Текст книги "У обелиска (сборник)"

Автор книги: Ник Перумов

Соавторы: Ольга Баумгертнер,Михаил Кликин,Сергей Анисимов,Ирина Черкашина,Юлия Рыженкова,Дарья Зарубина,Наталья Болдырева,Мила Коротич,Надежда Трофимова,Алекс де Клемешье
сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 35 страниц)

Крапкин церемонно снял очки и положил их на комод. Заметив беспорядок в своей одежде, застегнул пальто как следует. Потом подошел к Ноне и очень бережно, словно боясь разбить кувшин тончайшего хрусталя, обнял.

Румянов надеялся, что Оля проявит себя, вылечив кого-нибудь. «Такой дар – не иголка в сене, тотчас доложат, если никому не известная девчонка начнет тяжелые маготравмы лечить», – говорил он, сжимая кулаки. Но ни об одной юной лекарке со сколько-нибудь приметным магическим даром не докладывали. Крапкинские исследования, вызвавшие сперва негативную реакцию, все же привлекли внимание магической общественности, но слишком поздно, чтобы спасти большую часть детей с тем же даром, что и у Оли Волковой.

После росписи Нона перебралась в квартиру мужа.

Нянька не пожелала остаться в «чужом доме без хозяев», хоть и прожила в нем больше двадцати лет, и ушла санитаркой в районную поликлинику. Она умерла от инсульта в августе сорок восьмого. Комната Волковых стояла запертая. Раз или два Нона возвращалась туда, думая разобрать вещи и пустить в комнату жильцов, но так и не заставила себя ничего выбросить.

Какое-то время она подступала к мужу с просьбой вернуть память о бегстве Зойки: Румянов словно забыл о них, допросы окончились, никто их не тревожил. Уступив, наконец, просьбам жены, Леонид Яковлевич попытался обратить заклятие, но магия маленькой Оли оказалась ему не по зубам.

Жизнь вошла в мирную колею.

Казалось, судьба наконец улыбнулась незадачливому магу Крапкину: им с Ноной выделили от института новое жилье – не комнату, а целую собственную квартиру с кухонькой в четыре метра и парой крошечных комнат. Леониду Яковлевичу не только позволили продолжить исследования «слизи», под эти исследования была организована решением Министерства НИЛ, объединившая сотрудников центральных магических вузов Союза. Руководство лабораторией доверили Крапкину. Нона долгое время оставалась его помощницей и правой рукой, но первые же результаты работы лаборатории привлекли к ней внимание передовых магов страны. Ноне неловко было среди академиков и генералов магии, Леонид, окрыленный успехами своей работы и окруженный соратниками, забыл о робости и уверенно шел к решению проблемы «слизи». Нона все больше удовольствия находила в домашних занятиях, проводя время с кулинарной книгой, а не за расчетами.

Звонок грянул словно гром среди ясного неба. Шестого сентября пятьдесят девятого года. Нона только поставила в духовку рыбу. Любимый Ленин минтай, залитый омлетом. Она всегда подолгу взбивала омлет, добиваясь воздушности. Потому что Лене так нравилось. И Зойке нравился такой омлет, когда она была девочкой. Она всегда ела прямо из сковородки. Леня же ждал, пока Нона положит рыбу в омлете на тарелку, заправлял за воротник салфетку, совсем как послушный мальчишка, и неторопливо кушал, благодарно улыбаясь.

Телефонный звонок оказался так некстати. Омлет уже начал зарумяниваться, но вокруг мысков рыбы еще побулькивал бульон. Телефон трезвонил. Нона, сердясь, выключила, не открывая, духовку и пошла в прихожую – к аппарату.

– Алло.

– Нона Васильевна? Капитан Семенов вас беспокоит.

– Слушаю, – рассеянно проговорила Нона, вытирая руки о фартук. В запахе из духовки ей почудилась легкая горчинка – брызги бульона попали на поддон и начали гореть. Нужно было поскорее отвязаться от этого Семенова, пока омлет не впитал горчину.

– У нас плохие новости. Ваш муж… – продолжил голос в телефоне. Трубка выскользнула из мокрой руки, закачалась на проводе. Нона схватила, принялась вертеть, позабыв, где динамик.

– Что с ним? Он жив?

– … Жив, – после паузы ответил капитан на другом конце линии. – Ваш муж участвовал как теоретик в операции группы полковника Румянова и… нарушил некоторые правила техники безопасности. Он… пострадал.

