Текст книги "У обелиска (сборник)"

Автор книги: Ник Перумов

Соавторы: Ольга Баумгертнер,Михаил Кликин,Сергей Анисимов,Ирина Черкашина,Юлия Рыженкова,Дарья Зарубина,Наталья Болдырева,Мила Коротич,Надежда Трофимова,Алекс де Клемешье
сообщить о нарушении

Текущая страница: 34 (всего у книги 35 страниц)

До дома Игнат добрался довольно быстро, ни на что не отвлекаясь. Легко взбежал на третий этаж, открыл стальную дверь, снова закрыл, снял квартиру с сигнализации. Родители жили в правительственном комплексе в приличном месте, но после поступления в Академию он переехал в старую бабкину квартиру, переделав пару комнат по своему вкусу при помощи отцовского дизайнера и наслаждаясь эффектом, который это производило на сверстниц. У родителей он бывал по два-три раза в неделю, там же, в общем-то, чаще питался «по-домашнему» – а здесь было место, где он мог жить почти как хочет. Два раза в неделю приходила домработница: убирала, стирала, гладила и готовила какую-то мелочь. Родители считали, что пожить отдельно ему на этом этапе жизни полезно. И не в общежитии же!

Дальняя «малая» комната, которой он не пользовался, постепенно превратилась в склад ненужных вещей: полки с книгами, несколько чемоданов с зимним барахлом, сто лет никому не нужные лыжи. Несколько сломанных джойстиков в картонной коробке без крышки, там же – давно вышедшие из моды игровые и музыкальные диски в пластиковых футлярах, в том числе в треснутых, без вкладышей. Устаревшая модель компа, перенесенная им сюда полгода назад, когда он купил себе новый, с самой современной видеокартой. В общем, всякое барахло.

Игнат отпихнул с пути попавшуюся под ноги куртку, заброшенную сюда с марта и забытую. Ну что, здесь? Он сдвинул пыльное стекло вбок и с трудом снял с верхней полки один из тяжелых альбомов. Плотный картон, тисненый коленкор на обложке. Углы чуть обтрепались, но это был один из тех альбомов, который он помнил с детства. Лет в пять-шесть он любил их листать, потом мама их убрала. И больше, в общем-то, с тех пор и не доставала.

Первая страница: несколько мелких фотографий в виде квадратиков и прямоугольничков, наклеенные зигзагом при помощи «уголков» на чуть выцветшие страницы из фиолетового картона. Часть наполовину оторвалась, но так было всегда, с самого начала. Их никогда не подклеивали, просто оставляли как есть. На фотографиях был изображен молодой человек с широким подбородком и выпяченной губой. На одном из снимков у него был испуганный вид – так часто бывает, когда снимаешься для документов.

Ага, ага… Вот так и выглядел дед Остап, отец матери.

Два пацана стоят плечом к плечу, левый держит на руках мелкую собачку неизвестной науке породы. Вид у обоих серьезный, если не сказать суровый. Один постарше, второй помладше, разница на вид года в два или три.

Еще одна парная фотография, на этот раз с удочками. Та же собачка сидит у ног, кстати. Потом на страницах сплошь дед Остап, но несколько карточек не подклеены, а просто вложены: именно среди них Игнат и нашел то, что искал.

Человек в военной форме; за спиной – фюзеляж самолета, наполовину увешанный увядшими ветками. Снятый был здоровяком с широченными плечами и тем же крепким подбородком. Было видно, какое у него усталое лицо. Наметанным взглядом Игнат опознал самолет как «Як», но модель было не определить, да, в общем-то, и незачем. Именно эту фотографию он помнил с детства. И еще одна – там было два человека, сфотографированных рядом: тот же светловолосый здоровяк и довольно щуплый офицер с неприятным отечным лицом. Оба в комбинезонах, с планшетами и кобурами, с перчатками и шлемофонами в руках. На обороте первой карточки было довольно детским подчерком написано: «Дорогому братику от Степана! Не забывай!», и строчкой ниже: «IV/1943». На второй обнаружилось лаконичное «л-т Гнидо и л-т Приходько, 1943». Вздохнув, Игнат осторожно отложил обе карточки в сторону, поместив их поверх стопки дисков, затем добросовестно пролистал альбом до конца. Нет, больше ни единой, только эти.

