось, на улице поднялся ветер и снова начался мелкий снег.

– Варюша, помоги мне… Что-то пуговицу не застегнуть…

Евдокия Леонтьевна натянула осеннее пальто поверх платка, и пуговица действительно не желала застегиваться. Я поправила платок. Неожиданно пальцами коснулась теплого и гладкого металла, и именно в этот момент тишина улицы меня догнала.

Догнала, накрыла, спеленала. Отправила куда-то в прошлое. В почти легендарные времена до войны…

Офицер вермахта. Парадная форма, белые перчатки снял, держит в руке. Фуражки на голове тоже нет, видны светлые коротко остриженные волосы. На узких губах улыбка, взгляд веселый: «Пани София! Вам так идет этот цвет! В Берлине вы произвели бы фурор!»

«Зося, кажется, ты вскружила голову нашему гостю!»

О, нет, не вскружила. Немцы расчетливы и холодны. И даже на официальных приемах думают о деле.

В зале много света, на мамином фортепиано горят свечи. Гости сегодня особые. Не только старая великопольская знать, еще и те, от кого сейчас зависит жизнь Познани, политики, офицеры. Немцы. Отец считает, что с ними следует поддерживать добрые отношения: Германия нынче сильна. Сильна и опасна. Ссориться с ее представителями не следует…

«Господа, прошу к столу! Зося, не стой столбом, это твой праздник!»

Праздник… Не так она представляла себе этот день рождения. Но что поделать: «Ты должна понимать. Это политическое решение. Ничего, завтра мы устроим маленький праздник в семейном кругу. А сегодня постарайся быть очаровательной и прелестной!»

Офицер молод и хорош собой. Его лицо портят только эти узкие бледные губы. И у него приятный акцент. Он смягчает «р», отчего звук получается почти французским. Другие немцы говорят отрывисто, резко. А этот словно проговаривает сначала все в уме. У него довольно чистое произношение.

«Пани София! В честь ваших именин разрешите вам поднести этот подарок…»

Он протягивает на раскрытой ладони черную бархатную коробочку, в которой лежит серебряный кулон с ярко-красным рубином в центре.

«Он заговорен на желание. Подумайте хорошенько! И скажите, о чем мечтаете, вслух…»

Она слышала о таких. Они и вправду исполняют желание своего владельца. Вот только силы у таких амулетов ограниченны, они далеко не все могут исполнить. К примеру, желать хрустальный замок бесполезно. А вот брильянтовое колье, которое отец тебе никогда в жизни не купит из-за непомерной цены, можно. И новую встречу с Артуром… Хоть ты и знаешь, что Артур в Советском Союзе и раньше чем через год не вернется…

«Ну что же вы, пани София! Загадывайте!»

«Можно, я подумаю?»

«Конечно. Теперь он ваш…»

Она берет из рук офицера коробочку. Рубин очень яркий, как капля крови. Расправляет цепочку. Кусочек холодного металла ложится на кожу и тут же согревается. Да, теперь он действительно принадлежит ей…

«Разрешите вас пригласить?»

Играет вальс. Она встречается взглядом с отцом. Тот мимикой старается показать, что отказывать ни в коем случае нельзя. Она улыбается, чуть склоняет голову и протягивает офицеру руку…

– Варя, что замерла? С тобой все в порядке? Вот горюшко мое. Может, вернешься в тепло? Я и сама дойду, не так уж я и беспомощна.

Я поспешно стряхнула наваждение. Что я делала? Ах, да. Платок. Пуговица. Должно быть, я нечаянно задела этот кулон. А на нем и вправду магия… Надо будет рассказать Вите.

– Все хорошо, Евдокия Леонтьевна. Немного голова закружилась. Идемте!

Благо идти было недалеко. Но всю дорогу меня преследовало ощущение, что тревожная тишина не насытилась нечаянной магией кулона. Что она ждет где-то неподалеку, и ждет именно меня.

Предчувствие не обманывало.

