Текст книги "У обелиска (сборник)"

Автор книги: Ник Перумов

Соавторы: Ольга Баумгертнер,Михаил Кликин,Сергей Анисимов,Ирина Черкашина,Юлия Рыженкова,Дарья Зарубина,Наталья Болдырева,Мила Коротич,Надежда Трофимова,Алекс де Клемешье
сообщить о нарушении

Текущая страница: 23 (всего у книги 35 страниц)

5. Королевский замок

– Объяснитесь!

Это было первое слово, которое произнес Ульрих, войдя утром в квартиру кузена и смотря на завтракающего вместе с подполковником барона. Пожилая полька, что прислуживала им, немедленно убралась из комнаты.

Поймав злой, раздраженный взгляд Карла, Ульрих скорректировал требование:

– Объяснитесь, господин штурмбаннфюрер. На каком основании вы распорядились произвести обыск в квартире фройляйн Марты и арестовали ее кухонную прислугу?

– На том, что ваша разлюбезная полька вчера оскорбила меня и у меня есть все основания полагать, что она связана с подпольщиками. Как, возможно, и ее люди.

– Какими подпольщиками? – ошалело произнес Ульрих.

Эккехард молча протянул ему какой-то листок. Ульрих взял и решил, что перед ним агитационная листовка.

– За пять лет жизни в Генерал-губернаторстве вы выучили туземный язык или вам перевести? – спросил Эккехард.

– Переведите.

– «Дорогие варшавяне. Дух свободы скоро вновь наполнит наш город. Пусть громче и мужественнее стучат сердца. Дадим последний отпор фашистским оккупантам – душегубам и убийцам! Прогоним прочь с нашей земли». Ну и так далее… Отпечатано в типографии. Значит, листовок у них должно быть много.

– Где вы это взяли? – Все оборвалось у Ульриха внутри.

Он боялся, что фон Книгге скажет: «У Марты». Эккехарду бы, наверное, хотелось ответить так. Но ответил Карл.

– Мои люди нашли тайный склад продовольствия и это.

– Но при чем тут панна Марта? Нет, она не связана с…

– Вчерашние ее слова очень напоминали этот текст. – Эккехард поднялся, вплотную подошел к Ульриху и произнес: – Пару раз вам обворожительно улыбнулись, а вы уже слюной изошли? Да очнитесь же, господин унтер-фельдфебель. Вас просто использовали. Она – наш враг. Поймите это и продолжайте выполнять свой долг!

Ульрих поник. Ему вдруг стало стыдно. Перед Карлом. Даже перед неприятным ему бароном. После слов последнего внутри что-то надломилось, и Ульрих едва ли впервые серьезно задумался о долге.

– Примите мои извинения, господин штурмбаннфюрер, – произнес он подавленно. – Если вы не против, я готов приступить к работе.

– Принимаю. Вот и отлично.

Эккехард надел фуражку, и, попрощавшись с Карлом, они вышли вон. В сопровождении группы искусствоведов и одного подразделения саперов направились к Королевскому замку.

Шаги пришедших загромыхали в пустых залах, отзываясь гулким эхом. Замок был давно пуст и разграблен. Не было на стенах гобеленов, картин. В течение пяти лет в лишенные стекол и рам окна свободно задували сквозняки, лили дожди и залетал снег. Остатки паркета встопорщились, местами прогнили. В этой пугающей звонкой пустоте остались немногочисленные предметы мебели, пострадавшие во время пожара тридцать девятого года. Эккехард бросил на почерневший от копоти круглый стол, на котором каким-то чудом осталась часть наборной из кости мозаики, огромную папку. Раскрыл ее, разворачивая листы большого формата, содержащие планы этажей и отдельных залов. Стульев поблизости не оказалось, но стоя анализировать чертежи было даже удобнее. Ульрих хотел положить рядом свою папку с описанием вывезенных из замка предметов, но передумал. Эккехард быстро и четко обрисовал порядок работы: Ульрих и его люди осматривают зал за залом, сразу за ними двигаются саперные бригады. Ульрих согласился. Разбившись на группы, все приступили к своим обязанностям.