Он поднял альбом на место, задвинул стекло, подобрал отложенные фотографии и тихонько вышел из комнаты, снова пихнув ногой куртку. Бесцельно побродил по квартире, размышляя и время от времени поглядывая то на одну фотографию, то на другую. Появившееся было сначала ощущение безошибочности ушло, теперь он начал сомневаться в том, что угадал.

Дед Остап не воевал, хотя служил под конец войны где-то в войсках береговой обороны на севере. У него была пара простых медалей с войны и полная коробка юбилейных наград. Про брата он когда-то рассказывал, но больше пересказывала мать, в том же детстве. Впрочем, чего там «больше»… Мать своих пролетарских корней немного стеснялась, и Игнат про деда знал немного, а в отношении его старшего брата и вовсе понятия не имел, какого тот был года рождения, где работал (вроде бы электриком), где учился, где воевал. Если бы он был бандеровцем, отец бы, может, что-то и сам накопал: в наши дни иметь родственника, участвовавшего в освободительном антикоммунистическом движении (и тем более погибшего за это) было в России и на Украине очень выгодно. Это даже могло при правильной эксплуатации темы открыть некоторые новые двери для бизнеса, помочь налаживанию связей и так далее. Ну, по крайней мере, насколько он мог судить с колокольни человека, едва окончившего первый курс Академии государственной службы, но часто находящегося в ситуации «я тихонько сижу за общим столом и слушаю старших».

Но деды с обеих сторон и двоюродный дед воевали «за власть Советов», «за Сталина», «за кровавый оккупационный режим», и, соответственно, об этом лучше было много не говорить. В семье имя погибшего старшего брата деда Остапа вспоминали раз в несколько лет, к майским праздникам. И вообще не акцентировали внимание на том, что он был офицером. Вот же бывает: столько времени Игнат провел за разнообразными леталками-стрелялками, от «Red Baron 3D», «Забытых сражений» и «Битвы за Британию» до самых современных, в первую очередь «World of Warplanes» – а понятия не имел, где двоюродный дед воевал и на чем, где был сбит, где похоронен. Теперь это самому показалось странным.

Он снова поглядел на фотографии. Нет, безнадежно. Все ранние «Яки» были настолько похожи, что навскидку типы не различишь. А он не такой маньяк, чтобы книги читать о том, как по трем заклепкам отличить и тип, и год выпуска, и завод, выкативший конкретную машину. Книги его в целом раздражали: удовольствия от них никакого, а самому в них знания выискивать нужно только такому лоху, у кого нет денег купить готовые рефераты и заранее определенного будущего на сытой должности. Не требующей ничего, кроме нужной фамилии.

Как дошло до Игната всего-то часа полтора назад, фамилия и у него, и у человека в его голове была одинаковая: Приходько. Распространенная фамилия, чего там… Он оживил компьютер и на всякий случай начал набивать в окно поискового сервера фразу «Герой войны Приходько». Добить фразу до конца не удалось: больно умный «гугл» предложил изменить ее на «Герои войны и денег».

Ссылок было штук сто: «Это фэнтези on-line Игра, сочетающая тактические бои и экономическую стратегию». Ему показалось забавным, что слово «Игра» писалось в ссылках с большой буквы, и показалось неприятным, что раньше странности такого рода не бросались в глаза. Убрав вылезшие ссылки, он заменил слово «денег» на свою фамилию и уткнулся сразу в несколько подходящих абзацев. Оказывается, Приходько воевали с успехом и сплошь на стороне «оккупантов» – ни одного бандеровца или эсэсовца. Василий, Геннадий, Иваны, Петр, Николай, Сергей. Людей с именем «Степан» в списке Героев не имелось. Жаль.