– Куда ехать? – ледяным голосом оборвала собеседника Нона. Она уже набросила на плечи пальто, взяла сумочку, оставив грязный фартук прямо на трюмо в прихожей.

Она знала этот госпиталь. Оказалось, помнила все очень хорошо, хоть и не была там пять с лишним лет – с того самого дня, когда пропала Зойка. Дверь в кабинет главврача была приоткрыта – даже там мало что изменилось, все те же светло-голубые стены, все та же груда медкарт на столе.

Нона торопливо прошла мимо, направляясь в палату, у дверей которой стояли группкой маги и врачи. Кто-то сделал вид, что не заметил ее прихода, кто-то глянул с жалостью, виновато.

– Чтобы я еще раз позволил теоретику сунуться в мою группу, хоть на пушечный выстрел подпустил к полевой работе?! – кричал на кого-то в конце коридора Румянов. – Вы проводили инструктаж? Вы ему объяснили все? Он был уведомлен о последствиях? Так какого, скажите мне, лешего он туда полез?! Что значит, что будет? Умрет. Максимум через трое суток, если заморозить по формуле Крайнова.

– Что можно сделать? – стальным голосом спросила у спины беснующегося полковника Нона.

Он резко развернулся, опалив женщину гневным взглядом.

– Что сделать? Верните вашу племянницу! Сможете? Больше его никто не вытащит. А я хотел бы, чтобы отдать этого идиота под трибунал.

– Этот, как вы выражаетесь, «идиот» пытался опробовать черновую версию заклятья, способного уничтожить «Серую слизь», – отчеканила Нона, прямо глядя в глаза Румянову.

– А теперь она уничтожит его, – рявкнул тот. – Какого лешего этот криворукий теоретик не позволил провести испытания опытным полевым магам, если так близок к успеху?

Нона только подняла брови, хотя внутри у нее все рвалось и кричало от боли.

– А вы не понимаете? Помните, как с ним обошлись, когда он в прошлый раз обнародовал свои данные? Мой муж просто не хотел снова стать для вас мальчиком для битья. На эту формулу работала несколько лет целая лаборатория. Ее проверка была для него важнее всего.

– Видимо, даже важнее жизни? Ваш муж сам выкопал себе могилу. – Белое лицо мага приблизилось, глаза метали ледяные молнии. – Я уверен, что Ольга Волкова и ее мать исчезли из-за того, что ваш… муж вдолбил им в голову какую-то свою теоретическую чушь! Так что теперь идите, Нона Васильевна, ищите племянницу. Или гроб побольше, с хорошими швами, потому что даже когда он умрет, «слизь» будет жрать его дальше и в гроб вы его будете выливать из ведра!

Нона зажала рот ладонью, сдерживая рвущиеся рыдания, и выбежала прочь.

Рыба в духовке совсем остыла. Нона переложила ее в лоток, накрыв замораживающей рункой, завязала в целлофан и положила в сумку. Тщательно, словно от этого зависела чья-то судьба, вымыла противень. Она впервые пожалела, что удалилась от дел. Сейчас она даже не знала, кто из чудо-детей жив. Пару лет назад их оставалось трое. Леонид говорил, что с тех пор кто-то умер.

Нона набрала адрес научно-исследовательской лаборатории мужа. Виноватый незнакомый голос на другом конце провода, едва она назвала свое имя, сообщил нужные данные.

– Но в Тбилиси вам бесполезно лететь, товарищ Крапкина, – предупредительно забормотал голос. – Ашот Гаспарян совсем плох. Он больше пяти месяцев в коме.

– А эта девушка, Ершова, из Севастополя? – перебила Нона.

– Жива, но она уже не работает с маготравмами. Кажется, не работает.

– Вам кажется?! – напустилась она на невидимого лаборанта, его голос совсем поблек, стал тихим и заискивающим. – Какой вы ученый, если вам… кажется. Адрес давайте. Можете организовать транспорт?

На удивление, с транспортом помог Румянов. Его машина уже ждала у подъезда, когда Нона выбежала на улицу.

– Какого беса вы собирались так долго, товарищ Волкова? – Полковник выругался, бросил ей на колени какое-то временное удостоверение, перечеркнутое красной полосой.

– Я Крапкина, – поправила Нона.

