Текст книги "У обелиска (сборник)"

Автор книги: Ник Перумов

Соавторы: Ольга Баумгертнер,Михаил Кликин,Сергей Анисимов,Ирина Черкашина,Юлия Рыженкова,Дарья Зарубина,Наталья Болдырева,Мила Коротич,Надежда Трофимова,Алекс де Клемешье
сообщить о нарушении

Текущая страница: 33 (всего у книги 35 страниц)

Он сунул Степану в руку плитку «Гвардейского». В сумке держал, что ли?

– И вот еще. – На этот раз врач достал из той же сумки два довольно крупных маслянистых шарика. – С утра это не дают, но чего уж. Водой запей!

Степан знал, что это такое. Взял, положил один в рот, разжевал горькую сладость ленд-лизовского «военного» шоколада, протолкнул в себя. Потом второй. Странно, но в голове от «колы» действительно чуть прояснилось, и он встал ровнее.

– Ладно, – задумчиво согласился капитан. Сам он был скорее щуплым, как Петр Гнидо, но про недостатки больших людей в общем знал, не вчера родился. – Посмотрю я на тебя. Погляну. Не вздумай мне тут… – он обернулся на группу молодых летчиков, стоящих вплотную друг к другу. – Так… Сержант Ефимов, ко мне!

– Я! – невпопад ответил рослый и худой сержант с тонкими усами на вытянутом лице с грубоватыми чертами.

– Идешь ведомым к лейтенанту Приходько. Чтобы как клей в небе, понял?

– Так точно, товарищ капитан!

Сержант стоял спиной к светлеющему краю горизонта, но голос безошибочно передал то, что сложно было уловить на лице.

– Хорош. К смелости еще налета бы побольше… Хотя бы часов с полсотни… Все, время! Вторая авиаэскадрилья! К получению боевой задачи!..

Они взлетели в пять тридцать пять, как только стало можно безопасно держать строй без аэронавигационных огней. Четверкой на прикрытие фоторазведчика. Не сказать, что любимое задание – больше всего Степан любил штурмовые удары по автомотоколоннам, – но зато не самое рискованное. Наверняка и комэска, и комполка хотели поглядеть на него перед тем, как день проявит себя в полную силу. И наверняка немцы уже выпили свой кофе и сейчас закуривают, прислушиваясь к «Кельнам», «Ульмам» и «Торнам», ожидая свои задачи, расписание на день. Ну что ж, ждите, фрицы. Уже и сейчас можно сказать, что будет жарко. Вы же за этим сюда явились, а?

– «Уголек», «Уголек», вижу вас ниже себя!

– «Утюг», я «Уголек»! Поздно заметил, смотри вниз чаще.

– Привет, маленькие! Вас понял, буду чаще. Давайте, работаем. Надеюсь на вас.

Командир звена качнул свой «Лавочкин» влево, и Степан, выдержав паузу в секунду, повторил его движение, а затем обернулся. Новый ведомый, с которым они провели час, вновь и вновь отрабатывая взаимодействие в паре «пеший-по-летному», держался в правом пеленге, на верной дистанции. Не сказать, что «как клей», но хорошо держался, ровно. Егор Ефимов… угораздило же иметь такие имя и фамилию при такой внешности. Ох, будут его звать «Длинношеее». Если доживет до прозвища, конечно.

Фоторазведчик заложил над Обоянью широкий вираж, все время набирая высоту. С «Петляковым» было легче, чем с «Ильюшиным» – облегченная машина хорошо шла вверх, и выписываемые четверкой прикрытия шаги «ножниц» получались длиннее. Проще было контролировать обстановку, меньше была нагрузка на пилотирование.

– «Уголек-3», чуть правее прими! Три минуты до боевого!

В небе повис серый шарик разрыва. Ого! Это было для Степана неожиданным. Немцы то ли подтянули тяжелые зенитные пушки вплотную к линии боевого соприкосновения, то ли продвинулись глубже, чем думал Приходько. А что будет дальше, он знал. Пристрелка производится одним орудием, по данным дальномеров или даже радиодальномеров, а потом вступает вся батарея. Или две. Немцы любят массировать средства ПВО, хотя обычно делают это в глубине обороны, надежно прикрывая отдельные узловые объекты.