Ульрих поднялся на самый верхний этаж. Но что-то потянуло его на крохотную лестницу, выводящую на чердак, а следом на крышу. Точнее, то, что от нее осталось после пожара. Он увидел маленькую фальшивую башенку около противоположного конька. В речи барона многократно и даже настойчиво звучало слово «тайник». Ульрих подумал, что, может быть, тому известно что-то, но он не хочет выдавать информацию раньше времени. Искусствовед поставил ногу на листы жести, сделал осторожный шаг и пошел по крыше к башенке.

Жестяной лист вдруг поехал под ногами, увлекая Ульриха вниз к огромной черной дыре, пробитой снарядом. Он упал и каким-то чудом успел перекатиться на живот, срываясь в провал, и зацепиться за одну из досок, образующих перекрытия. Кусок крыши загрохотал о пол. Ульрих опустил голову и похолодел. Высота неожиданно оказалась огромной, будто он угодил в лестничный колодец. Только лестницы тут не было. А внизу прямо под ним в неровном, как края дыры, круге света лежал неразорвавшийся снаряд. Градинами проступил пот на лбу, и руки стали предательски влажными. Пальцы, дрожавшие от напряжения, начали соскальзывать. Вдруг наверху тихо застучала под осторожными шагами жесть. Ульрих поднял голову, но разглядел, ослепленный солнцем, лишь протянутую руку. Вцепился в нее. Его неожиданно легко вытянули из дыры, оттащили подальше. Он почему-то решил, что это делали двое или даже трое. Вытер пот с глаз и с изумлением уставился на Эккехарда. Ульрих вспомнил о приличиях и обрел дар речи секунд через пять.

– Благодарю вас, господин штурмбаннфюрер… – Унтер-фельдфебель на миг обернулся к зловещей дыре. – Если бы не вы, меня бы разорвало на куски. Или, в ином случае, я просто свернул бы шею.

– Будьте осторожнее, Ульрих.

Эккехард, ограничившись этой простой фразой, сел на коньке, задумчиво смотря сверху на город. Под крышей пищали слетки стрижей. Взрослые птицы носились высоко в синем небе, пикировали на мошкару, как «Юнкерсы». Экке стащил с головы фуражку, подставляя лицо солнцу. Ульрих огляделся, обнаружил папку и, подняв, уселся рядом. Так они в молчании сидели несколько минут.

– Вам не жалко? – спросил Ульрих.

– Что?

– Взрывать его?

– Нет.

– Вы же не застали его неповрежденным. Его залы…

Он протянул Эккехарду папку, раскрыл ее на, как ему казалось, самых красивых фотографиях интерьеров. Штурмбаннфюрер глянул, едва заметно улыбнулся, пролистал папку и покачал головой.

– После того, как я видел Мариенбург – нет. У древнего замка гораздо больше величия, чем у этой неуклюжей низкорослой громадины.

– Вы побывали в Гитлерюгенде? В Мариенбурге же постоянно проводились слеты…

– Нет. – Эккехард вдруг рассмеялся. – Я уже был слишком взрослым, когда вступление в Союз сделали обязательным.

– Я был год… Почему вы смеялись?

– Представил себя марширующим под барабанную дробь. Ненавижу маршировать. Зато в Мариенбурге было много красивых девушек.

Ульрих отвел взгляд.

– Неужели вам не попалось ни одной? – удивился Экке с легкой насмешкой.

– Я не слишком удачлив в подобных делах.

– Бросьте, вам тут недавно нагадали жену и пятеро детей…

– Вам и про это рассказали? – в досаде бросил Ульрих. – Все это чушь, глупость.

– Может быть. – Барон пожал плечами и поднялся. – Пойдемте вниз. Мне страшно оставлять вас одного на крыше.

– А как вы оказались здесь? – спросил Ульрих.

– Что, не стоило? – полюбопытствовал фон Книгге, улыбнувшись. – Карл ведь вам наверняка говорил. У меня чутье на такие дела.

– Какие?

– Скажем так – на неприятности. И да, если вдруг встретите ту гадалку, что обещала вам жену и детей вместо падения с крыши, застрелите ее. Глотните.

