Текст книги "У обелиска (сборник)"

Автор книги: Ник Перумов

Соавторы: Ольга Баумгертнер,Михаил Кликин,Сергей Анисимов,Ирина Черкашина,Юлия Рыженкова,Дарья Зарубина,Наталья Болдырева,Мила Коротич,Надежда Трофимова,Алекс де Клемешье
сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 35 страниц)

Подошла Оля с грифельной досочкой, написала: «Я ему покажу». Потянулась пальцами к голове матери.

– Вот еще, – прошептала Зойка. – А если у него сердце не выдержит такое смотреть воочию? Нона, этот твой товарищ Крапкин, он служил?

– Недолго, пару месяцев. Получил тяжелую маготравму и был комиссован.

Оля пожала плечами: мол, чем не выход?!

Зойка задумалась. Очень хотелось согласиться. Как было бы проще – транслирует Оля в голову магу информацию из своей и материнской памяти, и не придется вспоминать. Уж выдержит как-нибудь теоретик, если хоть немного видел войну.

Стук в дверь был таким робким, что, не жди они его, не услышали бы. Леонид Яковлевич долго извинялся в коридоре за свое вторжение, заставив Нону несколько раз повторить, что он желанный гость и ни в коем случае их не стесняет. Зойка не хотела вмешиваться, но, слыша, как маг и математик соревнуются у порога в скромности и галантности, высунулась из двери и весело крикнула:

– Леонид Яковлевич! Вы как раз вовремя! Заходите скорее. Чайник закипел!

Маг вынул из-за спины какой-то сверточек и вручил Ноне, запустив звездочку под потолок в коридоре, чтобы было светлее, разулся и смешно, держа ботинки в руке, запрыгал по половицам в носках к двери комнаты.

Нона с криком: «Тапки, тапки!» – бросилась за ним.

Нянька, онемевшая от ужаса перед «живым ученым магом», замерла у стола в позе судорожного гостеприимства. Только Ольга не испугалась нисколько. Она и Румянова не боялась – лишь опасалась слегка, что тот может навредить матери. За себя девочка была совершенно спокойна. Она запустила рядом с маговой звездочкой свою и хлопнула в ладоши, заставив оба огонька рассыпаться серебристой пылью.

– Ты, верно, Оля? – спросил маг ласково. Протянул девочке свернутую ленту. – У меня для тебя подарок есть.

Оля с улыбкой приняла подарок. Потянулась пальцами ко лбу мага.

– Подожди, родная, – остановила ее Зойка, перехватив руку дочери. – Давай сперва чаю. – И продолжила, обращаясь к Крапкину: – Нона вашу просьбу передала. Вот Оля и хотела в ответ на ваш подарок свой сделать – передать память о том, что вас интересует…

Крапкин просиял, словно Оля обещала ему исполнить самую заветную мечту.

– …но уж раз гостем пришли, то, как говорится, отсиживайте. Сперва по чашечке…

– А может, и по рюмочке! Вечер добрый! – раздалось из дверей. Крапкин и Нона вздрогнули, Нянька охнула, а Оля радостно взвизгнула и бросилась на шею нежданному гостю. Рыбнев вошел, отрекомендовался магу, протянул Зойке букет лохматых астр, в котором торчало несколько золотых шаров. Преподнес, беспрестанно балагуря, старшим дамам свертки, в которых оказались чудесные платки. Один, с золотистыми ирисами точь-в-точь под цвет Зойкиных волос, достался Няньке. Та, не приметив этого очевидного сходства, кинулась к зеркалу примерять обновку. Нона, напротив, бросив быстрый взгляд на тотчас сникшего мага, отложила подарок, лишь мельком заглянув в сверток. Повела всех к столу.

Зойка стояла, не выпуская из рук астры. Они пахли так, что щипало в носу от сладости.

– А как вы нас отыскали? – спросила она тихо, прячась за цветами.

– Так вы же сами мне адрес обещали. Разве не Оля писала? – обезоруживающе улыбнулся Константин и протянул обрывок, на котором круглым неровным почерком были выведены адрес и имя «Зоя Волкова».

– Да уж, на мой почерк не похоже, – усмехнулась в ответ Зойка и тайком бросила на дочь испепеляющий взгляд. Оля только отмахнулась, продолжая виться вокруг гостя.