Четверка тут же взяла выше, но «Пе-2» был уже на боевом курсе, в его брюхе перематывались бобины с фотопленками, и на ждущие его 88 миллиметров он плевал. Креня машину, Степан время от времени поглядывал на него. Нащупав верную высоту, немцы, как они умеют, начали бить кучно и часто, но пока мазали. Насколько он мог видеть, только четвертый их залп лег точно вокруг разведчика, но тот проскочил. И через пятый проскочил, и через шестой. Степан буквально заставлял себя смотреть по сторонам – не кинулись бы немцы со стороны встающего солнца. Только изредка он бросал взгляд на «Пешку» – горит парень или еще нет? Тому везло, хотя шел он прямо сквозь разрывы. Оставалось только головой покачать: каждый из рвущихся вокруг находящегося на боевом курсе фоторазведчика 88-миллиметровых зенитных снарядов мог стать для того последним. Это была чистая математика: «Дети, запишите условия задачи! Пристрелявшаяся четырехорудийная зенитная батарея калибра 88 миллиметров ведет огонь по одиночной воздушной цели, двигающейся с постоянной скоростью, не маневрирующей по курсу и высоте. Скорострельность каждой пушки составляет 15–20 выстрелов в минуту. Значение большой оси эллипса рассеивания для заданных параметров принимаем за 150 метров. Рассчитайте…»

Очередной залп лег прямо перед носом «Петлякова», того подбросило, и Степан моргнул. Но вновь обошлось, а уже через несколько секунд фоторазведчик заложил боевой разворот, пропустив следующие залпы мимо, далеко «в молоко». То ли решил дальше не испытывать судьбу, то ли закончил съемку. Наверняка немцы держали здесь целую батарею не просто так. И не просто так командование послало сюда разведчика с приличным прикрытием.

Дальше было уже легче. Пилот «Петлякова», опытность которого была видна, что называется, невооруженным глазом, снимал что-то еще, и каждый раз заходил из-под солнца, так что один раз их натурально прошляпили. Дважды они попадали под довольно плотный огонь зенитных автоматов, но высота съемки была значительной, и это не шло ни в какое сравнение с тем, что было на первом объекте. Истребителей немцы так на них и не навели, и на пути домой Степан с удовольствием подумал о том, что это фрицам наверняка недешево обойдется. Ему хотелось верить, что отснятые пленки содержат что-то очень важное, что заставит командование двигать резервы, менять планы. Молоть гадов, жечь их технику, валить их живую силу, километр за километром пятясь на восток, сжимая пружину все сильнее и сильнее. Чтобы, распрямившись, суметь долбануть фашистов так, что они навсегда запомнят, всем народом: «Не надо трогать Советский Союз. Здесь вас всех и похоронят».

Ему опять вспомнилась ночь, бредовый сон. Немецкий самолет на светящемся и мигающем прямоугольнике, торчком стоящем на столе, перед ручкой управления. Расстреливающий русские самолеты под радостные крики человека, держащегося за ручку. Кого? Кто это был, в его собственной комнате? Степан узнал ее как-то исподволь, без озарения, просто пришел к этому. Все в ней было иначе – но именно в этой комнате они с братом росли; ему ли не узнать ее, даже с другой мебелью, даже с выросшим вшестеро деревом за окном. Это он его посадил! Поэтому, кстати, в комнате и было темно, хотя кожей чувствовалось, какой за окном час. Саженец, привезенный отцом из подмосковного питомника, посаженный и с любовью выращенный уже им самим, с помощью брата, превратился в огромное дерево. Но это точно было оно, что же еще. И что все это могло означать?

– Егор, ну как тебе? Что сам расскажешь для начала? – спросил Степан ведомого, когда проводившее разведчика «до хаты» звено приземлилось и, передав разогретые вылетом машины механикам, летчики отошли далеко в сторону, покурить. Парень молчал. Папиросный дым был сладким, на душе сразу посветлело. Десять минут на разбор ошибок в паре, еще пять – в звене.

– Я почти не видел ничего, – наконец признался сержант. – Все как в туннеле было. Туннель, вокруг серая муть и в середине – хвост «двадцать третьего».