Эккехард извлек из внутреннего кармана мундира маленькую серебряную фляжку с баронским гербом, протянул Ульриху. Тот послушно сделал приличный глоток шнапса, и ему действительно стало легче. Они спустились на верхний этаж. Штурмбаннфюрер сразу отдал приказание ожидающим саперам заняться неразорвавшимся снарядом.

– Найдете что-нибудь необычное, сообщите, Ульрих. Я равнодушен к живописи, но все остальное мне интересно.

И ушел в подвал, где основная команда минеров высверливала в толстых несущих стенах полости для закладывания взрывчатки.

Ульрих задумался. Неприязнь к Эккехарду вдруг улетучилась. Да и сам эсэсовец перестал проявлять к унтер-фельдфебелю презрительное отношение.

Марта стояла на высоком берегу, смотрела на Вислу. Синие волны плескались в ее глазах. Платье, ультрамариновое с алым, словно впитавшее предвечерние цвета, волновал летний ветер. Каролина сидела немного в стороне, отвернувшись от реки. Ей открывался вид на замок, но она не глядела на него, опустив голову в задумчивости. В сердце поселилась тянущая боль. Петр принес трагическую весть. Табор Каролины заметили на Центральном вокзале. Но погрузили их не в вагон, а загнали тесно в большой грузовик. Куда увезли, проследить не удалось. По описанию Каролина в командующем погрузкой опознала Эккехарда. Она сидела и корила себя хуже, чем не так давно это сделала Мартуша. Пошла на уступку врагу, думая, что спасает. Но судьба не прощает слабости и трусости. Сквозь слезы она смотрела на линии на ладонях и не понимала, почему ничего не меняется. Может быть, что-то еще можно исправить? И она что-то должна сделать?

– Когда они хотят взорвать замок? – нарушила она тишину.

– Я не знаю точной даты. Но слышала краем уха, что должны управиться за неделю. Саперные работы ведутся уже три дня. Времени остается мало.

– Я должна забрать ключ…

– Ты не сможешь. Надо выманить оттуда Эккехарда.

Каролина промолчала. Она чувствовала себя ужасно виноватой.

– Фройляйн Марта?

Обе обернулись с таким видом, будто с ними заговорило приведение. Узнав Каролину, унтер-фельдфебель нахмурился.

– Значит, это была настоящая цыганка? Вы обманывали меня?

– Цыгане тоже люди, господин Ульрих, – жестко ответила Марта. – Каролина моя названая сестра. Нравится вам это или нет. И я не позволю никому причинить ей зло.

– Но я верил вам. Я…

– Теперь не верите?

Ульрих смешался.

– Вы… вы совсем не рады мне? Или уже не ожидали увидеть? Ваша гадалка действительно может прочесть судьбу?

– Может, господин Ульрих. Но она не хотела вас огорчать.

– Огорчать?! – воскликнул он возмущенно. – Я был на волосок от гибели. Неужели нельзя было предупредить? Или я вам настолько противен?

– От судьбы еще никто не уходил. В предупреждении нет никакого смысла…

– Но я остался жив! Жив, черт вас побери!

– Каким же образом? – холодно спросила Марта.

Ульриха все больше душила обида и ярость. Барон однозначно угадал – эта особа использовала его.

– Два дня назад я поскользнулся на замковой крыше, чуть не упал в колодец, где лежал не разорвавшийся с тридцать девятого года авиаснаряд. Но я успел зацепиться…

– Значит, вы везунчик, господин Ульрих, – презрительно бросила Марта, больше не скрывая своих настоящих чувств.

– Меня вытащил господин Эккехард… Он был чертовски прав насчет вас, панна Марта…

– Как Эккехард?! – Каролина подскочила на месте. – Расскажите, прошу!

Ульрих растерялся. Порыв и тон цыганки пригасили его злость.

– Сказал, что почувствовал неприятности и пошел за мной на крышу. Промедли он секунду, я бы сорвался и упал прямо на снаряд.

– Дайте, пожалуйста, свою руку.

– Да вы в своем уме?!