Если Леонид Яковлевич и надеялся провести вечер иначе, то ничем не выдал разочарования. Нежданный гость, Константин, фронтовой знакомый Зойки и Оли, словно заполнил собой всю комнату – смеялся так, что невольно срывался с губ ответный смешок, наливал всем чай, словно век сидел за этим столом, а глаза его, сияя невыносимой синевой, казалось, замечали все.

– …помните, Зоя Васильевна, верно ведь? Что от военмага остается, если его фриц убьет?

– Боевой дух, – словно нехотя ответила Зойка, смущаясь веселости гостя.

– А у нас в полку, – попытался в тон Константину рассказать Крапкин, – как новобранцы прибывали в магическую часть, так полковник всех строил в шеренгу. Сам идет и нарочно срамотищу всякую думает, ждет, кто проколется, – искал телепатов. Всем ведь юнцам на передовую охота, в бой – а телепат нужнее в другом месте – на дознании, еще где… – Маг смешался, не зная, как рассказать красиво.

– А вы где служили, Леонид Яковлевич?

Под лучистым взглядом Кости Крапкин понемногу оттаял, рассказывал, посмеиваясь над собой, о тех днях, что провел на фронте до ранения. Рыбнев подбадривал, примешивая к рассказу мага байки и фронтовые анекдоты, то и дело спрашивая прощения за излишнюю соль в шутке у женщин и Оли. Все хохотали до боли в животе и обижаться даже не думали.

– Хорошо у вас, но мне пора. Скоро поезд мой, поеду отчет держать, что вас к нам не заманил, только чайник кипятка извел, – насмешливо проговорил Рыбнев. – Зато с вами как хорошо свиделись. Проводите меня, Зоя Васильевна, а то заблужусь, да и останусь.

Зойка и ее гость вышли в коридор.

– И я, пожалуй, пойду, – принялся откланиваться Крапкин. Оля подошла к нему, коснулась рукой лба, подержала так с полминуты.

Ноне показалось, что времени прошло не больше мгновения, но за окном внезапно стемнело. Чай, только что бывший горячим, совсем остыл. Оля сидела на стуле, грустно опустив голову, и читала учебник. У окна стоял, ссутулившись, маг. В комнате чувствовался едва уловимый кислый запах, словно тошнило кого-то. Блестел свежевымытый пол.

– Вы простите меня, Нона Васильевна. Вы… спасибо вам. Тебе, Оля, спасибо. Видишь, вот… слаб я оказался для такого подарка. Да, пора мне… Вы… простите меня. – Леонид Яковлевич, бледный как мел, медленно, словно с трудом переставляя ноги, отошел от окна и побрел к двери.

Нона хотела проводить его, но Оля сделала знак: не надо.

Казалось, будто свинцовая тяжесть опустилась на плечи, придавила к полу.

– Вот и разошлись все, – зевая, сонно пробормотала Нянька. – Хорошие какие мужчины. Что бы им на вас с Зойкой не жениться. Давайте завтра все приберем. Уж больно устали.

Она, медленно раздевшись, забралась под одеяло и тотчас заснула.

Нона судорожно зевнула, чувствуя, что и сама едва держится на ногах.

– Мать-то где? – спросила она у сидевшей под лампой Оли. – Возвращалась?

Оля отрицательно покачала головой, смешно сморщила нос, подмигнув. Нона не стала думать, что бы это значило, – умылась, с трудом одолевая сон, и забралась в постель.

– Какая вы мирная в этом платье, Зоя. – Константин шел медленно, и Зойке приходилось замедлять шаг, подстраиваясь под него.

– Скажете тоже, – отмахнулась она, достала папиросу. Рыбнев поспешно подал огня, закурил сам. Они присели в сквере на скамью, глядя на проспект, неторопливо погружающийся в сумрак.

– Скажу. Вы словно и не были никогда на войне. Такая золотая, мягкая, ситец с васильками. А я, признаюсь, все никак не найду себя здесь, в мирной жизни. Вроде смеюсь, стараясь смотреть вперед, а все кажется, будто позади остался, там. Ложку в сапоге ношу, вот. Каково, а?

Константин вынул ложку, легко постучал себя ею по лбу.