– Молодец! Просто молодец! – хлопнул Ефимова по плечу командир звена. – Именно так и должно быть в первом вылете. Ровно так! В пятом, если все нормально, начинаешь видеть все окружающее, пусть хоть пунктиром. Дальше можешь уже воевать. Понял?

– Да, неплох, – согласился Степан. – Нормально. Егор молодцом. Еще думать чуть побыстрее, и можно надеяться на лучшее, в общем. А то я как дам руля, он еще почти секунду прямо летит, и только потом маневр начинает. Так нельзя, сержант. Секунда – это в небе очень много. Очень. За секунду один ствол MG-131 выпускает знаешь сколько пуль? Пятнадцать!

Покивав, командир звена ушел со своим ведомым к «штабу» – заполнять формы и узнавать новости, планы командования полка на день. Степан задержался буквально на минуту – подбодрить молодого пилота, явно принявшего близко к сердцу его последнюю фразу. Он слишком хорошо помнил себя таким же, две недели как пришедшим в полк, зеленее зеленого. Его тоже берегли сколько могли. И тоже кинули в бой, когда стало совсем никак, когда на счету был каждый боец, каким бы зеленым он ни был. А ведь «Як-1», на котором полк действовал аж до осени сорок второго года и на котором начал воевать он, было пилотировать легче, чем «Лавочкин»!

– Ладно, считай, что тебе повезло, – заключил он. – Боя не было, и то хорошо. Фоторазведчик уцелел – еще лучше. Задача выполнена. Плюс час в летной книжке. Плюс очки опыта. Пошли?

Они зашагали за уже ушедшими далеко вперед старшим лейтенантом и его ведомым. Идти было недалеко, но к моменту, когда присоединились к остальным, Степан снова испытал чувство, что то ли сходит с ума, то ли даже уже сошел. И, более того, в этот раз это заметили со стороны. Беседующий со штурманом полка командир звена перевел взгляд на лейтенанта Приходько и осекся.

– Что, Степа? Голова опять кружится? Чего ты?

Степан посмотрел на старшего лейтенанта осоловело.

– Не… Я ничего…

Он сумел быстро справиться с собой, изобразив бодрый взгляд, готовность к подвигам и все такое. Не так уж и сложно это было. Не так уж, оказывается, трудно скрыть от верных боевых товарищей, что ты не знаешь, кто говорит твоим языком.

Что такое «очки опыта»? Откуда это взялось? Очки бывают на глазах у пожилых людей, у инженеров или ученых. Или, например, у писателей. Летчиков с очками не бывает и быть не может. Еще очки, конечно же, бывают в игре. В турнирах футболистов и шахматистов, как их печатают во всех газетах. Очки бывают в боксе, это он тоже знал. Но при чем здесь все это и то, что сержант успешно вернулся из своего первого вылета? Бред… Хорошо хоть то, что сержант наверняка воспринял сказанное как жаргонное выражение, употребляемое среди своих. Таких было много, и любой молодой боец тратил недели, чтобы узнать такие новые слова и обороты, зачастую не используемые вообще нигде, кроме конкретного полка. Они рождались сами собой и иногда исчезали бесследно с погибшими, а иногда оставались на долгие месяцы. Не угадаешь.

Второй вылет тоже оказался почти простым. Почти – потому что стоил Степану промокшей от пота гимнастерки. В этот раз они сопровождали штурмовики на «побудочный» удар по только-только обнаруженному авиаразведкой пункту заправки ГСМ километрах в двадцати за линией фронта. На земле приходящаяся на эти сутки фаза сражения еще едва разворачивалась в полную силу, и был шанс поймать немцев «со спущенными штанами»: полсотни танков в окружении пузатых автоцистерн, полные шланги там и тут, технические машины, куча тыловиков, без которых танкисты не могут воевать дольше пары дней.

Предвкушая эффективный удар, командование вложило в него полный полк «Илов» и не пожалело истребительного прикрытия. Но не выгорело: пункт заправки оказался пустым. Фактически от него остался один хвост: уползающая длинная колонна разномастных автомобилей и следы траков на истерзанном пятачке земли, покрытом пятнами масла, отчетливо видимыми в свете утреннего солнца даже с их высоты.