Игнат был несколько разочарован. Если уж иметь деда-истребителя, то лучше, конечно, с парой Золотых Звезд на груди. Тогда это тоже было бы полезно для семьи. А так… Героя, насколько он помнил, истребителям давали за десять сбитых, столько он набирал в любой из своих игр за час-полтора, даже на максимальных уровнях сложности. Впрочем, в большинстве сценариев или «свободных редакторов» он играл за немцев: это было и легче, и интереснее. Ставишь себе Bf-109G-1 – и можно вообще никого не бояться…

Остановив руку перед очередным кликом кнопки мыши, Игнат приоткрыл рот и тут же осторожно снова его закрыл. Ему вспомнилось из утреннего – как это было, когда уже он сам вдруг оказался в чужой голове! Как сначала все потрясающе интересно, и ты понимаешь, что это сон, а потом выше начинают мелькать тени самых настоящих «мессершмиттов», и ты понимаешь, что нет, это не сон, и что человек за штурвалом не позволит тебе убежать, спасти себя. И от этого страшно так, как не было еще никогда в жизни…

Он знал, что такое «попаданец». В общем-то, о них были те немногие из книг, которые он иногда почитывал. Проваливается человек в прошлое на 70 или 200 лет – и переделывает все по-своему… В большинстве случаев знание наименований техники, принципов устройства паровоза, владение иностранными языками и вообще интеллект современного человека были факторами достаточной силы, чтобы стать князем в Средневековье или маршалом при Сталине. В большинстве книг «попаданец» также имел мускулатуру Геракла, пел как соловей и обладал мужскими причиндалами чудовищных размеров. В книгах про «попаданцев»-летчиков он также обычно к 19 годам имел сколько-то сотен часов налета на всех существующих типах ретросамолетов, поэтому не испытывал трудностей ни с какими «мессершмиттами» и через пару недель становился как минимум командиром дивизии.

А если нет? Если самолеты ты в жизни не пилотировал, про технику особо ничего не знаешь, драться не приходилось… И вообще учиться ты прекратил классе в девятом, когда жизнь превратилась в сплошной праздник. То есть когда тебе серьезно объяснили, куда ты пойдешь после школы и кем станешь, если не свяжешься сдуру не с той компанией… И ты так и не начал учиться с тех пор, потому что на выпуск из Академии тебе обещали не только должность и поздравительное турне по Юго-Восточной Азии, но чуть ли не медаль ордена «За заслуги перед Отечеством» – и для этого требовалось, опять же, всего лишь «не вляпаться», «не связаться» и жить без наркотиков и серьезных залетов… А он, похоже, как раз и вляпался…

Еще раз тупо посмотрев на фотокарточку с позирующим у самолета погибшим дальним родственником, Игнат отложил ее в сторону, потом снова взял в руки. Демонстративно поставил на видное место на столе, прислонив к джойстику. Усмехнулся. Что ж, если это и «попаданчество», то какое-то непривычное, не описанное пока в книгах. Оно наверняка может быть не только страшным, но и полезным. А если это действительно двоюродный дед, то он найдет способ «ответить» своим собственным знаком. Что тогда так утомило Игната, из-за чего он проснулся чуть ли не с гашеткой под пальцами? Самокопательные, язвящие мысли об обидевшей его девушке? Пиво и компьютер? Даже если это было случайностью – по намеченной, пусть и пунктиром, дорожке, связавшей их между собой, можно было попробовать погулять снова. Посмотреть вокруг. Богдан отпал, больше делиться таким не с кем. Ну, значит, за сумасшедшего не примут – уже хорошо.

Иконка. «Проверка наличия обновлений». «Играть».

* * *

Полк провел день на равных. Начиная с середины дня командование перестало путать немцев и самих себя и бросило на прикрытие штурмовиков и пикировщиков «Яки», оставив «Лавочкины» 13-го Сталинградского ИАП заниматься их прямым делом – борьбой за господство в воздухе на средних высотах. Выше трех тысяч метров и до самого потолка работали «Аэрокобры» американского производства, сшибавшие тех немцев, кто по дурости или отсутствию альтернатив выходил из свалок вверх. Но ниже, где работали штурмовики, основные трудяги войны, «Кобры» становились откровенными «утюгами». И именно туда, за ними, и лезли почти все немцы.