– Вот здесь она у меня засела, Зоя Васильевна, война эта. И не знаю, как ее, проклятую, выковыривать. Хочу быть мирным, а все по ночам вскакиваю. Знаю, что вы скажете, знаю. Что и здесь есть для нас дело, можно пользу приносить. Страна только голову поднимает после черных лет. Вы не говорите такого, я сам себе каждый день говорю. Вы лучше научите, как жить, будто не было ее. Я уходил когда, думал: вернусь, и все будет по-старому. А вернулся – мамы нет. Дома вроде все по-прежнему, а я словно чужой в нем. Не знаю, как бы жил, если б не Лев Сергеевич и его госпиталь. Он не любит с людьми договариваться – раздражается сильно, а я, сами знаете… – Константин усмехнулся. – Вот вы, такая, веселая, добрая, сильная, как сумели вы это сделать? Как научились всему заново? В платье ситцевом ходить, картошку варить на общей кухне? Сидеть вечером под лампой и читать, не вслушиваясь в тишину?

– Не научилась. Я все думала, что из-за Оли это. Ее ведь почти каждый день вызывают на тяжелые маготравмы. Потом ей плохо приходится, вот я и начеку все время. Думала, одна я такая, никак не вернусь, а получается – и вы тоже. Мне ребята снятся, раненые, которых возила, мертвые снятся часто. А там, на фронте, все дом снился, двор наш, школа. Я тоже думала, что вернусь, будто не уходила, только… вы не подумайте плохого, но… вот сижу с вами здесь, и словно бы больше дома, чем там… под лампой. О чем, как говорить с ними – не знаю…

– Эх, товарищ Волкова, – хлопнул ладонью по колену Константин. – Что бы майору вас к нашему госпиталю приписать… Не соглашается пока. «Слизи» с каждым днем все больше, такие, как Оленька, на вес золота. На страну – десяток, не больше. Вот выдумал бы этот ваш знакомый, товарищ Крапкин, такую формулу, чтобы всю «слизь» обратно под землю загнать, и тогда перебрались бы вы с Ольгой к нам в Рязань. Хорошо было бы, верно?

Рыбнев спрятал грусть под улыбкой.

– Верно, – согласилась Зойка. Помолчала. – Странно: вот вы сейчас улыбаетесь, но глаза грустные. А раньше, когда мы вместе служили, всегда наоборот было. Вроде и строгий ходите, а глаза смеются. Не могу я таким вас видеть, Костя. Бросьте вы улыбаться. Ведь передо мной можно не притворяться. Только глаза те – верните. Вам печаль очень не к лицу. – Зойка ткнула его кулачком в грудь.

– Где же я вам веселые глаза добуду? – расхохотался Рыбнев.

– Днем сегодня они у вас прежние были, а теперь…

– Днем я вас встретил, а теперь я от вас уезжаю, – перебил ее Константин. Он хотел сказать еще что-то, но Зойка вскочила, не давая ему опомниться.

– Ой, мамочки! Да мы же на поезд ваш опоздаем. Идемте, идемте же скорее!

Стук колес еще отдавался эхом в ушах, когда Зойка вернулась. В комнате было тихо и темно. Когда она открыла дверь, Оля приподнялась на постели.

– Спи-спи. Уехал, – прошептала она, подходя к постели дочери. Видя, как заблестели в полутьме Олины глаза, Зойка поцеловала ее в лоб. А потом еще раз, шепнув: «Товарищ политрук просил передать, чтоб никакой слякоти».

Нона не находила себе места. Больше недели прошло с тех пор, как Крапкин, вымарав из ее памяти добрых полчаса, покинул их квартиру, и с тех пор никак не давал о себе знать. Даже проходящим мимо отдела его никто не видел. Девушки смотрели на Нону с жалостью. От этого становилось еще хуже.

И во всем была виновата Оля. Девочка и не скрывала, что совершила ошибку, дав магу знания, о которых он просил. Подарок, видимо, оказался слишком щедрым. Но неужели же то, что она видела его в какой-то неприглядной ситуации, могло стать причиной такого поведения? Может, она сказала или сделала тогда что-то ужасное, а маг протер это из ее памяти, не дав даже шанса извиниться за свои слова?