Несмотря на настойчивые приглашения переночевать, я сказала, что пойду к себе. Нужно было подумать. Понять, что произошло. Саму Евдокию явно никакие видения не тревожили. Но может, именно потому, что она сейчас – его хозяйка?

Может быть, стоило ее расспросить. Но момент все не представлялся. А потом мы и вовсе распрощались.

Я решила возвращаться домой через площадь. Там освещение, витрины. Люди.

Прямо под фонарем, напротив трибуны, меня остановили.

– Гражданка, стойте! – Усатый офицер Максимов из Москвы взмахнул перед моим лицом корочками. – Предъявите паспорт.

Я достала из кармана пальто обернутые газетой корочки. Максимов бегло пролистал документ и вернул.

– Варвара… Кузьминична. Вы знакомы с контрмагом Виктором Цветковым?

Я улыбнулась:

– Вы же знаете, что знакома.

– Где он? – Следователь нахмурился. – Дело серьезное. Если он замешан в этих смертях, то и вы, получается, свидетель, а может быть, и соучастник преступления.

– Он в больнице. – Я старалась говорить ровно и спокойно. – В Озерцовской. Уже третий день.

– Что-то случилось? Он болен? Почему сейчас?

Я вздохнула и подробно рассказала о воришке, которого Витя, без шуток, чуть не прибил. Максимов выслушал меня внимательно и помрачнел еще больше. Сказал грозно: «Проверю!» – и исчез в темноте. Я услышала, как неподалеку заурчал мотор автомобиля. Что же, пусть проверяет. Ни я, ни тем более Виктор ничего предосудительного не делали…

А вот навестить его в больнице надо. Как я раньше не подумала? Надо обязательно его навестить и рассказать про кулон…

Вестибюль Озерцовской больницы – мрачное место. Казенное учреждение, на узких окнах решетки из стальных прутьев. Облезлая конторка, женщина в белом халате – вахтерша, женщина в синем халате – уборщица. В углах под потолком – черная плесень, пыль и паутина. Потолки слишком высокие, чтобы все это убрать. А свет тусклый.

– Вы к кому? – спросила вахтерша. Неприветливая хмурая женщина с военной осанкой.

– К Цветкову. Можно?

– Сейчас неприемное время. Обождите полчаса. – Она смягчилась. – Можете тут побыть. Или погуляйте в парке. Там хорошо сейчас. Снежок…

Снегопад как начался вчера вечером, так и продолжался.

Я поблагодарила. Толкнула тяжелую, украшенную резьбой дверь и вышла на воздух.

Если над городом тревожная тишина парила где-то на уровне облаков, то в Озерцовской больнице, похоже, поселилась ее младшая сестра.

– Постойте! Девушка! Подождите!

Меня догнал высокий пожилой мужчина в темно-сером костюме. Лицо его украшала аккуратная бородка, волосы прятались под белым колпаком. Медицинский халат был накинут на плечи. Я решила, что это доктор.

– Здравствуйте! Меня зовут профессор Алферов. Владимир Сергеевич. Вы ведь пришли к Цветкову?

– Да, к нему. А что случилось?

– Нет, нет, не волнуйтесь, пожалуйста. С ним все хорошо. Вы, простите, кем ему приходитесь? Жена? Родственница?

– Нет, мы недавно знакомы.

– Вот как… В таком случае, – профессор погрустнел, – возможно, я обращаюсь и не по адресу. Но, может, вы знаете кого-то из его родни? С кем он чаще общается? Может, родители…

Я припомнила:

– Родом он действительно из Энска. Но, к сожалению, это все, что мне известно. Он не любит о себе рассказывать.

– Да, конечно. Извините.

– Но все-таки. Что случилось?

Мы шли по липовой аллее. Может, снег и вправду немного очистил воздух, но дышать стало легче. В кружении снежинок было что-то завораживающее.

– Ну что ж… В конце концов, вы первая, кто к нему пришел… Видите ли, у Виктора Алексеевича довольно гибкая психика и здравый ум… Но сейчас ему требуется спокойная и доброжелательная атмосфера, а не драки с погонями. Возможно, тогда будет шанс вернуть ему утраченное душевное равновесие. Не берусь предсказывать, удастся ли полностью, травмы, имеющие магическую этиологию, хуже поддаются лечению, но последние исследования внушают надежду. Я еще раз говорю, нужен покой. Старайтесь не спорить с ним. Будьте дружелюбны…

– Так он правильно заподозрил, что может быть опасен?