– Молодец, – подошедший тяжелой, разболтанной походкой комэска обнял сначала лейтенанта Приходько, потом его ведомого. – Молодцы. Выручили. Не дали ему меня скушать. Спасибо. С меня причитается.

– Потом причтется с тебя, – тепло произнес Степан. – После победы – или хотя бы как тише станет.

– Я не забуду.

Комэска кивнул серьезно, будто это обещание что-то значило. Впрочем, возможно, так оно и было. Боевые летчики любили «тянуть нитки» к будущим, иногда отдаленным событиям, к будущей жизни. Сделать что-то, отдать долг. Потом, позже. Обычно безлично: не послезавтра, даже не через неделю, а потом. На переформировке. Когда ливни хлынут – «Знаешь они здесь какие?». После войны.

«Лавочкин» с новым форсированным мотором был хорош на всех рабочих высотах, хотя опытные летчики чувствовали, как он уступает «Якам» у самой земли, ниже тысячи метров. В полдень группу из восьми машин – фактически всю эскадрилью – подняли расчищать воздух от немецких истребителей перед ударом штурмовиков по острию вражеского танкового клина, медленно ползущего на север.

Окутанный огнем и дымом железный поток впитывал летящую на него со всех сторон сталь, как какой-то несусветный дракон. Искрясь рикошетами, вспыхивая чадными бензиновыми кострами, сверкая проблесками неслышимых на высоте выстрелов танковых пушек и пулеметных очередей. Оставляя за собой перепаханные, пропитанные горячей человеческой кровью позиции пехоты и противотанкистов. Было пока незаметно, чтобы он потерял хотя бы часть своей силы, но многие десятки костров, отмечавшие путь немецкого удара, не оставляли сомнений: немцы платят.

Клубок воздушного боя над танковым клином, затянутым пронизанным трассами дымом, раскручивался непрерывно. Он как будто дышал, ворочаясь влево и вправо, иногда потягиваясь вверх и снова растекаясь вниз и в стороны. Обе стороны швыряли в небо сотни бомбардировщиков, штурмовиков и истребителей, стягивая к критическому участку фронта все возможные силы. Восемь «Лавочкиных» могли потеряться в воздушном сражении такого масштаба, если бы оно не состояло из десятков схваток именно таких и более мелких групп, остатков звеньев, вырванных из строя пар, даже отдельных машин.

– Пал-лучи, сволачь!..

– Игорь, Игорь, добей его! Добей его, суку!

– Братцы, прикро… Ох…

– Ja, ich habe eine!

– Мама! Мамочка! Не-е-ет!!!

– Achtung!

Увидев творящееся в воздухе и внизу, Степан натурально озверел. Мешанина слов на немецком и русском, мешанина говоров и акцентов – украинского, берлинского, грузинского, одесского, венского, сибирского – все это окутало его, как огромное облако. Ведущий группу капитан успел набрать высоту и не потерял в творящемся в эфире месиве голос девочки с наземного поста наведения, выведя свою восьмерку прямо на спину крупной группы «лаптежников», тянущих свой курс к позициям одного из ИПТАПов. В очередной раз кинув взгляд вправо и за спину, на сержанта-ведомого, Степан бросил «Лавочкина» в атаку плечом к плечу с командиром эскадрильи, и четыре двойки распороли строй пикировщиков наискосок сдвоенными парами трасс, как рвут холстину.

Прикрытие у немцев было, но «Мессершмитты» дрались с теми, кто вступил в схватку на какие-то минуты раньше. Удар пикировщиков мог значить на поле боя так много, что каждый из командиров расставлял приоритеты совершенно правильно. Они сбили двоих в первом же заходе, и те закувыркались вниз, разваливаясь на части в падении, еще до удара о степь. Капитан поднял группу в боевой разворот – и вот тут их все же перехватили немецкие истребители прикрытия. Воя от злобы, Степан смотрел, как сбивают замыкающего их группы. Но они уже заходили по второму разу. Стрелки «Юнкерсов» отбивались как могли, и только дурак будет недооценивать возможности даже одного оборонительного пулемета. Уцелевший ведущий замыкающий пары советских истребителей отвернул, пошел в лобовую на настигающие их «Мессершмитты». И как раз в этот момент нос «Ла-5» двинул вниз, а прицельная марка легла на крайний в строю пикировщик, и весь мир свелся именно к нему.