– Пожалуйста!

Увидев слезы на ее лице, Ульрих окончательно смешался, подал ладонь. Каролина изучила линии. Пораженная и растерянная одновременно, она обернулась к Мартуше.

– Он изменил судьбу. Смерть отодвинута на неопределенный срок…

– Как такое возможно?

– Объясните, что происходит! – Ульриху показалось, что он сходит с ума.

– Расскажи ему, Мартуша, – попросила Каролина.

Полька нахмурилась.

– Нет. Господин Ульрих этого не заслужил. Он теперь считает господина Эккехарда своим другом. Что ж, может быть, вы действительно достойны его дружбы.

– Знаете, что я могу с вами сделать?! – взорвался Ульрих.

– Ничего. Вы слабый. Уходите, пока с вами ничего не сделали.

Унтер-фельдфебель уставился на направленный ему в грудь пистолет. Мартуша держала оружие уверенно в своей небольшой, казалось, такой хрупкой руке. И он попятился, снова ощущая себя безвольным, ни на что не способным ученым, полуслепым слизняком.

Первым его порывом было пойти и рассказать все барону. Но Ульрих решил, что тот снова начнет относиться к искусствоведу с презрением. За три дня, проведенных в замке польских королей, они удивительно сработались. Команда Ульриха осматривала зал за залом, выстукивая в стенах пустоты, разглядывала под лупой подозрительные трещины на стенах, дощечки и узор сохранившегося местами паркета. После них следовали люди штурмбаннфюрера, мрачные и молчаливые. Высверливали в стенах дыры и к вечеру пачкались в штукатурной и кирпичной пыли, как пекари – в муке. Но каждое утро они приходили чистые и опрятные. Фон Книгге они боялись и беспрекословно слушались, как натасканные собаки. В перерывах и при осмотрах залов Ульрих рассказывал Эккехарду, как тут все было в тридцать девятом году. Он помнил и без своей папки все произведения искусства, увезенные отсюда. У каждого из них была история. Ульриху казалось, что штурмбаннфюреру интересно слушать – он был внимателен, задавал вопросы. Но все кончилось на следующий день – первого августа.

6. Падение

Август, 1944 год

Сон не шел. Каролина перевернулась на спину, посмотрела в потолок. В маленькой тесной квартире Петра, где теперь она жила с Мартушей, постоянно пахло сыростью из подвала. Запах сырости смешивался с мучным, порождая новый – затхлый, заплесневелый. Каролине почему-то казалось, что так должно пахнуть в старых темницах. Но, кроме запаха, ее мучили мысли. Она подавляла их, пыталась выкинуть из головы. Но они вновь и вновь навязчиво возвращались, без конца прокручиваясь, как старая, исцарапанная пластинка в патефоне. Пока не извели ее вконец. Мартуша и Петр три часа как были в штабе ополчения, и никто не мог помешать ей. Выскользнув из постели, цыганка быстро оделась и вышла на улицу. Летняя ночь в приглушенном свете фонарей пахла прохладой и свежестью Вислы. Скользя вдоль стен, в их спасительной тени, цыганка добралась до ресторана Мартуши. Осторожно заглянула в окна кухни. Поваров и прочую прислугу действительно освободили, как сообщил накануне Петр, и они продолжили работать, но теперь уже под управлением человека Карла и конвоем из двух солдат. Каролина поняла, что не ошиблась, придя сюда, – немцы, привыкшие к хорошей еде, по-прежнему продолжали обедать и ужинать в ресторане. Эккехард вышел одним из последних. Попрощался с Ульрихом и направился к себе. Каролина серой тенью последовала за ним. Он прошел по Пивной улице, свернул налево на улицу Широкий Дунай. На ней он вдруг пропал в темноте метрах в двадцати от цыганки. Каролина остановилась. Она не знала, что делать – следовать дальше за ним или попробовать выследить в следующий раз.

– Ты тоже соскучилась по мне, Каролина? – спросил Экке прямо за ее спиной.

Развернул к себе резким движением и потащил в подъезд, около которого она остановилась. Провел за мгновенье по неосвещенной лестнице, толкнул в темноту. За их спинами хлопнула дверь.