Ведущий штурмовиков дал пару расширяющихся кругов, надеясь засечь отползшие танки, но без толку – те как сквозь землю провалились. А нагруженный полк – слишком лакомая цель для истребителей, и командир предпочел синицу в руках. Штурмовики с одного захода начисто разделали порожнюю автоколонну, сбросили остатки бомб на разбежавшихся шоферов и техников и снова собрались в компактный и гибкий строй, ощетинившийся изготовленными к стрельбе крупнокалиберными пулеметами, – не подходи.

Интересно, что за всем этим наблюдала четверка «худых», которых немцы держали в небе – задержавшееся над объектом звено прикрытия. Связываться со сводной эскадрильей «Лавочкиных» они не стали – покрутились выше и ушли, наверняка злорадствуя в душе.

На земле Степан мрачно поглядел, как его молодой ведомый буквально подпрыгивает, рассказывая товарищам о своих переживаниях. Он дал ему минуту, затем рявкнул сзади над ухом, выдал что положено. «Разрешите получить замечания» вылились в пять минут гавканья и предметного разбора каждой сделанной им ошибки. Комзвена и комэска смотрели со стороны очень одобрительно и не вмешивались.

На деле же Степану было довольно худо. Почти весь вылет, точнее, где-то последние две его трети, ему непрерывно хотелось бросить товарищей и сбежать. Банально уйти в пикирование, набрать скорость и на полном газу, а то и на форсаже пойти на свою сторону фронта: лишь бы подальше от трасс работающих по штурмовикам «эрликонов», лишь бы подальше от хищных теней «худых» в паре километров выше, под самой кромкой облачности. Кстати, еще до этого, до появления страха, ему мешало чужое любопытство. То есть он поднял машину в воздух, сколько-то минут они шли по маршруту, он держал строй, следил за ведомым, наблюдал за обстановкой в воздухе – в общем, делал все, что требуется. И одновременно кто-то внутри него с детским изумлением на все это смотрел. Иногда поворачивал голову, чтобы лучше было видно, а иногда пытался рукой в перчатке протереть глаза, как бы не веря в происходящее. Собственно говоря, именно это бредовое «любопытство» чужой половинки в его собственной голове и позволило Степану справиться с тем, что настало потом. С желанием немедленно бросить всех и спасать себя от того страшного, что происходит вокруг и что вот-вот начнет происходить. Сейчас, немедленно, не думая ни о чем. И еще – «позвонить отцу», чтобы тот все это взял под контроль…

Именно последняя фраза и спасла Степана от того, чтобы впасть в панику самому. Причем не от вида четверки «Мессершмиттов» выше над собой! Видал он такое, и во много худших соотношениях, и не струсил ни разу. А именно от того, что пришла душевная болезнь; от страха перед тем, что в нем поселился другой, чей-то иной разум.

Возникшее поначалу любопытство и накатывавший потом какими-то неравномерными волнами страх были обезличенными – просто фон к тому, что он испытывал сам. А вот про «позвонить» он разобрал слова, уже совершенно членораздельные. И тоже чужие, не свои. Причем такие бредовые, что это его даже как-то отрезвило, позволив воспринимать вопли ужаса и бессловесные требования проще. Отделить их от себя, от своего разума. Хорош бы он был, если бы сбежал из неначавшегося боя, и рассказывал после на земле, что так поступить его убедил бессвязный ужас в голове – чужой, бубнящий, неразборчиво умоляющий голос. Даже не особисту объяснять такое было бы страшнее всего и даже, между прочим, не полковому военврачу! А своим же ребятам – от ведомого до механика и оружейников. И он знал прекрасно, что бы они подумали. Что, трудно было свихнуться на войне? Да проще пареной репы! Только первое, что придет ребятам в голову, – это то, что лейтенант Приходько струсил, и лишь потом все прочее. Так что сперва свихнувшийся кусок его мозга должен подрасти, а то слаб пока. Ишь ты, «отцу позвонить». Куда? На полевую почту?