– А характер Волковский, упрямый. Закройте уже дверь, не съем я вас! Потом никто не посмеет сказать, что я не пытался его спасти. Пусть только попробуют заявить, что я не берегу своих людей, – погрозил кому-то Румянов, – даже остолопов вроде вашего мужа, которые лезут не в свое дело! Попытайтесь уговорить тамошнюю магичку вытащить вашего мужа. Я посмотрел его бумаги – там есть дельные идеи, но кое в чем без него не разобраться. К Гаспарянам уже отправлена группа магов. Я позвонил его куратору – он сомневается в успехе, но тут речь идет не просто о том, чтобы вытащить раненого мага. Ваш муж, товарищ Крапкина, редкий дурак, но очень хороший ученый. Даже если нам придется обменять жизнь кого-то из этих подростков-магов на его жизнь – оно того стоит, если, как вы говорите, он сможет остановить «Серую слизь».

– А что делать мне? В Севастополь, к Ершовой? – спросила Нона растерянно, все еще прижимая к груди сумку с лотком.

– Поедете в Рязань. Вероника Ершова с родителями сейчас в госпитале для фронтовиков с последствиями маготравм. Проходит очередной курс реабилитации. Говорят, состояние девчонки улучшилось. Может, и получится уговорить ее попробовать вытянуть «слизь» из вашего мужа. Руководит госпиталем профессор Хромов, Лев Сергеевич. Скажете ему, что вы сестра Зои Волковой, – и, ручаюсь, прием будет по высшему классу. Он на фронте работал с вашей сестрой после того, как она попала под «Материнское слово». Если что и можно сделать, Хромов сделает.

– А если нет? – проговорила Нона почти неслышно.

– Тогда попытаемся еще раз вскрыть вам память. Есть неплохая методика с воздействием электричеством на некоторые зоны коры больших полушарий мозга. Если удастся взять след вашей племянницы – мы найдем ее.

– А если не получится? – Нона едва могла дышать. То ли сказанное Румяновым так подействовало на нее, то ли просто укачало в машине, но она чувствовала себя совсем плохо. К горлу подступала тошнота, в глазах расплывались круги.

– Если нет – у меня есть хорошее герметичное ведро, – огрызнулся маг. – Скажите, товарищ Крапкина, как давно вы ели в последний раз?

Нона пожала плечами. Утром она редко завтракала, к обеду ждала Леню с испытаний, но проклятый звонок перевернул все.

– У вас ведь рыба в сумке. Открывайте лоток и ешьте.

– Не могу, – выдавила из себя Нона.

– Ешьте немедленно – или я вас пристрелю, – то ли в шутку, то ли всерьез пригрозил Румянов. – Вот ведь характер гадкий. Что у вас, что у сестры.

Нона достала лоток, открыла и, не снимая охлаждающей рунки, взяла пальцами ледяной кусочек омлета и положила в рот. Лед захрустел на зубах.

– Вот так и делайте, Нона Васильевна. Есть, чтобы жить, не правда ли? – похвалил Румянов. – Скоро в госпиталь к Хромову вылетает вертолет, там есть место. Обратно будет два – для вас и девочки. Не сумеете уговорить ее и родителей – возвращайтесь одна. Время дорого, хотя мне ли вам об этом напоминать.

Машина затормозила так резко, что Нону качнуло вперед. Ледяной омлет стукнул о бортики лотка. Она потянулась открыть дверь, но Румянов удержал ее.

– Еще ложечку, Нона Васильевна. – Он указал на рыбу. – Ешьте. Какой мне толк от вас, если вы ничего не соображаете от голода и нервного истощения.

На небольшой площадке, медленно вращая лопастями несущего винта, стоял «МИ-8». К нему спешили врачи. Санитары волокли носилки с пациентами, приготовленными к перевозке в госпиталь доктора Хромова. Нона быстро завернула лоток, сунула в сумку и, пригибаясь, побежала к вертолету. Румянов остался у машины. Ласково улыбаясь, помахал ей вслед.

– Видели у нее руну, Коля? – обратился он через плечо к магу, что сидел рядом с шофером. – Хорошо морозит. Возьмите на хладокомбинате таких штук тридцать-сорок и обложите этого Крапкина в добавление к Крайновской криоформуле. Часа три можем выиграть, пока теоретик не потечет.