– Роттер, Шварцер, у нас гостья! – сказал Эккехард.

По всей комнате стали зажигаться огоньки. Два темных лохматых комка скакали между свечами, расставленными по всей комнате, зажигали фитили. Кисточки их хвостов были объяты красноватым пламенем.

– Ты! – Один из них застыл на каминной полке и ткнул в Каролину крошечным когтистым пальцем. – Ты меня чуть в нокаут не отправила!

– Роттер, не рассказывай сказок. – Эсэсовец опустился на софу, откинулся на спинку, ослабил и снял галстук, расстегнул пару верхних пуговиц на рубашке. – Лучше налей ей чего-нибудь, чтобы трястись перестала. И мне заодно.

Черт что-то недовольно забурчал под нос, но под взглядом Эккехарда мигом притащил два стакана, которые размером были едва ли не больше его самого. Один он протянул Каролине, другой, сиганув с каминной полки на софу, передал Эккехарду. Цыганка сделал осторожный глоток, закашлялась от шнапса. Эсэсовец выпил свой как воду, но легче ему, похоже, не стало.

– Хозяин, – с неодобрением заметил второй черт, прыгнув на софу. Плюнул на пальцы, загасил пламя на своем хвосте, на хвосте брата, встревоженно потянул носом. – Ты, хозяин, и так уже лишнего выпил.

– Сегодня можно. Завтра начнется ад.

Каролина встретилась с его взглядом и похолодела.

– Что начнется завтра? – спросила она и не узнала своего голоса.

– Тебе известно.

Каролину охватило смятение. Он или действительно был в курсе готовящегося восстания, или опять запутывал ее, чтобы она сама все выложила.

– Да, я знаю о восстании, – заговорил Эккехард. – В штаб уже целый месяц поступают донесения о том, что происходит в подполье.

Каролина попятилась к двери. Первая мысль была бежать, предупредить Мартушу. Но цыганку остановил холодный, уверенный голос фон Книгге.

– Ты ничего не изменишь. Они все обречены.

– Я не верю тебе…

– Я вижу гораздо глубже, чем ты себе можешь представить. Вижу судьбу этого города. Всего города… Так зачем ты следила за мной?

Каролина растерянно молчала, пытаясь вспомнить. Решительность вдруг испарилась. Цыганка прислонилась к стене, по щекам побежали слезы. Черти переглянулись, неодобрительно покачали головами.

– Ты оплакиваешь тех, кто еще жив, – заметил Эккехард.

– Люди Мартуши видели, что табор увезли в грузовике по твоему приказу. Судя по всему, в место, где очень быстро умирают.

– У нас был договор, Каролина: ты отдаешь мне ключ – твой табор остается жив. Я готов сдержать свое обещание… Дело за тобой.

В темных широко распахнувшихся глазах цыганки заплескались отражения сотен свечей.

– Где они? – выдавила она из себя.

– Не в Аушвице. В одном из подвалов в Варшаве. Их стерегут мои люди. Если ты отдашь ключ, их точно так же погрузят в грузовик, вывезут за город и отпустят. Поверь, в моей власти провернуть и не такое. Соглашайся – и спасешь хоть кого-то… У нас есть несколько часов. Но в замке нам лучше быть к концу ночи.

Он подошел к ней, вытер пальцем слезинки со щек, приподнял ей подбородок, прижался к соленым губам. Она сдалась с тихим стоном, не понимая, почему, ненавидя его, хочет быть вместе с ним.

Свечи почти догорели. Каролина осторожно приподнялась на постели, огляделась. Потом дотянулась до одной из маленьких свечек, склонилась над Эккехардом. Сдерживая от волнения дыхание, взяла его руку, перевернула. Но он сжал пальцы, прежде чем она успела что-либо разглядеть на ладони. Из задрожавших рук выпала свечка, пролив ему на грудь несколько капель расплавленного воска. Но Эккехард даже не вздрогнул, посмотрел в ее испуганные глаза.

– Прямо Амур и Психея, – гнусавыми голосками заметили черти.