Нона не знала, что предполагать. Пару раз она под разными предлогами подходила к лаборатории Крапкина, но та была заперта изнутри и на двери светилась руническая табличка «Эксперименты, опасные для жизни». Даже расчеты по своим экспериментам Леонид Яковлевич передавал теперь не Ноне, а непосредственно Елене Ивановне, которая, сколько Нона ни заговаривала с ней об этом, в бумаги заглянуть не позволила.

Ощущение вины росло, причиняя почти ощутимую боль, которая наконец превратилась в злость. С каждым днем Нона все больше сердилась на мага. Злость росла, приобретая вектор и силу, и детонировала в одночасье, когда один из лаборантов Крапкина принес Елене Ивановне очередную порцию расчетов.

– Вам ничего нет, Нона Васильевна, – глядя в стол, проговорил он и вынырнул за дверь.

Нона, не произнеся ни слова, встала и быстрым решительным шагом направилась за ним. Успела поставить ногу в прихлоп двери, пока юноша не запер ее, рванула тяжелую бронированную створку на себя.

– Нельзя сюда, Нона Васильевна. Извините. Опасно… – попытался остановить ее кто-то, однако Нона уже вошла и, не мигая, смотрела на доску, на которой были развешаны карты, испещренные флажками и пометками, длинные свитки топографической магометрии и несколько фотографий, на одной из которых она узнала племянницу.

– А я-то все прятал от вас, Нона, – грустно проговорил Крапкин. – Думал, проверю все и уже потом скажу. Удивительная вы все-таки женщина, ничего от вас не утаишь.

– Как это?.. Что? – попыталась выговорить Нона, однако нужные слова никак не шли в голову.

– Подойдите, посмотрите. Что непонятно будет, я расскажу. Благодаря воспоминаниям, что подарила мне ваша Оля, я кое-что понял… и не скажу, что рад этому. С одной стороны, это поможет уничтожить «слизь». Точнее, поможет сделать так, чтобы она больше не появлялась. С другой…

– Все-таки, Нона Васильевна, может, дождемся результатов повторных тестов? – шепотом спросил маг Крапкин. Нона посмотрела на него строго. Зойка хорошо знала этот взгляд: сестра всегда смотрела так, если ей казалось, что младшая не понимает очевидных вещей.

– Оле нельзя больше лечить, – резко подытожила она. Зойка не понимала, чего от нее хотят. Едва она вышла из палаты, все еще сжимая в руке свернутый в трубку довоенный «Октябрь» – читала выздоравливающим «Горячий цех» Полевого, – как ее подхватила под руку сестра, позади которой маячил мрачный, как могильщик, институтский маг, и потащила в ординаторскую. Там – чудом или волей мага – не было ни души. Нона отступила к двери, а неуклюжий колдун из института вывалил на Зойку торопливым шепотом целую кучу цифр и данных, то и дело неуверенно заглядывая в глаза Ноне. Они оба смотрели так, словно Зойка обязана была сама догадаться, как реагировать. Но она не могла, не понимала, о чем речь.

Оля лежала в кабинете главного врача, прикрытая халатами и накрепко прикрученная к кушетке. Раненых магов привезли утром, так что девочку пришлось вызвать с первого урока, и майор наорал на Зойку прямо во дворе перед соседскими бабушками, у которых она как раз забирала белье для стирки. Белье пришлось оставить изумленным и напуганным старушкам. Румянов бранился всю дорогу, требуя, чтобы Зойка всегда находилась поблизости от дочери, потому что Олина помощь может понадобиться в любой момент. «Вот увезем ее на вертолете магов спасать, а вас оставим по дворам побираться. Превысим километраж «Материнского слова» – что будет? Или задержимся поблизости, но больше чем на трое суток. Проклятье хотите попробовать, Зоя Васильевна? Все гордость ваша! Хотите своими силами жить. За то и платим хорошо, когда страна в руинах, чтобы вы от дочери не отходили. Хотите сами зарабатывать – устройтесь в школу полы мыть, но чтоб при Оле быть неотлучно».

Слова майора еще гудели в голове, не позволяя пробиться крапкинским цифрам.

Тут-то и рубанула Нона, слишком хорошо видевшая по лицу младшей сестры, что та не понимает, в чем дело:

– Оле нельзя больше лечить. Ни ей, ни кому из таких, как она. – И добавила, видя растерянное недоумение сестры: – Чем больше лечит, тем больше «Серой слизи» будет выкипать из земли. Видишь?