Профессор Хромов, высокий сухопарый старик, сам принял носилки, быстро осмотрел больных и отдал распоряжения, кого куда поместить. Подал руку Ноне.

– Юрий Саввич мне звонил. Значит, вы – сестра Зои?

Нона кивнула.

– Хотите переговорить с пациенткой Ершовой? Это можно устроить через двадцать минут. Сейчас она на процедурах. Но я хочу вас предупредить, Нона Васильевна, что Вероника сполна заплатила за свой дар. Если вы спрашиваете моего мнения как врача, я…

– Я не спрашиваю, товарищ Хромов, – оборвала его Нона. Старик шагал широко, она едва успевала за ним и от этого сердилась все больше. – Вы сами сказали, полковник Румянов говорил с вами. В этом случае вы знаете, с какой целью я здесь – спасти мужа.

– Очень похвальное желание для любой жены, – буркнул профессор.

– Но только мой муж может спасти страну от «Серой слизи», – с вызовом произнесла Нона. Голова гудела, в ушах все еще стоял шум, живот сводило болезненной судорогой.

Профессор повернулся к ней, словно собираясь что-то сказать, но передумал. Зашагал дальше. Открыл дверь в палату и пропустил вперед.

– Подождите здесь, товарищ Крапкина. До конца процедуры осталась четверть часа. Потом Веронику привезут сюда, и вы сможете поговорить с ней и ее родителями.

Нона села на клеенчатую кушетку. Профессор извинился и ушел. Несколько минут показались вечностью. Она задумалась и невольно вздрогнула, когда в дверях показалась женщина во фланелевом халате, поверх которого был наброшен белый.

– Товарищ Ершова? – с сомнением спросила Нона.

Женщина кивнула.

– Я хотела бы попросить о помощи вашу дочь.

Нона встала, приблизилась к женщине. Та смотрела удивленно и настороженно.

– Вероника уже давно никого не лечит, – устало ответила она. – И если вы станете говорить про наш долг перед страной, то не трудитесь. Моя Вероника давно заплатила все возможные долги. Неужели нельзя оставить нас в покое?!

Женщина обошла Нону, взяла с постели подушку и принялась взбивать, словно вымещая на ней злость, вызванную гостьей.

– Вот. – Нона протянула лоток.

Женщина недоверчиво посмотрела на нежданный подарок, не спеша принять его.

– Что там? – спросила она, спрятав руки за спину, словно Нона могла как-то заставить ее взять подношение.

– Рыба. Минтай в омлете. Не пугайтесь, он не испортился. Я его заморозила. Разогреете в духовке… Здесь ведь есть духовка где-нибудь?

– Зачем? – спросила женщина, не понимая, к чему ведет странная гостья с лихорадочно блестящим взглядом.

– Я готовила эту рыбу для моего мужа. Хотела разогреть, когда он поправится. Но если Вероника не поможет, его похоронят в ведре, потому что «слизь» разберет его на молекулы. Вы же доживете до завтра? Значит, разогреете и съедите. Это вкусно, правда.

Совершенно сбитая с толку ее спокойным и доброжелательным тоном, женщина протянула руку к лотку и тотчас отдернула.

– Мне жаль вас… и вашего мужа. Мне правда жаль, – проговорила она. – Если бы это зависело от меня, я сделала бы все возможное, но Вероника…

– Уговорите ее! – Нона бросила лоток на кушетку и схватила женщину за руки. Ее ладони после ледяного лотка показались обжигающе-горячими.

Женщина не успела ответить. Дверь стукнула, распахиваясь. Санитар втолкнул в палату инвалидное кресло, в котором сидела девушка лет семнадцати. Черные волосы коротко острижены, а на висках выбриты. На бритом заметны следы геля и пластыря. Девушка обвела палату мутным взглядом. С ее нижней губы потянулась нитка слюны. Мать оттолкнула руки Ноны, подскочила и бросилась вытирать слюну с подбородка дочери. Та медленно сфокусировала на ней взгляд, в них появилось что-то, похожее на осмысленное выражение. Уголки бледных губ девушки дернулись.

– Она узнала меня! – вне себя от радости обратилась к санитару мать. Пару раз глупо хихикнула, прикрыв рот рукой. – Узнала! Маги вытащить не могли, а ваш профессор Хромов… Удивительный человек! Вот кто волшебник истинный! Вероника! Дочка!