Оба теперь сидели на каминной полке и болтали ножками, стуча копытцами по мрамору.

– Тебе так любопытно? – спросил Эккехард спокойно. – Не показываю не потому, что это секрет. Это испугает тебя.

– Ты меня уже так напугал, что хуже быть не может, – отозвалась Каролина.

– Может.

Он приподнялся, его рука скользнула по ее волосам, по спине, притягивая к себе.

– Экке… – Каролина закрыла глаза, когда он поцеловал ей шею, плечо. – Покажи мне, пожалуйста!

– Не надо, хозяин! Она сбежит от тебя еще быстрее, чем в прошлый раз.

Взгляд Эккехарда упал на неснятые с руки часы. Он отстранился.

– Потом. В замке. Вставай и одевайся. Нам пора идти.

Они прошли по Пивной улице, не встретив ни одного патруля. У ворот замка была выставлена охрана. Но они беспрепятственно ступили внутрь. Каролина решила, что Эккехард снова сделал их невидимыми.

Ночью пустые огромные залы сделались совсем жуткими. Свет фонаря, который фон Книгге взял в караульном помещении, высвечивал голые стены, часто черные от пожара, делал едва отступившую тьму еще более мрачной, давящей. Каролина шла по залам и не узнавала ничего. Она вдруг остановилась в отчаянии, сжала руки.

– Я не помню! Я ничего не помню! Тут все по-другому!

Эккехард обернулся к ней.

– Успокойся, представь, где это было, вспоминай…

Каролина на несколько мгновений закрыла глаза. Черные безжизненные залы исчезли. В воображении рисовалось их былое величие и красота, яркость люстр и светильников, картины с пейзажами и портретами монархов, королевское золото. Хелена тогда тоже приводила ее сюда, накинув невидимость на обеих.

– Третий этаж. В том зале когда-то стояли огромные напольные часы. Тайник был за ними…

– За часами? Символично.

Они поднялись наверх, нашли, как показалось Каролине, нужный зал. Но здесь она опять остановилась в растерянности. Тронутые давним пожаром стены было не узнать. Над головой не было крыши, среди стропил завывал ветер. Эккехард прошелся несколько раз вдоль стен, выстукивая маленьким молоточком. Остановился напротив Каролины.

– Должно быть что-то еще…

Она вскрикнула, когда он неожиданно порезал ей ладонь офицерским кинжалом. Схватив за запястье, он потащил за собой цыганку, обагряя сажу стен ее кровью. Каролина тихо плакала от боли, но не сопротивлялась. Внезапно в одном месте стена запламенела, стала прозрачной, словно плавилось стекло, истончилась и исчезла, открывая освещенную багровым нишу. Эккехард замер, взволнованно следя за происходящим, не заметил, как Каролина, чью руку он еще держал, перевернула его ладонь. Она всмотрелась в линии. На лице ее обозначилось непонимание, а потом цыганка отшатнулась, вжавшись в стену. Он взглянул на нее с недоумением, потом понял, что произошло.

– Этого не может быть! Не может! Не может! – закричала Каролина.

Открытие отрезвило ее так, словно она нырнула в прорубь замерзшей в зиму Вислы.

– Я не хотел пугать тебя, – мягко заметил Эккехард. – И ты не должна бояться – я сдержу свое обещание.

– Нет, – произнесла она, мотая головой. – Я теперь не могу сдержать своего…

– Отойди от стены и дай мне забрать ключ, – голос эсэсовца заледенел.

– Можешь убить всех моих родных, но ты не получишь его.

– Ты мне не помешаешь, лишь сделаешь себе хуже.

– Хелена перед смертью поведала мне кое-что. Ты зря считал ее глупой.

– Что она тебе еще сказала? – хмуро поинтересовался Эккехард.

– Как уничтожить ключ…

Каролина запустила руку в нишу. Ее пальцы нащупали холодный стержень, схватили, извлекая наружу тонкой работы бронзовый ключ. Над ним она занесла раненую ладонь. Настороженность во взгляде штурмбаннфюрера сменилась, как ей показалось, отчаянием.