Профессор нервно пожал плечами:

– Товарищ Цветков – достаточно сильный человек, чтобы держать себя в руках в обычной ситуации. Здравомыслящий. Одно то, каким образом он стал моим пациентом, говорит о многом.

Он явно хотел, чтобы я продолжила расспросы.

И я спросила:

– Как же так получилось?

– Пришел сам. Сказал, что зарядил пистолет и даже сейчас готов выстрелить себе в голову. И вы знаете, я ему поверил: в отличие от других неудавшихся самоубийц у него были реальные причины. Но Цветков, несмотря на очень сильное желание покончить с собой, последовал не эмоциональному порыву, а законам логики. Понимаете?

– Не очень, – честно призналась я.

– Он счел, что кто-то не очень умелый навел на него проклятье. Да, он, хоть формально и остается военным магом, фактически не может магию чувствовать и толком управлять ей. Потому его и комиссовали. Но ему знакомы общие принципы действия магических ловушек и направленных заклятий. Понимаете? Он подумал и пришел к выводу, что к самоубийству его толкает чужая воля, чья-то магия, заклинание, может, какой-то артефакт. И вы знаете, эффект нам снять удалось…

Мы как раз дошли до конца аллеи. Она упиралась в высокую больничную ограду. За прутьями виднелись деревянные домики улицы Красных Коммунаров.

Доктор повернул обратно.

– Но вот то, что нам не удалось, продолжает меня беспокоить…

Я догадалась:

– Другие пациенты с похожими признаками?

– Конечно! И с более выраженными. К сожалению, спасти, а уж тем паче вернуть обществу, нам удается не всех. А скольких к нам просто не успевают привезти!.. Но это означает, что источник воздействия продолжает существовать. И раз Виктор Алексеевич подвергся ему одним из первых, можно подозревать, что искать этот источник надо поблизости от его дома. И опять же, это означает, что рискуют те, кто проживает рядом. Родственники, члены семьи…

Я медленно кивнула. А сама подумала: «Может, так. А может, он просто был лишен защиты. Если человек не чувствует магию, то и защищаться не может…»

Впрочем, мои познания в магической науке были поверхностны и неполны.

…Так выглядят комнаты для свиданий в тюрьме или следственном изоляторе. Даже решетка на высоком окне была в наличии. Когда-то ее, чтобы не бросалась в глаза, выкрасили белой краской, но она успела с тех пор заржаветь, покрыться пятнами и потеками. Между рамами плотным слоем лежали дохлые мухи и бабочки.

Виктор – в нелепой больничной одежде – выглядел вопреки словам профессора собранным и как будто готовым к бою. Он внимательно меня выслушал. Кивнул.

– Считаешь, твое видение имело магическую природу? Что ж. Это легко проверить. Молодец, что пришла. Здесь невероятно скучно и не проходит ощущение, что времени у меня все меньше. Профессор вбил себе в голову, что мне нужен покой, и теперь мы даже с ним разговариваем только на самые отвлеченные темы.

– Профессор Алферов?

– Да, он, леший. Разговаривал с тобой?

– Недолго. Он сказал, что тебе противопоказаны погони и драки.

Я старалась быть легкомысленной и веселой.

– Еще я разговаривала с тем следователем из Москвы. Он спрашивал о тебе. Мне кажется, он считает меня или преступницей, или еще кем похуже. Наверное, я очень подозрительная.

Витя покачал головой, но ничего не ответил.

Я заметила, что он старается не встречаться со мной взглядом.

– Что-то не так?

– Это я тебя втянул… Одни неприятности от меня.

– Думаешь, Максимов нас подозревает всерьез? Но это смешно…

– Максимов подозревает всех. Он был здесь. Задавал разные вопросы. Он неплохо изучил мое досье… Но тебе бояться нечего, Варя. Тебе бояться нечего.