Немец был окрашен сверху в очень темный зеленый, почти черный цвет, с какими-то серыми и желтыми полосами и зигзагами. Стрелки и этого, и соседнего «Юнкерсов» били именно в него, и, не выдержав напряжения, Степан закричал без слов, ожидая, готовясь получить раскаленную каплю в лицо, в грудь, в живот. Но все равно он выждал еще почти целую секунду, пока «Ла» разгонял свое тело через пронизанный пулями воздух. Огонь он открыл лишь метров с полутораста, попал снопом своих трасс точно в корень крыла левому «лаптежнику», и того, вспыхнувшего, закрутило в воздухе волчком. Остальные сломали строй и начали сбрасывать бомбы куда попало.

Снова полуоборот головой вправо, одновременно с выходом в боевой разворот: да, сержант еще жив, держится сзади и сбоку на почти верной дистанции. Потом в ушах кто-то крикнул, и Степан, бросив мгновенный взгляд в сторону, успел увидеть, как черный долговязый «Мессершмитт» падает на зависшую в верхней точке горки «двадцатку» – истребитель командира эскадрильи. Командирского ведомого нигде не было, и Степан кинул свой собственный истребитель вперед и вниз, открыв огонь со слишком большой дистанции, но понимая, что нельзя терять никакой, ни самой малейшей доли секунды.

Немец обернулся, они столкнулись с ним взглядами, и время как будто остановилось: Степан очень четко прочитал спокойное, деловитое, полностью лишенное азарта решение на лице темноволосого мужчины средних лет, вокруг кабины которого мелькали обрывки трасс двух его ШВАКов. Немец дал вверх и тут же сработал педалями, с креном выходя из-под огня. Уже через секунду догонять его было поздно. Все, их бой кончился. Капитан увел группу в сторону от самого густо замешенного участка общей схватки, сверху мелькнула разгоняющаяся на нисходящей половине «качелей» пара «Аэрокобр» с белыми носами: выход потрепанной группы прикрыл кто-то из гвардейцев.

Машина капитана была продырявлена, но не критично, и в воздухе держалась хорошо. Но на посадке, через долгие минуты переживаемого Степаном страха оттого, что патронные ящики пустые или почти пустые, а их осталось пятеро из восьми, комэска пошел садиться первым, вне очереди. И сел, не выпуская закрылки, опасаясь, видимо, за какой-то из них. Если один закрылок выходит, а второй нет, то может перевернуть… Скорость была большая, но он удержался, и Степан облегченно вздохнул. Его тревожило другое: тот голос, крикнувший ему смотреть, – он был не по радио, а прямо в кабине. И был знакомым. И вот теперь они сели, сделали все нужное, разобрали вылет. Вооруженцы и прочий народ готовил машины к следующему вылету, а они брели к «штабу» – заполнять формуляры и узнавать счет.

– Три пикировщика «Ю-87» стандартного типа, не штурмовые. Один истребитель «Ме-109». Стопроцентное подтверждение наземными постами и «соседями». В сводке будет к вечеру. Молодцы.

Командир полка смотрел на них серьезно. У него как раз была пауза, и он мог себе позволить потратить минуту на офицеров и сержантов, давших полку результат. Степан обернулся на бледного сержанта Ефимова, лицо которого было изборождено дорожками высохшего грязного пота. Тот кивнул и вымученно улыбнулся.

– У нас два выпрыгнули… И один безвозвратно. Вечером помянем. Про Иванова слышали?

– Которого?

– Младшего. Который с усами был. Не слышали, значит…

Командир полка кивнул и отвернулся, давая понять, что разговор закончен. Обменявшись взглядами, они отошли метров на двадцать и достали еще по папиросе. Курили молча. Потом Степан привел сержанта обратно к машинам, равнодушно выпил воды из валяющейся на парашютах фляги и прилег в сторонке.