Маг расстелил на столе главврача поверх разложенных медкарт разрисованные карты разных районов.

– Тебе сейчас об этом Леонид Яковлевич говорил, но ты как будто и не слышала. Вот, видишь даты под флажками? Ты на синие смотри – это Олины. Каждый раз, когда она лечит, в то время когда лежит привязанная, – «слизь» кипит.

– А остальные чьи? – всматривалась в карты Зоя.

– Да какая разница чьи?! – рассердилась Нона. – Других таких же лекарей, работающих со «слизью», как Оля. Их ведь в Союзе несколько. И чем больше они работают, чем больше спасают магов, тем сильнее «слизь» расходится. Так ведь, Леонид Яковлевич?

«За что ты нас так не любишь, Нонча?» – вспыхнула в голове у Зойки внезапная неуместная мысль. На мгновение показалось: слишком уж загорелась сестра идеями мага, слишком уж хочется ей обвинить Олю в чем-то плохом, вывернуть наизнанку сделанное девочкой добро. Отчего? Потому что немка она? Или оттого, что колдунья?

– Вы поймите, Зоя. Оля делает очень хорошее дело, лечит людей после маготравм. – Маг словно прочел ее мысли. – Но… боюсь, она не белый маг… не совсем… Я несколько раз просмотрел магометрические данные вашей дочери, даже заказал для нее новый, более сложный профиль. Вот результаты.

Крапкин положил перед Зойкой какую-то большую желтую справку с тремя печатями. Она машинально взяла бумажку, поднесла к глазам.

– Этот анализ проведен во время лечения лейтенанта Косухина, последней выжившей жертвы «Серой слизи». Во время таких воздействий Оля использует негативную энергию. Проще говоря – энергию смерти и ненависти. Ее запасы в земной коре сейчас очень велики – война закончилась совсем недавно, боль, злоба, отчаяние буквально пропитали магический слой реальности. А ваша дочь, – что с нее взять, дитя, – она просто интуитивно потянула силы из источника, который показался ей обильнее других. Но использовать такую энергию – словно намеренно расширять брешь, через которую «Серая слизь» выходит в нашу реальность. Если сложить некоторые данные… получается… Она высвобождает зло, скопившееся в земле. Чем дальше – тем больше очаги вскипания. Если Оля и остальные продолжат лечить, используя негативную магию, мы… можем оказаться в ситуации, когда маги даже ценой собственной жизни не смогут защитить людей от разлива магической субстанции, представляющей собой концентрат худших чувств и желаний человека.

– А если ваши данные не верны? – уцепилась за соломинку Зойка. Сестра была слишком уверена, а маг, напротив, заметно сомневался, и это вселяло надежду.

– Цифры никогда не врут, – рассердилась Нона. – Люди – да, заблуждаются. В том и сила человека, что он может признать свою ошибку. Позволять Оле работать с маготравмами – ошибка. Ошибается твой майор, а расплачиваются ни в чем не повинные маги.

– Но она ведь лечит. Как такое может быть, что это плохо? – возмутилась Зойка. – И немагические травмы лечит, и последствия заклятий разных. И всегда нам говорили, что она белая волшебница…

– Белая, – успокоил Крапкин. – Обычно. Она и дальше может лечить при помощи собственного ресурса и позитивных токов магической энергии. Но такие вещи, как «слизь», древние проклятья или воздействия вроде «Материнского слова», – они имеют несколько иную магическую структуру и откликаются магии, которой сейчас уже не умеют и не могут пользоваться большинство специалистов. В древности, когда война была частью жизни человека, такая магия использовалась широко. Она, в принципе, даже не может быть названа черной в полном смысле слова. Просто из-за «Материнского слова» Оля стала родственна этой силе и получила возможность ею пользоваться на благо отдельных людей. Но… этим она подвергает опасности многих, кто может оказаться в местах выкипания «Серой слизи». Мы еще не передали материалы майору Румянову и в вышестоящие инстанции и не передадим, пока не перепроверим еще несколько раз. Сейчас это скорее наметки… Они просто отмахнутся от нас. Никто не запретит Оле пользоваться своим лекарским даром, наоборот, они будут все так же срывать вас в любое время дня и ночи, если пострадает кто-то из магов. Вы должны поговорить с дочерью.