Как будто уговаривал сам себя.

Я вспомнила про гостинец – несколько яблок в сетчатой авоське. Оглянулась к двери – ну да! Вот они, на стуле. Зачем я положила их на стул? Надо было сразу отдать.

Пришлось вернуться к двери за авоськой. Сунула ему в руку – получилось неловко.

– Вот, это тебе!

Взял. Повертел в руках, положил на стол.

Стук яблок о столешницу прозвучал как сигнал. Мгновенно что-то изменилось во мне, в мире вокруг. Словно кто-то приглушил освещение или перепутал бобины с кинопленкой.

Я внезапно почувствовала, что пора. Надо уходить, здесь мне совсем не место. Но при этом продолжала стоять, как будто мне что-то еще нужно было услышать.

…высокое мрачноватое помещение, длинный обшарпанный стол, каталка в углу. У входа кривобокие стулья. Круглый динамик у самого окна. Закрытые высокие белые двери. Решетка в оконной раме. Мы здесь одни…

Каким-то образом оказалось, что мы стоим друг напротив друга, молчим и не смотрим в глаза. А между нами пропасть шириной в ладонь. Огромная, ничем не заполненная пустота. Вакуум.

– Когда ты рядом, почему-то кажется, что мы еще можем побороться. Все не так уж страшно, да, Варь? Скажи уж это вслух.

– Все будет хорошо.

Рассмеялся. Коротко. Громко. Как-то неестественно. И я его обняла. Неловко, в первый раз – сама. Так было нельзя. Я как будто переступила странную ограничительную черту. Нельзя, нельзя. Беги отсюда!

Сильнее меня. Сильнее самой важной необходимости: надо идти. Бежать. Отсюда.

Я сказала:

– Вить, я пойду. Мне надо… пора идти…

Виктор крепко взял меня за плечи и заставил отстраниться. Уставился в глаза не то сочувственным, не то профессиональным взглядом. Контрмаг. Он военный контрмаг. Может, мне нужно бежать отсюда именно поэтому.

– Варька, главное, не делай глупостей. И никуда, слышишь, никуда не уходи с Татарской!

Я не поняла, о каких глупостях он говорит, но выскочила из Озерцовской больницы с огромным облегчением.

Домой…

Дом Фролова – мрачная развалюха в конце улицы. Выстуженное слепое строение, которое непременно снесут в ближайшие годы. По улице разбросаны редкие еловые ветки – кого-то сегодня хоронили. Подумалось, что я теперь часто вижу на улицах дорожки из еловых веток. Как будто в городе свирепствует тиф или холера. Надо было зайти на рынок, но странное возбуждение, охватившее меня в Озерцовской больнице, так и не проходило. Меня колотило не то от озноба, не то от тревоги, и надо было непременно что-то сделать прямо сейчас… Но я никак не могла придумать, что именно.

Было ли со мной когда-нибудь так раньше? В прошлом? Почему я так редко задумываюсь о том, что было?

Смутное, далекое воспоминание: «Кажется, у ребенка жар. Ложись в постель, детка. Мишку возьми с собой». Красивая русая женщина и доктор в белом халате разговаривают у окна. Чьи-то голоса: «Только бы не ангина!» «Не нужно задергивать шторы, пусть будет светло. Не плачь, милая. Вот тебе лакричная палочка!» – «Да-да, подарки завтра распечатаем вместе! Дайте ей воды, у нее жар… Надо закрыть форточку, ребенок болен».

Я тряхнула головой: это не про меня. Это чья-то чужая история. Какое-то чужое детство… или даже несколько историй. Может, среди десятка стремительных видений было и то, что действительно связано со мной. Но как его найти? Как его выцарапать, выделить из хоровода таких похожих – но чужих?

Подсказка должна быть дома. Не может быть, чтобы приехав в Энск, я не привезла с собой хоть что-то. Хоть какую-то памятку о себе настоящей?