В позапрошлые пятнадцать минут сна он «включился» в чужое сознание почти полностью. Как, наверное, шпион включается в перехватываемый проводной разговор. До этого так четко видеть и слышать не получалось: мелькание образов, мелькание слов – одна ерунда. Это очень утомляло, и отдых пропадал впустую. А между тем именно эти маленькие кусочки сна, по десять-пятнадцать минут каждый, были главным, что позволяло восстанавливать работоспособность до того, как не закончится день.

Возможно, тогда сработало то, что было темно или почти темно. И лиц вокруг было мало: напротив сидел всего один молодой парнишка, и еще пару раз появлялась рядом молчаливая девушка-подавальщица с подносом. Произошедший при нем сегодня разговор внука с тем парнишкой, оказавшимся вдруг фашистом, был коротким и ужасающим. Знаете, как бывает во сне? Тебе что-нибудь говорят, и это невыносимо жутко, но ты вообще ничего не можешь сделать. Вот здесь было именно так. Но в итоге этим разговором и Степан, и молодой внук остались довольны. Тоже смешно сказать… У него и детей-то не было, не то что внуков! Но кто это такой, он понял отлично – сходство лиц в зеркальном стекле померещилось ему еще в прошлый раз. Сейчас же оно было просто несомненным, да и дополнялось знанием, пониманием. Вот уж… Ну, сумасшествие, да… Но все же утешало то, что настоящие сумасшедшие свою болезнь обычно не осознают – живут и наслаждаются. А он вот…

Степан потихоньку понял, что с потомком они не просто проникли друг в друга и пользуются теперь чужими глазами и ушами. Они потихоньку учатся общаться. В кусок сна, который он чудом сумел выкроить перед этим вылетом, парень показал ему его собственную фотографию на фоне «двадцать третьего». Ему ли не узнать родную машину! Он отлично помнил, кто сделал снимок, кому он отсылал карточки. Матери с младшим братом, отцу, девчонке-москвичке, с которой он переписывался уже полгода. И себе одну оставил. Фотография выглядела старой – лет тридцать прошло минимум. Но то, что авиационный тренажер может превратиться за это время в такое… В это он не поверил. Значит, не тридцать, а все пятьдесят или шестьдесят или даже больше. И значит, не сын, пусть даже младший из сыновей, а точно внук.

На тренажерах они все учились с самого начала: это был такой большой фанерный ящик, у которого по бокам торчали смешные крылышки с элеронами, сзади хвостовое оперение, а внутри были ручка управления и педали, от которых шли тяги к управляющим поверхностям. А здесь ручка – и светящийся прямоугольник, на котором все отражается… Внук показал, как это делается: рисунок ангара поворачивается, наезжает, стрелочка невидимой указки мигает на маленькой модели самолета. Он тут же возникает стоящим в ангаре, расцвечивается маскировочной окраской, рядом появляются портреты и имена летчиков, какие-то технические данные… Это было потрясающе красиво, в разы лучше, чем поразившая его воображение уже столько лет назад мультипликация «Культкино» и «Союзмультфильма», на сеансы которой они с братом тратили все имеющиеся копейки!

Когда Степан несмело попробовал водить чужой рукой, управляя невидимой указкой, это получилось плохо, а вот ручка управления легла в руку как влитая. Он предпочел бы более серьезное усилие на ручке, чтобы чувствовать тренажер лучше, – но понятно, что в тонкий обрезиненный шнур, брошенный от управления к экранчику, серьезные тросы не втиснешь. Максимум по жилке… И как же это было странно – двигать силой воли чужую руку. Как будто сделанную из покрашенной резины, не чувствующую почти ничего, но способную двигаться.