– Но отчего так происходит? Я не маг, но знаю, что магия во всех формах не допустит нарушения баланса блага и зла, это естественный закон вещей, так? Ты сама меня так учила, Нона, так? – приблизилась к сестре Зойка. Она схватила руку Ноны, сжала, не давая отступить за спину мага.

– Да. Она и не нарушается, – ответил за Нону Крапкин. По его лицу видно было, сколько внутреннего страдания доставляет ему самому этот разговор. Нона держалась куда лучше. – Просто… магия заботится не только о живых. Когда Оля тратит негативную энергию, она освобождает души мертвых магов, которые привязаны к земле, где лежат их кости. Злоба, страх, отчаяние не дают тонкому телу рассеяться и стать частью первоматерии. Простые люди легко уходят, а колдунов, даже слабеньких, такая связь держит крепко, вот они и рвутся через «Серую слизь», едва чувствуют, что узы ослабли. Война унесла больше восьмисот тысяч жизней советских магов, и это не учитывая погибших на нашей земле вражеских ведьмаков. Конечно, они рвутся на свободу – хотят переродиться. Рано или поздно, когда будет готова формула для сдерживания «слизи», мы отпустим их всех, не различая своих и чужих. Но сейчас стране нужны живые. Оля хочет приносить пользу, но пока она не может отличить одну энергию от другой – пользуется той, которая отзывается. Я понял это, едва получил он нее воспоминания о «слизи». Ей нельзя больше лечить маготравмы – только раны от немагического оружия и бытовые повреждения. Вы должны объяснить ей это. Я не имею права запретить ей что-то, я теоретик. Нона Васильевна сказала, что вы чуткая девушка и очень близки с дочерью, поэтому я и показываю вам эти данные, хотя здесь есть и информация, которую вам нельзя знать. Пока Оля лечит, существует угроза мирному населению. Данные требуют подтверждения, работы с другими лекарями с такими же способностями, как у вашей дочери. Пока мы добьемся того, что военные маги обратят внимание на эти данные, пока пройдут исследования, отзаседают все комиссии… Все это время Олю будут продолжать возить по госпиталям! Вы поймите, Зоя Васильевна. Ваша дочь, пусть невольно, наносит ущерб стране и подвергает опасности жизни людей. От «Серой слизи» на данный момент погибло двести шестьдесят четыре человека, из них более пятидесяти – военные магопрактики и полевые маги. Каждый день – все новые жертвы. Уговорите ее перестать. Лечение возможно только по доброй воле мага. Если она откажется, Румянов не сможет заставить.

– Давайте пойдем к ней вместе, – предложила Зойка тихо. – Расскажите ей то же, что и мне. Оля очень чуткая девочка, если она поверит вам – сделает так, как вы просите.

– А если не поверит? – спросил Леонид Яковлевич, нервически смаргивая. – Я даже воздействовать на нее магией не могу. Во-первых, она хорошо защищена, во-вторых, сама по себе очень сильная волшебница. А если словом… что весит мое слово против речей Юрия Саввича?! Он батальоны одним словом, без магического воздействия, поднимал, а я… человек кабинетный. Если ему понадобится помощь Оли, он найдет, как ее уговорить. А тем временем будут гибнуть люди.

– А так люди будут умирать в госпитале, на столе. И моя дочь будет чувствовать свою вину, что не спасла их. Я не хочу для нее такой участи.

– А какой хочешь? – спросила сестра, схватив Зойку за плечи. – Смерти? Оно ее через год-два убьет!

– Через нее души погибших идут, как через проводник и… они… – пробормотал Крапкин, пытаясь объяснить.

– Майор Румянов все время контролирует ее здоровье. Он бы мне сказал.

Крапкин замолчал, положил перед Зойкой Олину медкарту. Она бросилась листать, на каждой странице обнаруживая подтверждение словам сестры. Все системы дочери кричали о перегрузках, превышении порога выносливости.

Крапкин вынул из побелевших от напряжения пальцев Зойки бумаги.

– Я должен их вернуть. Мне позволили взять на время. Подумайте, Зоя Васильевна.