Взгляд девушки снова уплыл. Один глаз повело в сторону, он закатился. Ноги свело судорогой. Санитар подхватил девушку и отнес на кровать. Нона отступила к окну, пропуская его, бросила взгляд на больничный двор и едва не вскрикнула. Но мгновение ей показалось, что через двор шла Зойка.

Она выскочила из палаты и подбежала к другому окну, выходившему на задворки больницы. Там стоял тентованый грузовик. Из него на кухню таскали фляги. У машины стояла женщина, и Нона могла поклясться, что это ее сестра. Она стала старше, чуть поправилась в бедрах, но это определенно была она.

– Катерина Павловна! – позвал кто-то.

– Что? – отозвалась женщина у грузовика. Ее голос, усталый хрипловатый, был хорошо слышен в открытое окно. Нона едва не заплакала от обиды. Шутка судьбы показалась слишком жестокой. На мгновение она едва не поверила, что могла вот так, случайно, на грани отчаяния, отыскать сестру.

– Катерина Павловна, уделите мне минутку, – проговорил профессор Хромов, подходя к ней. Он заговорил с шоферкой шепотом. Она дернулась, бросила испуганный взгляд на окна, заметила Нону, что-то сказала главврачу. Тот тоже поднял голову, однако Нона уже отпрянула от окошка.

– Как попасть на хоздвор?! – крикнула она, вбежав в палату Ершовой. Схватила с кушетки лоток с рыбой.

– Направо и вниз по лестнице. А рыба… – недоуменно обратилась к ней Ершова-старшая.

– Я ему разогрею! – крикнула Нона, выскакивая в коридор. Раз или два она падала, промахиваясь ногой мимо ступеньки. Порвала чулки, больно ударилась плечом, защищая лоток. Рассекла бровь о перила, но только в раздражении смахнула кровь, надвинула на ссадину берет.

– Уезжай. – Молодая женщина отвернулась, принялась с удвоенным усердием протирать фары своего фургона. – Оля не лечит уже пять лет, и я не дам ее убивать. Я с трудом ее спрятала здесь. Если о нас узнают – пострадают несколько очень хороших людей. Мне жаль, что с твоим мужем случилась беда, но я прошу тебя – уезжай сейчас и не возвращайся.

– Здравствуй, Зоя, – Нона говорила тихо, чтобы не услышали снующие мимо работники кухни, но они с сестрой все равно привлекли внимание. Она тяжело дышала, едва держась на ногах. Тяжело привалилась к капоту машины.

– Ольга лечить не будет, – отрезала Зойка чужим голосом.

– Зоя, он умрет, – всхлипнула Нона, вытирая глаза тыльной стороной ладони, но Зойка не смотрела на нее. Возилась с машиной. – Я спасла твою дочь, ты помнишь. Если бы не я, она пускала бы слюни, как эта девчонка Ершова, или лежала бы на кладбище! Зойка, я просто прошу… вернуть долг. Спасти моего мужа.

– Ты как-то говорила, что переживешь одна, если я откажусь от Оли. А потом заставила меня поверить, что она – зло. Повелительница «Серой слизи».

– Если бы не Леонид, Ольга сгорела бы от своей лекарской работы за полгода…

– Именно поэтому я и не дам своей дочери вылечить твоего мужа.

Нона почувствовала растерянность, в одно мгновение переродившуюся в гнев. Она подошла ближе к сестре и прошептала в самое ухо:

– А если я расскажу о том, где вы, полковнику? Ты ведь знаешь, что Румянов уже полковник? Как думаешь, что он сделает с этим твоим профессором? Или расскажу здесь, что Ольга – немка. Как думаешь, останется у вас с твоей великой колдуньей хоть что-то от этой мирной жизни?

Сказала – и с удовольствием заметила, как напряженно замерла сестра.

– Лезь в кабину. Там поговорим, – коротко бросила Зойка.

Там было тесно, но сестры, не сговариваясь, каждая прижались к своей дверце, чтобы не касаться друг друга даже одеждой.

Нона открыла лоток. Сняла рунку. Взяла пальцами кусочек омлета, потянулась им к губам сестры.

– Минтай с омлетом. Твой любимый, – проговорила она. – Ты же любишь такой. Только я так готовлю, ты всегда говорила.

– Ты умом тронулась, Нонча, – со страданием в голосе отозвалась сестра. Отодвинула настойчиво лезущую ей в лицо руку.