В целом попытки наладить какое-то реальное общение провалились. Внук показал ему карточку. Сам Степан пытался написать палочкой на песке рядом с собой несколько адресованных ему слов, но тут же почувствовал себя дураком и стер их, озираясь. Говорить тоже было почти бесполезно: после «позвонить отцу» в его голове не звучало больше ничего членораздельного… Кстати, воспоминание об этом каждый раз заставляло его усмехаться: чего, интересно, внучек от этого звонка ждал? Что батька оттелеграфирует Герингу или сразу Гитлеру, и тот прикажет своим войскам отступать?

А теперь даже спасший капитана вопль в его кабине был бессловесным. Но прогресс все равно имелся. Внук в соответствующие моменты мог уже двигать его головой и кое-как руками. Сам он в его теле – тоже. И что делать с лежащей на столе застывшей черной каплей, будто отлитой из эбонита или пластмассы, чтобы шевелилась указочка на экране, – это тоже стало ясно как-то само собой. Ясным стало содержание комнаты, так изменившейся за это время, назначение разных штук. В целом у Степана сложилось такое впечатление, что они как-то постепенно проникают друг другу в голову во время сна: он к внуку, а внук к нему. И с каждым ра-зом все глубже. По ощущениям – сливаясь уже где-то на десятую часть точно. Он еще не знал, как внука звали, не понимал, что такое невероятное, глобальное случилось, отчего родная Украина и родная Россия разошлись в стороны. Не понимал смысла картинки, возникающей на экране, когда внук переключался с тренажера на что-то другое: горящий Кремль перед солдатом в чужой форме. Не поляком в пелерине и не французом в кивере, каким-то другим. Что внук пытался этим ему сказать?

Была бы у Степана такая возможность, он спал бы непрерывно, но где там… Отсыпались на переформировках, но до них доходила хорошо если треть летчиков – остальные или по госпиталям, или в землю… Уже было ясно, что они не сошли с ума одновременно в разных временах – что это их кинуло навстречу друг другу в минуты наивысшего духовного истощения. Нескольких дней тяжелейших боев у него и тренировок у внука. Дурак, что пьет перед тренировками, но в мирное время можно. Хорошо, что у них мирное время. Значит, мы сумели выстоять…

Голова лейтенанта Приходько свалилась набок, упершись загнувшимся ухом шлемофона в плечо. Он уснул. В сотне метров впереди начали выруливать на взлет «Лавочкины» 3-й авиаэскадрильи, но он этого уже не услышал. Старший лейтенант, командир его звена, остановился над спящим товарищем, с болью посмотрел на его осунувшееся лицо, кинул взгляд на часы. Еще пять или даже шесть минут, потом к готовящимся машинам. Земля дрожала под ногами. Артиллеристы делали все, что могли, ожидая от своих помощи с неба.

* * *

– Вы хорошо подумали?

Дама поджала губы, быстро прикидывая возможные плюсы и минусы складывающейся ситуации. Плюсов было явно больше.

– Да. Я все сдаю.

– Ну… Билеты были «полный апекс», но поскольку еще больше суток до вылета, то можно вернуть семьдесят пять процентов от их стоимости. Хотя за минусом сборов, а это тоже прилично. Довольно просто с трансфером, потому что он был заказан как индивидуальный «люкс», а оплачен «Амэрикэн Экспрессом». Но вот что касается самой путевки…

– Это не имеет никакого значения. Я не еду. У меня изменилось… Все изменилось. Возвращайте, сколько можно, и я ухожу.

– Тогда пишите заявление, – сдалась дама. – Паспорт с собой?

Ситуация была ей отлично знакома. В жизни всего не предугадаешь: заболели дети, заболели родители, уволили с работы и теперь не до отпуска. Этот конкретный случай был наверняка каким-то таким же. И даже не раздражало вольное обращение молодого парня с деньгами, выплаченными за дорогой тур, – бывают форс-мажоры, бывают дети богатеньких родителей, которым наплевать, чего папе и маме стоит каждый вложенный в их развлекушечки рубль. Но этого парня она помнила с прошлого визита, и ее немного пугало, как он изменился. Две недели, как он был плюющим на всех молоденьким мажорчиком, мечтой любой девочки, ищущей себе спонсора. Причем желательно не самого старого и толстого. Теперь же он стал… Почти нормальным. Как люди вокруг, которые живут ради какого-то дела в их жизни. С чего бы, интересно? Что ж, можно заставить себя надеяться, что с большой любви, если охота. Она пожала плечами и приняла заполненную парнем форму заявления. Тысяч сто он потерял точно. Немного завидно, что он может воспринимать это так спокойно.