Отец Степана воевал где-то севернее, то ли на Волховском, то ли на Карельском. Точно он не знал, только угадывал что-то из пропущенных искушенной цензурой намеков в редких письмах. Отец строил ДОТы и ДЗОТы, рассчитывал объемы земляных и бетонных работ, превращаемых руками тысяч людей в рубежи обороны. Что такое «позвонить отцу», он знал, кстати говоря, отлично. В этом был свой особый шик: после работы набрать номер отцовского отдела из уличного автомата и громко, чтобы все слышали, попросить к трубке «инженера Приходько», сказав, что «старший сын звонит». Раньше, до войны. А сейчас…

Это было просто смешно, что, в общем-то, и помогло. В том числе и выжить, потому что бросившего строй одиночку или даже пару с ковыляющим далеко позади зеленым ведомым «мессера» съели бы точно. Разве что приняли бы происходящее за ловушку: мол, ага, пара демонстративно уходит из прикрытия, изображая технические неполадки или что-то в этом роде. А десять ждут… Но лучше уж так, как случилось. Пусть это и отняло столько сил, которые нужны для боевой работы. Зато четко разъяснено и себе, и тому, другому: в кабине одномоторного истребителя помещается только один человек. Двое – это много, а в отношении того, кто из них главный, сомнений у лейтенанта не имелось.

Степан кивнул стоящему по стойке «смирно» сержанту, повернулся к нему спиной и отошел метров на пять, чтобы тот не видел его лица. «Поговори еще у меня!» – мысленно погрозил он шепчущему что-то неразборчивое, совсем уже тихому голосу. И впервые за долгое время усмехнулся, поднимая лицо к медленно раскаляющемуся, становящемуся все белее диску солнца. Небо уже затягивало дымом, грохот тысяч орудийных стволов, по огромной пологой дуге далеко опоясавших расположение их полка, превратился в рев. Машины уже заканчивали заправлять. Скоро в вылет, в третий за день.

* * *

Дожидаясь Богдана на ступенях торгового центра, Игнат курил одну сигарету за другой, так, что сплевывать приходилось каждую минуту. Проснувшись к одиннадцати и полчаса просто просидев на кровати в отупении, он по-быстрому созвонился с приятелем и договорился встретиться в час, но тот опаздывал. Даже выбрать, кому звонить, с кем обсудить случившееся, оказалось проблемой. Близких друзей или подруг у Игната не было, и нужды в них он никогда не испытывал. Однозначно можно было попробовать посоветоваться о своем психическом здоровье с отцом, но не по телефону: тот еще пару лет назад очень четко объяснил, чем грозит ему неосторожно сказанное при чужих слово. Оставался Богдан – пусть не друг, но человек однозначно своего круга.

Из дома Игнат шел пешком, а не ехал на машине. Частично оттого, что хотелось сэкономить время: даже летом в их районе по проспектам было не протолкнуться, каким бы наглым водилой ты ни был. Частично – оттого, что новая его часть, чужак, зацепившийся за край его сознания, хотел посмотреть вокруг. Ему было любопытно, и это любопытство было не побороть. Впрочем, стоило признать, что Игнат не особо и старался. Ему самому хотелось увидеть, что будет, оценить реакцию чужого. И он не прогадал. Реакция была такой яркой, такой четкой, что до сих пор хотелось «хлопать варежкой» в удивлении от того, что он не видел этого сам. И огромным плюсом Игнат счел явный прогресс в понимании чужака: если всего сутки назад это были просто картинки и эмоции – бессловесные, неоформленные, некомментируемые, – то теперь это были если уже не слова, то что-то близкое к ним.

Москва. Столица Российской Федерации, веселый и сумасшедший город, поражающий роскошью, контрастами, пространствами – всего этого и многого другого в нем было через край. И этот город был оккупирован. Причем дело было даже не в количестве надписей на иностранных языках, бросающихся в глаза там и сям, с половины витрин, с половины громадных светящихся надписей на раскрашенных домах. И не в том, что исчезли сто лет стоявшие на знакомых местах булочные и молочные, превращенные теперь в искрящиеся хрусталем, ярко светящиеся витринами оазисы совершенно несусветной ерунды: дорогой кожи, дорогого золота, сверхдорогих тряпок.