Думать? Думала за всех в их семье Нона. Зойка была человеком действия. Потому и оказалась на войне, потому и вернулась с нее. Потому что пока другие раздумывали – давила на газ, выкручивала руль и увозила от смерти генералов в кабине или раненых рядовых в кузове.

– Я с ней поговорю, – пообещала она Крапкину. Бросила быстрый взгляд на сестру и вышла, забыв на столе главврача свернутый трубкой «Октябрь».

Когда вечером от майора прибежал посыльный справиться о здоровье Оли, ему ответили, что младшие Волковы домой еще не возвращались. Не вернулись они ни в этот день, ни на следующий. Нону несколько раз вызывали в кабинет, где звенело под потолком эхо гневного окрика майора, но мать и дочь Волковы словно растворились. Это было просто: страна с трудом привыкала к мирной жизни, люди возвращались на родные места или оставались жить там, куда их забросила война, называли своими чужих сирот и матерей. Нигде о Волковых не слышали – видно, Зойка назвалась чужим именем.

И имя это, и место, где спряталась сестра, Нона, наверное, знала. Не могла не знать. Наверное, даже провожала их на вокзал, потому что видела на ладони два круглых следа от клепок на ручке Зойкиного чемодана. Тяжелой кладь быть не могла, ничего не взяла из дома сестра, кроме Ольгиных вещичек, продуктов на первое время да пары мелочей, которые можно в случае чего продать или обменять. «Значит, расставались тяжело, – решила для себя Нона. – Иначе отчего стала бы я так сжимать ручку чемодана. Может, не хотела ее пускать?»

Как лучше хотела: защитить маленькой болью от большой беды, маленькой обидой от большой ошибки. Всегда гордилась Нона своей безупречной математической логикой, способностью видеть сквозь цифры то, что не замечают другие. А вот с людьми – никак не выходило. Они всегда поступали не так, как подсказывала логика. Оля могла просто отказаться от лечения, перестать брать силу из дурного источника, зная правду о природе этой силы. А вместо этого Нона снова потеряла Зойку. Только в прошлый раз сестра сбежала тайком, даже проводить себя шанса не оставила, а теперь…

Нона смотрела на следы клепок на ладони. Синяки уже почти исчезли, из сизых стали за несколько дней светлыми желтыми тенями. Они таяли, как и смутные призраки потертых воспоминаний о прощании.

Хороший маг стирал ей память. Может, Леонид Яковлевич – он всегда пытался ее от всего уберечь, словно тепличное растение оберегал; а может – и сама Оля, защищая мать от той, которая так и не сумела стать хорошей матерью.

– Согнала-таки из дому… – пробурчала Нянька, наваливая на колени Ноне одеяла с кроватей Зойки и Оли. – Как ты жить-то после этого станешь, бобылиха проклятая? Ведь две вы друг у друга были, ты матерью ей стать должна была, а все тяготилась. Вот теперь…

– Не прогнала я, а спасла ее! – крикнула Нона, сбрасывая постельное на пол, вскочила. – Ее и Ольгу. Не скажи я того, что сказала, умерла бы ненаглядная твоя Оля в мучениях через полгода, и одна судьба знает, что стало бы потом с Зойкой! Что она сделала бы с собой, узнав, что могла дочь защитить и не уберегла?

– Нечего отговариваться! – наступила Нянька, поджав губы. – Позавидовала ты ей… Зойкиному материнству, Олькиному счастью. Как-то умудрилась сестра вперед тебя дитя заиметь, да вон какой военный к ней в гости приходил – сразу видать, сохнет по ней. А у тебя только маг плешивый да характер паршивый. Только вернулась она, так нет бы тебе радоваться, что сестра живая с войны возвратилась… Нет, ты ее согнала. Уж не знаю как. Собирается, а сама все плачет да про тебя говорит. Что виновата перед тобой. Что счастья тебе желает. – Нянька всхлипнула. – Побоялась ты, Нонча, что тебя никто замуж не возьмет, старую деву, с порченой-то сестрой?! Маг твой вон ходит кругом да около, а замуж все не зовет. Вот и изжила ты ее, чтобы мужа заиметь!