Дома я первым делом принялась искать паспорт. Был ведь он у меня. Еще два дня назад был! Я показывала его следователю Максимову, а еще раньше, давно, – Евдокии Леонтьевне. И она решила называть меня Варей. Но ни в сумке, ни в шкафу, ни на подоконнике паспорта не оказалось. Я села на постель и обвела комнату отстраненным взглядом. Если хочешь что-то найти, лучший способ – представить, что вокруг тебя не твои, а чьи-то чужие вещи.

И вдруг мне стало страшно. Раньше я не думала, что могу так испугаться. Потому что вокруг меня в комнате, в которой я провела почти полгода, не было моих вещей.

Эшелон шел на восток, был авианалет…

Кому-то я об этом говорила. Да я, кажется, всем говорила именно это, если кому-то приходило в голову спрашивать. Но было ли это правдой?

Заколку мне подарила Маруся. Расческа досталась от прежних жильцов… Старое трюмо покрыто пылью и паутиной – ни разу я к нему не подходила, предпочитая пользоваться маленьким зеркалом на первом этаже.

Одежда… Всю приходилось подгонять по фигуре. Чашка… Подарок Евдокии Леонтьевны. Даже постельное белье мне оставили, уезжая, ленинградцы.

Я снова распахнула шкаф и принялась лихорадочно искать саму себя. Хоть что-то из прошлой жизни, хоть намек на воспоминание.

Тщетно.

Я как будто не приехала сюда, а возникла – непонятно откуда, одна, без вещей.

Может, я читала когда-то что-то похожее. Может, еще до войны видела в кино.

Что со мной? Я заболела?

Перебрала шкатулку со всякой мелочью. Нитки, ножницы. Письмо от соседей: «Благополучно вернулись в Ленинград, Варюша, все у нас хорошо, дом почти уцелел, только стекла вставить…»

Записка от Евдокии со списком покупок. Несколько плакатных перьев и чистая промокашка.

Во всем доме, во всем огромном городе нет ни кусочка моего прошлого. Моего настоящего прошлого…

Еще можно расспросить моих подопечных. Они могут что-то помнить. Старики – люди дотошные.

Из радиоточки на улице Красных Коммунаров долетали звуки «Каховки». В уме я перебирала все, что знала о себе, и с каждым шагом все больше понимала – самые четкие воспоминания мои связаны с Энском. С Татарской улицей и ее обитателями.

Но и тут мои надежды не оправдались.

– Варечка, ну что ты? Конечно, я не стала бы тебя расспрашивать. Ты такая была… растерянная. Города не знала.

– Да, Варюша, я помню. Смотрела паспорт. Только это не паспорт, кажется, был, а партийный билет. Или нет?

– Ну, приехала ты к Евдокии. Во всяком случае первой ты навестила ее…

– Одета? Что-то серое такое. Строгое. Не вспомню, какие туфли. Больше я у тебя этого платья не видела, а оно, кстати, тебе шло. Хотя красивой девушке все к лицу.

Я сидела у Евдокии над чашкой индийского чая. Она как раз распечатала новую пачку. Ленточка этикетки еще лежала на кухонном столе – красные буквы по зеленому узорному фону. Руки у меня дрожали, и я прижала пальцы к чашке, чтобы это не было заметно.

– Ты не простудилась ли, Варюша? Давай-ка я варенье малиновое достану. Замечательное варенье, Клавдия дала. Из деревни. Лучшее средство от простуды.

Я только улыбнулась. С тех пор как я ушла из больницы, кто-то как будто ножом отреза́л от моих воспоминаний, от прошлого и настоящего, а может, от будущего тоже. Кто-то торопился, кому-то было важно откромсать как можно больше и поставить меня лицом к лицу с тем, что в конце концов останется – с черной, глухой, ватной тишиной. С безвременьем.

Баночка с вареньем уже стояла на столе. И чайная ложка оказалось рядом: «Не стесняйся, ешь!»

Я попробовала варенье. Сладкое, душистое. В нем было словно заперто минувшее лето…

Чай закончился, я понесла чашку к рукомойнику – сполоснуть. На полочке для мыла и зубного порошка лежал кулон Евдокии Леонтьевны. Как будто нарочно, чтобы я его увидела.