– Ты тоже знаешь, да? – почти торжественно произнесла Каролина.

– Не надо. Ты не понимаешь, что делаешь… Только не сейчас!

– Это уничтожит ключ и сильно ослабит тебя. Так ведь?

Алые капельки сорвались с ладони на бронзу, зашипели, словно попали на раскаленный металл. Ржа тут же стала пожирать ключ. Эккехард метнулся к цыганке, попытавшись вырвать желанный артефакт, но она крепко сжала его в раненой руке, пачкая в крови. Эсэсовец рухнул у ее ног, скорчившись от боли. Каролина торжествовала, стискивая зубы. И лишь мигом позже осознала, что тоже чувствует невыносимую боль. Блузка покрылась бурыми пятнами. Цыганка с испугом сорвала одежду и увидела, как по коже расползаются кровоточащие язвы, все больше пожирая плоть, точно так же как ржа уничтожала ключ. Еще через секунду раны на Каролине вспыхнули алым пламенем, которое объяло ее всю. С диким криком, теряя сознание, она упала на Эккехарда.

Судорожный вздох. И после него боль, какая, наверное, бывает только у новорожденных. Эккехард с трудом открыл глаза. Ресницы слиплись от серых хлопьев, в глаза, казалось, насыпали песок. Он протер их и увидел прямо у себя на груди пепельного цвета череп, обращенные к нему пустые глазницы. Тронул его, чтобы сбросить с себя, и тот распался на кусочки. Со стоном штурмбаннфюрер поднялся. С него посыпался прах – с остатков обгоревшего мундира, с лица, с волос. Легкие болели, как обожженные, во рту чувствовался вкус запекшейся крови. Резкий подъем на ноги вызвал сильное головокружение. Замутило. И он на несколько мгновений вынужден был опуститься обратно на пол, на серый круг пепла. Вспомнив о чем-то, Эккехард взглянул на офицерские часы. С ругательствами и проклятиями, сжав зубы, он дополз до стены, поднялся. Несколько минут тяжело дышал. Затем, опираясь плечом о стену, медленно двинулся к выходу. Чтобы добраться до Карла, вместо пяти минут он потратил почти час.

Ввалившись в комнату подполковника, он рухнул на ковер.

– Эккехард! – заорал Карл. – Вы ранены? Эккехард?! Врача!

Но его заместитель потерял сознание.

Очнулся барон в незнакомой комнате с высокими потолками. Он лежал на железной кровати, очень похожей на больничную. Пальцы преданно лизали два черта.

– Ну наконец-то, хозяин! – воскликнул Шварцер.

– Мы уже боялись, что ты пропустишь все интересное! – отозвался в тон ему Роттер.

– Где мы? Сколько времени, какой день?

– День все тот же – первое августа. Но восстание уже началось. Штурмбанн отступил на юго-запад. Есть незначительные потери, и, кажется, господин Ульрих и его команда захвачены в плен.

– Да ну и черт с ним! – выругался Эккехард.

Сел в постели. Обстановка вокруг действительно была госпитальная. Ряды пустых кроватей, унылые серые стены. У двери дежурил врач. Заметил, что раненый очнулся, крикнул что-то в коридор и подошел к Эккехарду.

– Как вы себя чувствуете, господин штурмбаннфюрер?

– Отлично, доктор Мюллер.

– Ваш офицер, господин Бастиан, принес вам новую форму.

– Спасибо.

Эккехард поднялся, скинул больничную одежду, надел бриджи, рубашку, сапоги.

– И господин оберштурмбаннфюрер просил доложить, когда вы очнетесь, – проинформировал доктор, но подполковник уже сам заходил в палату.

– Эккехард! Где вас черти носили?! Что случилось? Доктор сказал, что вы не ранены, может быть, оглушены. Но при этом ваша одежда вся прогорела, но ни одного ожога нет. На вас бандиты напали? Они пытали вас?

– Вы так партизан называете? – поинтересовался фон Книгге, завязывая галстук.

– Они – бандиты! – с яростью поправил Карл, не сводя глаз со своего заместителя. – Фюрер назвал их бандитами, поднявшими руку на законную власть! Я жду объяснений!