Но прежде всего дело было в том, как выглядели теперь в этом городе люди. Почти половина ходила, глубоко вжав головы в плечи. Точнее даже, не ходила, а совершала перебежки от одного ориентира к другому. А другая «почти половина» явно состояла из оккупантов. Причем иногда они даже одеты были так же, не лучше и не иначе. Но они иначе вели себя: раздвигали движущихся навстречу опустивших глаза людей плечами, шумно перекрикивались, швыряли себе под ноги весь мусор, который производили, чтобы себя развлечь. Вслух, не стесняясь, обсуждали на разных языках попадающихся им на глаза девушек и женщин. На тех же или уже других языках, не боясь ничего, с удовольствием матерились.

Раньше Игнат как-то не замечал, насколько таких людей в городе много. Были и другие. Довольно немногочисленные интуристы, со смешанными чувствами, отражающимися на лицах, как на экранах: недоуменное презрение, брезгливость, восторг от экзотики. Молодежь обычного вида – сплошной смех и готовность любить. Ну, так вокруг и было лето, июль, со всеми его радостями. Милиция в непривычной форме. Но, между прочим, четко делящаяся на те же основные категории: половина изо всех сил смотрит вниз, стараясь не замечать, как ведут себя оккупанты, а вторая явно наслаждается происходящим и даже активно в нем участвует.

И еще партизаны. Отдельные живые лица, отдельные взгляды, бросаемые вроде бы такими же людьми, как большая часть остальных. Если бы взгляды могли резать, улица бы залилась кровью до краев… Эти люди были разного возраста – и только чужой, новый взор изнутри позволил Игнату впервые их заметить, выделить из многих десятков других лиц. А потом этот «чужой» внутри его головы куда-то делся, оставив только след, воспоминание о себе. Как нагретое место. И все сразу поблекло, стало более привычным. Хотя от этого не менее страшным.

– Эй! Эгей, оглох, что ли?

Опоздавший Богдан уже поднимался к нему по ступенькам, улыбаясь и размахивая рукой на ходу. Игнат приветственно кивнул и тут же приподнял брови: Богдана нагонял высокий молодой парень в черной форме с желто-черными нашивками – охранник парковки.

– Подождите, пожалуйста!

Богдан остановился, не дойдя до Игната буквально несколько ступеней. Обернулся, удивленно оглядел догнавшего его парня сверху донизу.

– Это ваша машина вон та? Серый «Ленд Ровер»?

– Ну?

– Вы на пешеходной дорожке запарковались.

– И шо?

Игнат видел лицо Богдана чуть сбоку, но выражение на нем было отлично знакомым. Не только ему, вообще всем.

– Сейчас середина дня, – все еще спокойно объяснил парень, – на парковке полно мест. Уберите, пожалуйста, свою машину с пешеходной дорожки. Она обозначена «зеброй».

– Да пошел ты со своей «зеброй»!

Богдан отвернулся от охранника, поднялся на ступеньку и снова широко улыбнулся.

– По ней ходят люди с тележками, – глухо добавил охранник в его спину. – Могут поцарапать.

Это заставило Богдана обернуться снова.

– Слухай, ты, говнюк. Если я увижу на своей тачке хоть одну царапину, когда вернусь… тебе такое будет! Не просто будешь все мои ремонты до конца жизни оплачивать, а… – Он покрутил в воздухе пальцем, подбирая слова. – В общем, лучше ты стой и охраняй ее до конца своей смены. Чтобы не поцарапали. Понял, ублюдок?

Не дожидаясь ответа, он обернулся в третий раз, поймал взгляд Игната.

– Нет, ну ты видел, а?

– Видел, – подтвердил тот, разглядывая парня в шаге за спиной Богдана. Без чужого взгляда ему было не очень просто различить, «партизан» это или нет. Может, и «партизан», хотя и попроще других. А может, и нет. Постояв с полминуты на ступенях, он ссутулился и побрел вниз. То ли охранять машину, то ли куда подальше. Поверил и решил не связываться. И, разумеется, правильно поступил. Богдан не врал: он мог сделать все, о чем говорил. Один папин звонок – и проблемы решаются полностью, целиком и безоговорочно, такое уже случалось. Стоило папе Богдана ткнуть пальцем в нужную клавишу селектора, и тут бы вся смена охраны исполняла народные песни, провожая этого парня по дороге в КПЗ. И нет гарантии, что он бы доехал до мест заключения непокалеченным. Да, он мог это устроить. Да, даже из-за такой ерунды. Потому что завоеванный многими усилиями авторитет стоил дорого и ослаблять давление на окружающий мир нельзя было даже в мелочи. Съедят.