– Варюша, поставь чашку, я сама помою…

– Вы подвеску оставили…

– Ах, да, хотела цепочку почистить. И отвлеклась. Если серебро темнеет, его чистить лучше всего зубным порошком.

Меня словно магнитом тянуло к кулону. Смутная в голове бродила мысль: а вдруг? Как в тот раз, седьмого, когда я провожала Евдокию из гостей. Повинен ли в том моем видении именно кулон? Или я все придумала?

Серебро показалось горячим, я отдернула руку.

Евдокия держала в руках заварочный чайник. На-деялась, что я еще задержусь.

– Как хочешь, Варя, а одну я тебя сейчас на улицу не выпущу.

– Нет-нет, я все-таки пойду. Домой. Мне надо домой.

Как будто кто-то звал меня, или ждал, или я сама что-то забыла сделать.

Домой – это почему-то не значило вернуться в дом Фролова. Видимо, болезнь спутала мои мысли. Евдокия озабоченно пощупала мне лоб и покачала головой:

– Холодный совсем. Надо бы тебе к врачу…

– Да-да. – Важно было выбраться из дому. – Да, я к врачу. Все хорошо, просто устала немного.

Пальцы продолжало обжигать в том месте, где я притронулась к кулону. Что же это за магия, которую я не могу разглядеть? Раньше такого со мной не бывало. Да и сейчас все как всегда. Вещи словно кидают вокруг слабый мерцающий отсвет: вот на подоконнике – термометр переливается синим; вот подсвечник, на нем заговор от хворей; от иконки – слабый желтый свет. Намоленная.

Все. Не похоже, чтобы кулон был наделен магией.

Я торопливо попрощалась, затворила дверь и побрела по улице.

В воздухе кружился слабый снег.

Из-за спины посигналил автомобиль.

Я обернулась и ни капли не удивилась, увидев черную «Эмку» Максимова.

Сегодня за рулем был он сам – я чуть поклонилась, показывая, что узнала. Он открыл дверцу:

– Варвара Кузьминична! Давайте подвезу!

Садиться в красивый автомобиль с салоном, обитым светлой кожей, было боязно. Но Максимов нетерпеливо похлопал по сиденью: «Садись!»

– Похолодало, – издалека начал он. – Пальто у вас тоненькое совсем.

– Ничего. Завтра опять все растает.

В машине пахло бензином и табаком. Но теплый воздух позволил немного расслабиться.

Голова у меня кружилась. Я старалась поддерживать разговор, но временами казалось, что это не я разговариваю со следователем в его дорогой машине. На самом деле я где-то далеко. Рассеянная кутерьма снежинок за окном – это я. И печной дым над улицей – тоже я…

И все же надо было его выслушать. Понять, что он хочет.

– Далеко вам?

– Проезд Текстильщиков, дом шестьдесят один. Это крайний дом, его еще называют «Домом Фролова».

– Скажите, Варвара Кузьминична. Ваш друг, Цветков. Он не говорил вам, когда точно он приехал в Энск? И с какой целью?

– Вы в чем-то его подозреваете?

– Подождите сердиться. Поймите, дело серьезное. Погибли люди… и продолжают гибнуть, пока мы тут с вами разводим демократию. Вы советский человек, честная труженица и должны понимать, что в ситуации, когда разнообразная контра пытается всеми силами разрушить плоды многолетних завоеваний нашей Родины, когда всякая шваль повылезала из своих нор и пытается ловить рыбу в мутной воде…

Внезапно он сбился с речи и договорил просто:

– Я должен поймать этого гада. А времени почти не осталось.

– Так вы считаете, что этот «гад» – Цветков? В чем вы его обвиняете?

– Вы наверняка… Он рассказывал вам о самоубийцах?

– О них весь город знает, – осторожно ответила я.

Максимов кивнул.