– Он тоже такой любит. Вы оба. Он как ты – вроде самостоятельный, умный, а тоже надо заботиться, кормить, проверять, чтобы с вечера собрал портфель…

Нона положила омлет в рот. С хрустом разжевала, смахнула с губ льдинки.

– Ты ведь теперь не Волкова.

– Рыбнева, – ответила Зойка. В ее глазах мелькнула теплая искорка, тотчас сменившаяся жалостью к сестре.

– Значит, взял все-таки тебя замуж твой политрук, – оскалившись в улыбке, продолжила Нона. – А знает твой муж, что его падчерица – фашистский выродок?

– Знает, – улыбнулась воспоминаниям Зойка. – Он Ольгу из воронки на поле достал. Меня бежал спасать, а вытащил обеих. И главврач тоже знает. А еще они знают, сколько советских магов и простых людей Ольга спасла от смерти, а порой и от того, что пострашнее. А если ты донесешь, что мы тут прячемся, они нас прикроют. Знаешь, сколько раз уже приходили-нюхали? А видишь, не отыскали.

– Если Леня умрет, я постараюсь, чтоб нашли, – прошипела Нона и выскочила из кабины, хлопнув дверцей.

– Не смей приближаться к моей дочери, Нонча! – крикнула ей вслед Зойка.

«Вот так-то, магическая родня, чужая кровь роднее своей», – пробормотала про себя Нона, скрываясь за углом. Но не пошла к воротам, а нырнула в приоткрытую дверь черного хода.

«Раскомандовалась, сопля, – буркнула она про себя. – К Оле ее не подойди! Значит, малявка пожиже приемной матери. Нет в ней Волковской крови».

Оля была в палате, делала перевязки. Она выросла, но осталась такой же худенькой и беленькой. В халате она выглядела снегурочкой. Пациенты перешучивались, дожидаясь часа, когда Катерина Павловна вернется и сядет читать. Кому-то привезли яблок, и счастливчик наделил ими всю палату.

– Хотите? – спросил у Ноны совсем незнакомый молодой человек, протянул на ладони большую антоновку.

Оля обернулась на звук его голоса, вздрогнула. Нона кивнула и вышла, надеясь, что племянница последует за ней. Она хотела говорить сухо и по делу, как говорила с Олей всегда – строго, отстраненно и доброжелательно. Хотела напомнить малявке, как приняла ее в свой дом, как учила, как спасла ей жизнь… Но едва с губ сорвалось: «Мой Леня умирает», вся напускная строгость слетела с нее в один миг. Нона повалилась к ногам племянницы, захлебываясь слезами и причитая, как бывало, причитала Нянька: «Оленька, родненькая, спаси его. Только ты можешь… Спаси. Проклятая “слизь”. Спаси его… Я спасла тебе жизнь… Хранила все тайны… Знаешь, сколько раз они меня спрашивали… Как спрашивали… А теперь Леня умрет. Не может он умереть… Ты спасешь. Спасешь? Ведь ты добрая, Оля, очень добрая… Ты столько душ через себя на волю выпустила. Ведь там где-то и мать твоя настоящая, которая в Германии умерла и тебя Зойке нашей “Материнским словом” перекинула – ведь и она тоже не может освободиться. Вылечи его. Он формулу сделал, чтобы всех их выпустить. Пробовать ее сам полез – и добралась “слизь”. Знает, что, если он выживет, дни этой дряни сочтены. Он пять лет работал… с тем, что ты ему передала».

– Убирайся, – прошипел совсем рядом знакомый голос. Оля так и стояла, глядя на пальцы тетки, стискивавшие полу ее халата, но рядом появилась Зойка. – Убирайся, пока я Косте не сказала. Докладывай кому хочешь, но Ольгину жизнь на чужую менять не позволю.

Нона так и осталась лежать на полу ничком. Зойка вошла в палату, втащила за собой Олю и прикрыла дверь. Через несколько минут из палаты донесся Зойкин голос – сперва дрожащий, от страха ли, гнева, но постепенно окрепший, сильный, живой и густой. Прежний. Зойка читала.

– Эх, – проговорил у самой двери кто-то из бойцов. – Яблоки, чисто, светло, Катерина Пална с книжкой. Если мне такое на том свете посулят – умру с легкой душой.