– Ну, чего звал? – спросил Богдан. О произошедшем только что он уже забыл. Не придал значения.

– Хорошо, что Кремль не разрешает русским иметь оружие, – невпопад заметил Игнат.

– Чего?

Приходько кивнул ему за спину, на уходящего охранника. Сгорбленный, голова опущена, движения неверные – как выпивший.

– А-а, да хрен с ним. Быдло. Пошли, посидим в «Молли», потреплемся.

– Слышь, Богдан, а как ты думаешь, – спросил Игнат еще по пути, между сияющими витринами, забитыми дорогими вещами. Он даже прислушался к себе, но нет, чужое сознание не проявлялось, – что будет, если нас оккупируют? Не как сейчас, а по-настоящему: с виселицами, газовыми камерами, рвами вокруг каждого крупного города… С партизанами в лесах… Вот ты взрослый двадцатилетний человек. Что ты будешь делать?

Тот даже остановился, так изумился вопросу.

– Да ты че, земляк? Сбрендил? Кто нас оккупирует? Белорусы?

– Белорусы – это было бы неплохо. Но я вообще. Условно. Хоть марсиане. Я не просто так спрашиваю, и ты не переводи стрелки, просто ответь.

– Ну… Я в Гоа, наверное, свалю. Там я еще не бывал, а там, говорят, клево.

– А на шиши какие?

– В смысле?

– Даю вводную: первым делом оккупанты объявляют недействительными существующие валюты. Доллар переименовывают в «амеро», евро в «экю»; счета нерезидентов без обсуждений экспроприируют. Аналогично, аннулируют визы и объявляют недействительными двойные гражданства. Твоих отца и дядьку они тут же кончают. Кто ты остаешься после этого?

– Ты точно сбрендил, Игнатик. Иго-го. На Инке, что ли, съехал? Надо было ее…

– Ты это брось, – довольно резко оборвал Игнат приятеля. – Инка ни при чем. Меня сейчас, знаешь ли, другим накрыло.

Его тон немного подействовал. Они дошли до «Молли», сели за столик, заказали по кофе. Игнат не завтракал, поэтому добавил к заказу пару тостов. Девочка ушла, изображая походкой презрение, но ему было наплевать. Эту он классифицировал сразу: ждет своего нефтяного шейха местного разлива. Мальчики, заказывающие меньше чем на пару МРОТ на каждого, у нее не котируются.

– Вот ты сейчас парня с дерьмом смешал. И без колебаний поломаешь его жизнь, если на выходе решишь, что вот на твоем «Эвоке» царапинка, а с вечера ты ее не видел. И заметь, я не сомневаюсь, что это в твоих силах и что ты так сделаешь! Я о другом. Вот война, немцы. Пойдет этот парень тебя защищать? И меня?

Богдан откинулся на спинке стула, проводил взглядом руки подошедшей с заказом официантки и громко рассмеялся. Он принял все за шутку.

– А я не шучу, – спокойно глядя ему в лицо, сказал Игнат. – Меня вот осенило. При малейшей возможности нас развешают на столбах от Москвы и до Гоа включительно. И та же Инна, между прочим, довольно равнодушно скажет про себя: «А я так и думала». И такие, как тот парень, закончив с нами, примутся за оккупантов. И за тех, кто уже здесь, и за тех, кто снаружи ждет.

– Игнат… – уже чуть другим тоном спросил Богдан. Он отодвинулся от стола совсем чуть-чуть, сантиметра на два-три, но это уже было заметно. – Слушай… Я не понял… Тебе что, что-то там сказали про доллар и евро? И ты вот так это передаешь? Или… Это ты не мне передаешь, а отцу? Или еще точнее, не ты передаешь, а…

Он замолчал, окаменев лицом. Теперь можно было поверить, что это не молодой обалдуй, а взрослый человек – такие у него стали глаза.