– В сентябре врачи впервые забили тревогу. К концу месяца стало понятно, что дело серьезное, но местные боялись доводить дело до Москвы, надеялись решить проблему сами. Цветков появился в городе в июле. Времени как раз достаточно, чтобы все подготовить…

– Но он лечиться приехал. Доктор говорит…

– Это может быть легенда. – Он покосился на меня и пояснил: – Легендой преступники называют ложное алиби, оправдание невиновности. И доктор, кстати, может быть сообщником…

Было видно, как следователю нравится его стройная версия.

– Я кое-что разузнал об этом человеке. У него интересное досье. Но один факт настолько не вписывается в общую картину событий, что делает его одним из главных подозреваемых. Молчите? А я все-таки расскажу. Дело было неподалеку от Ржева. Там немцы еще в сорок втором, во время оккупации города, испытывали новейшее магическое оружие, часть из которого так и осталась в окрестных лесах. Что-то не было использовано, часть – ждала дезактивации, часть – добавила потерь среди саперских отрядов. Цветков был экспертом-контрмагом при саперском отряде. Именно он доставил в штаб целую коллекцию артефактов, среди которых был один… скажем так… не только не обезвреженный, напротив, он был полностью готов к выполнению той задачи, ради которой создавался. Адская машина… А что в результате? Двадцать восемь трупов. Почти полкилометра – радиус поражения. Из всех, кто присутствовал в штабной палатке, выжил только один человек. Говорят, специалисты уровня Цветкова в состоянии обезопасить себя от воздействия большинства видов боевой магии. Что вы на это скажете?

Я пожала плечами. Наверное, будь я здорова, что-нибудь бы ответила, но голова кружилась все сильней и пальцы мерзли. Мне все больше казалось, что я нахожусь не в автомобиле рядом со следователем, а в каком-то холодном небольшом помещении среди старинных вещей и старой, иногда совсем «вылинявшей» магии…

– Варвара Кузьминична. Вы должны понять, от того, что вы скажете, возможно, зависят жизни сотен людей. Честных людей, понимаете?

– Я понимаю, но я… почти ничего не могу сказать. Виктор родился в этом городе, он его хорошо знает. Он мне рассказывал. После войны был комиссован по здоровью и отправлен сюда, в Озерцовскую больницу. Верней, там какой-то военный санаторий. Он не различает магию, не может ее ощутить, но магических способностей не потерял… Я не знаю, как объяснить, если вы не маг.

– А вы – маг?

Вопрос оказался неожиданным. Я качнула головой. Никогда не задумывалась об этом. Кстати, почему?

– Я не пользуюсь магией, но всегда понимаю, если рядом есть что-то магическое. Может быть, я просто никогда не училась.

– Понятно. А здесь, в машине. Есть что-нибудь?

Это было легко.

– Ваша ручка. Это что-то, что касается честности того, кто ей пишет…

Максимов пожевал усы:

– И все?

– Кажется, все. Я кое-что вспомнила, Артем Мамедович! Про Цветкова. Профессор сказал, что в начале осени он сам вернулся в больницу, сказал, что верней всего на него наложено заклинание, подталкивающее к самоубийству.

Максимов хмуро кивнул. Потом притормозил:

– Кажется, приехали. Это ваш дом?

Дом казался еще более заброшенным, чем обычно. Я кивнула.

Мне нужно было домой.

Юзеф Маркевич третий день чувствовал спиной пристальный и недобрый взгляд. И настроение от этого у него портилось с каждым часом: ощущение, неприятное само по себе, имело вполне материальную и понятную причину. Так срабатывает кровавик Цезаря, амулет, изготовленный Юзефом лично, еще когда жив был наставник. Амулет однозначно говорил: жди, Юзеф. В ближайшие часы к тебе явятся. И не с добром.

Маркевич никогда не дожил бы до своих лет и не сохранил бы маленькое свое дело, если бы не умел прислушиваться как к голосам многочисленных амулетов, так и к голосу разума.

И наглядным примером тому был весь переулок Ткачей – небольшой темный отросток широкой Лейпцигской улицы, на котором со времен еще прапрадеда Маркевича держали лавки маги со, скажем так, не самой чистой деловой репутацией.