– Много ли ты знаешь обо мне, паскудная ты бабка! – крикнула Нона. На глазах выступили злые слезы. – И в голову тебе не идет, что я все бы отдала, лишь бы она со мной осталась. Ведь она девочка моя! Семья моя! Не ты, мухоморка старая, она! А я сижу тут с тобой и не помню даже, как провожала ее! Отговаривала ли, просила ли беречь себя…

Нона разрыдалась, снова в бессилии опускаясь на стул. Нянька, все еще сердито пыхтя, обняла ее за плечи, укрыла одеялом, закутала, как куклу.

– Будет тебе, будет. Будет плакать. Наговорила глупая старуха, а ты и к сердцу принимаешь. Не принимай, брось.

В дверь постучали. Нона тотчас сбросила с головы одеяло, метнулась к зеркалу – привести в порядок волосы. Нянька принялась собирать постельное.

Стук повторился.

Плеснув на ладонь из чайника, Нона потерла лицо, открыла дверь. На пороге стоял Крапкин. Пальто его было застегнуто криво, папка в руках трепетала как живая, словно готова лететь, глаза мага за стеклышками очков были красны. На одном стеклышке виднелся отчетливый след пальца.

– Вот, Нона Васильевна… – заговорил он, – какой беды я наделал!

Нянька подхватила в один большой ворох одеяла и белье и выволокла за дверь, оставляя воспитанницу наедине с магом.

Он отдал Ноне папку. Она, забыв обо всем, бросилась перелистывать документы. Выписку из протокола заседания совета факультета полевой магии Института военной и общей магии имени Ленина с обсуждением теории Крапкина, снабженную язвительными пометками на полях и рукописной внизу резолюцией декана: «Бездоказательный бред». Рецензии нескольких магопрактиков из их НИИ – сплошь отрицательные, от едко-саркастических до полных жалости к талантливому коллеге, пошедшему по ложному пути. Несколько отчетов о лабораторных и полевых испытаниях разных исследовательских групп, заключающих данные, расходящиеся с теорией Крапкина.

– Там еще ответ из Министерства. В коричневом конверте, – подсказал Леонид Яковлевич сдавленным голосом.

– Отстранить на полгода? – не поверила глазам Нона. – От практических экспериментов и исследований, касающихся «слизи»?! Но почему? Мы должны это опротестовать. Ведь руководство знало о ваших исследованиях, все данные были известны, а теперь вам одному отвечать?!

– Ошибся я, Нона Васильевна. Вы правильно говорили об ошибках – смелый человек свои промахи признает. Вот и я готов признать. Не отнимайте хоть этого – последней смелости. Из-за меня, моей глупой самонадеянности и торопливости люди, которых могла бы спасти ваша племянница, теперь погибнут. Я так виноват перед ней, и перед вами и Зоей Васильевной виноват. Я заставил вас поверить моим скоропалительным выводам и разрушил вашу семью. Мне нет прощения, Нона Васильевна. Какие полгода? Всю жизнь я буду искупать свою непростительную оплошность.

– Вы спасли от гибели ребенка, – попыталась утешить его Нона. – Спасли дочь моей сестры. Этот проклятый дар убил бы ее…

Она остановилась, поняв, что повторяет то, что только что сказала Няньке. Словно, повторяя это, хотела уговорить саму себя.

– Вы очень о них заботитесь, – с тоской проговорил маг. – Обо мне никто не заботился так… И теперь, когда мою работу высмеяли и закрыли… У меня и так немного друзей. Да что там, их нет вовсе, такой уж я человек…

– Да прекратите вы мямлить, Леонид Яковлевич! – гневно оборвала его Нона. Эта проклятая нерешительность разрывала ей сердце. – Спросите уже, наконец, стану ли я вашей женой!

– А что вы ответите? – дрожащим голосом спросил Крапкин.

– Я соглашусь, – с какой-то отчаянной болезненной злостью ответила Нона. – У меня давно нет семьи. Мои родители умерли, сперва мама, потом отец, когда я была подростком, оставив на моих руках маленькую сестру. Я очень старалась быть хорошей матерью, но, как видно, не имею таланта к материнству. Я заботилась о них как могла – о Зойке, о няне. Даже об Антоне, моем женихе, его матери… Почти двадцать лет никто не заботился обо мне самой. И только вы первый, хоть и зовете себя слабым… Вы первый… – голос Ноны сорвался. Она закусила указательный палец, стараясь сдержать слезы жалости к себе.