Игнат вышел из помещения турагентства спокойным и почти счастливым, будто сделал что-то хорошее. Почему-то решение не поехать в давно запланированный «отпуск» далось ему просто. Ибица – это всегда здорово. Солнце яркое, море сине-зеленое, домики белые, пляж скалистый, девки загорелые, красивые и без лифчиков, остаток денег на карточках можно даже не проверять. Рай! А вот так вот…

Двоюродный дед теперь объявлялся в голове по нескольку раз в день: и дома, и на улице, и в тех местах, куда он ходил уже специально для него. Не говоря ни слова, не пытаясь как-то управлять событиями или действиями, он изменил жизнь Игната Приходько сразу и целиком. Иногда ему вдруг начинало казаться, что происходящее чудится ему, что это настоящее сумасшествие и что подготовленный психиатр наверняка сможет отмести все коллекционируемые им доказательства без малейших усилий. Бессловесные междометия в голове – галлюцинации. Знания из прошлого, открывшиеся ему целыми пластами, – некие психологические стигматы. Кривые каракули на бумаге, обнаружившиеся на столе, когда он пришел в себя; неразборчивые, будто культей написанные слова – да это все он сам и написал, не помня себя.

Ерунда полная. И главное, вдруг осенившие его несусветные жизненные концепции вроде «Ты должен своей стране ВСЕ, всего себя без остатка» – это ведь явный, безоговорочный бред. Причем он все это понимал. Понимал, что это не его, что это деда Степана, который погиб в бою 70 лет назад и про которого он даже понятия не имеет, где и как он погиб и есть ли у него вообще могила! Неделю назад мысль, что отдать жизнь за Родину – это нормально для мужчины, не просто не приходила в голову – у него вызывало хихиканье стремление некоторых идиотов писать это слово с большой буквы! Родина – это ведь кровь, преступления, позор – так его учили годами! И вдруг дед в его голове не просто убеждает, он реально заставляет поверить, что это не так! Что это еще и потрясающее, невероятное ощущение гордости от сопричастности к великому, громадному, не имеющему себе равных по значимости: построению равного, справедливого общества для трудовых людей! Не оболваниваемых церковью, не унижаемых и не истязаемых буржуями и кулаками, идущих на жертвы, даже на самые тяжелые, добровольно – только чтобы построить новый мир для себя и своих детей!

Игнат остановился прямо на улице, ухватив себя пятерней за середину груди, оттянув мешающую дышать футболку. Его вело в стороны, как после пары крепких сигарет, но он все равно шел и продолжал думать. Самое важное, самое главное, почему все это дошло до его души: дед не стал как-то уговаривать, убеждать, повышать голос. Да и как бы он это смог? Он просто раскрыл, показал ему себя изнутри, со всей искренностью ровесника. «Смотри, внучек, неужели ты этого всего не видишь? Как же ты этого не понимал раньше, птенчик неразумный?» Господи, ему ведь тоже было в 1943 году только 20 лет!

Он обернулся влево, потом вправо, как делал теперь почти все время, не осознавая зачем. На полный оборот шеи. Ага, темноволосый мужчина среднего роста в трех метрах сзади. Тот, кого он чувствовал уже несколько секунд. Игнат шел от выставки на Поклонной Горе обратно к метро, по той широченной выложенной камнем аллее, которая окружена сияющими фонтанами. Вокруг было полно людей, детей с шариками, но мужчина был нацелен на него. Оба остановились, столкнулись взглядами. Пауза была в секунду, потом мужчина попятился, отводя в сторону обе руки, будто собирался прыгать. Игнат смотрел на него, не мигая, выбирая, куда ударить. Он умел бить, и ему приходилось делать это не раз. Ну, давай!..