Нона поднялась, пошатываясь, и, ничего не видя перед собой, побрела по стенке в сторону лестницы.

Зойка с трудом справилась с дрожью в голосе. Яблоко подкатилось к ее ногам, ударилось о ножку стула, на который она всегда садилась для чтения. Одним взглядом она попросила Олю проверить, что случилось.

Оля приложила скрещенные руки к груди: «Умер».

– Эх. Яблоки, чисто, светло, Катерина Пална с книжкой, – проговорил, прочитав жест Оли, один из пациентов. – Если мне такое на том свете посулят – умру с легкой душой. Многие за такую смерть, как у Станислава Георгиевича, все бы отдали.

– Жаль, яблока не укусил, – проговорил другой. – Положи ему на подушку. Хороший был мужик. Уж очень тяжелый. Зато ушел легко, без боли, Катерину Павловну слушая. Душа, верно, как птичка упорхнула. А иной, глядишь, мучается, весь свет от боли проклинает… Вы ведь видали такое на фронте, Катюша?

Зойка кивнула:

– Да тут, Иван Сергеич, все видели. Даже Оля моя всякого насмотрелась.

– Вот я и говорю, ребята из моего взвода за такую смерть, как у нашего товарища Авдеева, много бы отдали, в огненном-то котле. За то, чтоб без боли, с яблоком в руке, а рядом – красивая женщина книжку умную читает.

– Может, им как раз сейчас мирно и покойно? – предположил кто-то из дальнего угла. – Уж они свое отмучились.

От этих слов у Зойки на глазах навернулись слезы. Со всеми данными доказал маг Крапкин, что не так все на самом деле.

Оля взяла со стола газету, оторвала клочок и написала что-то ровным мелким почерком. Подала матери.

«Я хочу вылечить. Пусть закончит свою формулу».

– Как хочешь, родная, – опустила голову Зойка. – Нонча на вертолете с пациентами прилетела. Говорят, место там есть для лекарки. Они Веронику хотели уговорить. Полетишь?

Девушка испуганно подняла брови.

– Да не бойся, я ж знаю, какое расстояние держать. Тут езды-то часа три. Как раз доберусь, как ты управишься, и посижу с тобой. Разве позволю я, чтобы кто чужой тебе красную нитку повязывал?

Зойка улыбнулась, подмигнула, пытаясь успокоить дочь.

Оля выбежала – позвать медбратьев забрать мертвого, а Зойка дочитала главу и, простившись с больными, пошла к машине. Собираться времени не было, как покажется над крышами вертолет – сразу в путь. Закурив, Зойка выудила из кармана блокнот, вырвала страницу. Сгорбленная тень мелькнула от угла к фургону за ее спиной, но Зойка не заметила ее, расправила на капоте листок, вынула из кармана авторучку.

«Милый Костя, не тревожься. Уехали на срочный вызов. Будем за…» – карандаш выпал у нее из руки. Вокруг все потемнело.

Нона затолкала обмякшее тело сестры в грузовик, села за руль. Хорошо, что отец успел научить водить их обеих. Просто ездить самой доводилось Ноне редко.

– Не хочешь так, Оля, пойдешь за «Материнским словом»! – прорычала она, заводя машину. Фургон прогрохотал по улице, взметнув клубы пыли.

– Ой, не знала матушка, как дочку изжить… – зазвучал тихо в голове Нянькин голос. Она часто пела эту песню, когда Зойка была маленькой. И рассказывала сказки.

Изжила, родимая, единым часом…

Зойка словно каким-то чудом очутилась в одной из них. Из серой мглы выступали очертания леса, черного в тумане.

– Мама, – позвала откуда-то издалека Оля. Зойка бросилась на голос в удушающую влажность тумана.

– Единыем часиком да минуточкой… – пел в голове надтреснутый старушечий голос. Зойка упала, запнувшись за невидимый в темноте корень. Все тело шаг за шагом наливалось свинцом. Она опустилась на четвереньки, поползла, ощупывая дорогу. Лицо дочери, полупрозрачное, бледное, заплаканное, соткалось перед ней в воздухе.

Казалось, Оля пытается что-то сказать: «Не двигайся». Зойка зажмурилась и поползла наверх. Ей казалось, что она снова очутилась в том поле под бомбами. Кружилась голова, болели раненые ноги. Земля выгибалась под ней воронкой.