– Насколько это достоверно? Подробности?

Богдан нервно огляделся, но рядом никого не было. Бар был слишком дорогим, чтобы сюда ходили перекусить простые посетители торгового центра; наполнялся он обычно только к вечеру.

Игнат подождал с полминуты, с большим интересом воспринимая развитие ситуации. Такого он не ожидал.

– Нет, ты понял неправильно, – наконец ответил он. – Совсем неправильно, с начала и до конца. Я собирался серьезно поговорить на одну непростую тему, но для начала хотел узнать твою первую реакцию на вводную уровня «карты раздали заново». Вот враги напали на Москву и Киев. Немцы, китайцы или марсиане – все равно. Ты пойдешь в военкомат?

– Нет, – жестко ответил Богдан. – Я пойду в банкомат. Вот такой каламбур, понял ты, мудак? Возьму бабла и буду смотреть на войну по трехметровой «плазме» из номера шестизвездочного отеля где-нибудь в Сен-Бартелеми, понял? И если для восстановления визы мне придется пару тысяч славянских говноедов в Gaswagen загнать, я сделаю это, не моргнув глазом.

Он с хрустом отодвинулся от стола, несколько секунд выбирал, выплеснуть свой кофе Игнату в лицо или нет, но все же не выплеснул, стукнул чашкой о стол, развернулся и вышел тяжелыми шагами. Громко ругаясь, ощерился в лицо двинувшейся ему навстречу официантке, обозвав на прощание приятеля еще одним конкретным словом.

Тот продолжил сидеть, тихонько улыбаясь возникшему в себе чувству. Что ж, до запланированного им разговора о практических аспектах переселения душ и «попаданчества» не дошло. Но, тем не менее, и без этого многое стало яснее. Появилось такое ощущение, что опустевшая часом раньше лунка заполнилась снова и что чужой в его голове, ставший свидетелем произошедшему, доволен. Или не чужой.

– Дед, ты здесь? – вслух позвал Игнат. Приблизившаяся метра на три официантка снова отступила в тень. Вид у нее был окончательно обалдевший. Можно полагать, что при следующем его появлении она тут же вызовет охрану. Чтобы не обострять ситуацию, Приходько достал бумажник и демонстративно выложил на стол пластиковую «раскладушку» с золотыми и платиновыми карточками. Девочка все поняла правильно и обслужила его быстро, четко и молча. Не потратив ни одной лишней секунды. Полторы тысячи рублей «на чай» должны были ее окончательно успокоить.

На выходе из торгового центра по-прежнему улыбающийся Игнат вспомнил, что оставил машину дома. Может, и к лучшему – по пути домой он еще несколько раз попытался наладить связь с дедом, на этот раз «про себя», но ничего не вышло. Не раздался в голове старческий голос, вещающий и пророчествующий. Не осенило, что делать, и как, и к чему все это приведет. Но все равно неплохо.

Богдан, конечно, хорош… Нет, что его родственники ходят в орденских лентах и вешают на стены дипломы «Российского Дворянского Собрания», это нормально. И, между прочим, у Богданова отца есть даже самые настоящие ордена «За Заслуги перед Отечеством» и «За Заслуги», русский и украинский, и это помимо нескольких побрякушек того же «собрания». В целом они относятся к покупным титулам и остальной мишуре спокойно. Он – просто как к возможности пообщаться с некоторыми интересными людьми в не самой формальной обстановке; жена, мачеха Богдана, – как к лишнему подиуму, где можно в свое удовольствие посверкать бриллиантами. И, разумеется, никакого отношения к старому смыслу слова «дворянин» это не имеет…

Игнату подумалось, что это забавно, в какой именно странной ситуации его приятель окончательно определил свое отношение к окружающему миру. Впрочем, не особо скрываемое и ранее. Можно быть уверенным: когда придет время, чтобы добраться до Гоа, родившийся в Москве этнический украинец будет загонять нас всех в газовые камеры без оглядки на национальность. И ему будет, наверное, удивительно, если такая готовность окажется невостребованной.