– Вот ты как действуешь, «Материнское слово», – усмехнулся кто-то во тьме знакомым голосом.

– Как наутро матушка лодку купила…

А к обеду матушка гребцов наняла…

Земля закачалась. Зойку оглушило взрывом, залепило глаза грязью. Высоко в небе, где место жаворонку, гудел мотором зеленый «Хейнкель».

– Купленная лодочка по волне плывет…

Снаряды били в землю, рвали ее, вышибая фонтаны грязи вперемешку с мятой травой. Пахло дымом, горячим железом, кровью и сеном. Вырванная трава вяла в воронках на палящем солнце.

– Нанятые гребчики весело гребут…

– Зоя! Волкова! – пробился к ней знакомый голос.

– Я здесь, Костя! – захотела крикнуть Зойка. Рука сама дернулась, сжав конец оборванного провода. Зойка закрыла глаза, чувствуя, как стекает по лицу кровь из рассеченного виска, зашарила перед собой, ища второй конец провода.

– Ничего, Зойка, ничего. Скоро. А дальше – как хочешь… как знаешь, – пробился издалека, словно из другой реальности, голос старшей сестры.

– Осержусь на матушку – шесть лет не приду…

На седьмой-от годик пташкой прилечу…

Зойке показалось, что она становится птицей. Сидит на перебитой пулей ветке и смотрит, как какая-то девчонка пытается соединить два провода. У девчонки лицо в крови, гимнастерка рваная, вся в земле. Бежит к девчонке синеглазый политрук, падает, в грязи поскальзываясь, и опять встает, словно бомбы не боится. И опять падает, навзничь, рядом с девчонкой – синие глаза в небо, а под ним грязь темным наливается, бурым. Только над сапогом что-то светится – выскочила из-за голенища ложка, поймала солнечный луч и метит им, глупая, в глаз фрицу в кабине «Хейнкеля». Но тот головой тряхнет и снова прицелится. И видит Зойка-птичка, как наклонилась над девчонкой смерть. Высокая женщина, растрепанная, виски чуть тронуты сединой. И лицо у смерти знакомое, родное.

– Сейчас, – сказала Курносая, отбрасывая с лица волосы. – Запаску поставлю и доедем. Всего-то с полчаса еще.

Нона влетела на машине в госпитальный двор. Выскочила из кабины, рванула по ступенькам.

– Готовьте его! – крикнула она, обводя безумным взглядом замерших на крыльце сестер. – Крапкина готовьте. Через час-полтора лекарка здесь будет. Не даст ей магия выбора – притащится за матерью, как пить дать.

Она побежала наверх. Ее никто не удерживал. Бокс, где держали Леонида, был пуст.

– Там он, в палате, – с умилением глядя на нее, проговорила пожилая фельдшер, указывая дальше по коридору. Леонид Яковлевич сидел на кровати бок о бок с полковником Румяновым, который уже не собирался отдавать его под трибунал. Перед ними на полу, подоконнике и тумбочке были разложены бумаги Крапкина.

– Это вы хорошо придумали, верно, – удовлетворенно проговорил Румянов. – Но после такого вам лежать надо, а не скакать. Вашу мысль я понял. Идея толковая. Завтра пришлю вам магов, будем досчитывать и пробовать. Вот и Ольга Ивановна в себя придет, и Зоя Васильевна подтянется. Вы ведь привезли сестру, товарищ Крапкина? – не оборачиваясь, бросил он Ноне. – Она в порядке?

– В кузове, – проговорила бесцветным голосом Нона, глядя на примотанную к кушетке, укрытую белым халатом племянницу.

– В каком, мать вашу, кузове?! – взревел Румянов и выбежал. Крапкин вглядывался в лицо жены, словно ища в нем знак того, что все благополучно, страшного не произошло. И тут лицо его побагровело, он схватился за сердце и повалился, хрипя. Белый халат осел на кушетке, обвисли пустые ремни.

– Где?! – взревел во дворе полковник, потрясая найденной в кузове пилоткой с красной звездочкой. – Ох, проклятая порода ваша волчья!

– Помогите же ему! Это оно! – закричала Нона, втаскивая из коридора в палату к мужу ошарашенную пожилую фельдшерицу. – Это «Материнское слово» мстит мне!

– Какое слово? – не поняла та. Подбежала к постели спасенного мага, пощупала пульс, с сожалением покачала головой.