– Я был в Королевском замке…

– И вас туда ночью понесло? Ваши люди сказали, что зашли к вам незадолго до рассвета, а вас уже не было дома.

– Мы с вашим кузеном искали тайник. Помните, я вам говорил, что есть насчет него непроверенные сведения? Я понял, где он мог находиться.

– И вас понесло в замок ночью? Одного? Какого черта?! Вы что, забыли, что должно произойти сегодня?! – бушевал Карл. – У нас потери. И в этом тоже ваша вина!

Эккехард прикусил губы. Надел мундир, медленно застегивая пуговицы.

– Я же говорил вам, что надо уходить в полдень.

– Но вы пропадали чер-те где в это время! Мне нужно было ваше подтверждение!

Барон разозлился.

– Прекратите на меня орать! – рявкнул он. – Или вы забыли, что если бы не я, от вашего батальона давно бы уже ничего не осталось!

– Это вы забылись, господин штурмбаннфюрер! – прошипел зло Карл.

Эккехард стиснул зубы, застегнул, звякнув пряжкой, предпоследнюю деталь униформы – офицерский ремень. В зале повисло молчание. Доктор уже давно ретировался отсюда. Карл посмотрел на Эккехарда, в его светлые льдистые глаза, и бешенство в подполковнике испарилось.

– Прошу прощения, Эккехард, – произнес он. – Тут без вас все пошло вкривь и вкось. События меня выбили из колеи. Мы потеряли полсотни убитыми. Кузен и его группа не успели отступить. Тоже или убиты, или взяты в плен. Вы пропали.

– Но вы же меня знаете, Карл. Я всегда возвращаюсь. Скажите, поступили уже какие-нибудь приказы?

– Да. Пойдемте, ознакомлю вас с обстановкой.

Фон Книгге надел фуражку и последовал за обер-штурмбаннфюрером.

Приказы, срочные донесения и карты Варшавы разложили прямо на операционном столе под яркой лампой. Подполковник и еще три офицера, помимо Эккехарда, склонились над документами. Штурмбаннфюрер вычерчивал красным карандашом неровные квадраты захваченных повстанцами областей города, молча слушая предложения Карла и остальных.

– Нам бы несколько таких же громогласных, как вы, ваших тезок, Карл, – заметил Эккехард.

– Скоро и до них дело дойдет, – мрачно обронил оберштурмбаннфюрер и зачитал вслух только что принесенное радистом донесение.

В полутемном повале Ульрих почти потерял счет времени.

К его удивлению, кормили пленных вполне сносно, приносили воду для умывания, выводили справлять нужду. И, хоть взгляды поляков вряд ли можно было назвать добрыми, повстанцы держались с каким-то преувеличенным достоинством, каждый раз подчеркивая, что следуют всемирной конвенции по обращению с военнопленными. Они, кто никогда не носил воинских погон, почему-то чрезвычайно гордились соблюдением военных правил. Нацепили себе на рукава двухцветные повязки и вообразили себя армией. Ульриху, хотя он не принимал участия в боевых операциях, это казалось довольно нелепым. Но он тут же себе напоминал, что эта «странная» армия взяла его вместе со всей группой в плен и не стоит испытывать иллюзий. Может, поляки с ними обращались лучше, чем с остальными, из-за того что в группу Ульриха входили искусствоведы. Подпольщики над этим долго смеялись, когда узнали. Офицеры вермахта – искусствоведы!

Глядя на поляков, Ульрих вспоминал Мартушу – они были так же молоды и энергичны. В душе он уже жалел обо всем, что наговорил ей в прошлый раз, сердце болезненно ныло, и он каждый раз переживал, когда доносилась особо громкая автоматная очередь. И каждый раз он подавлял в себе желание спросить о ней кого-нибудь.

Впрочем, среди бойцов ополчения были и те, кто ненавидел пленных и не скрывал этого. Особенно один, щербатый мужчина лет сорока. Несколько раз специально опрокидывал миски с едой, ронял туда грязь с пола. Говорил им что-то оскорбительное на польском, угрожал. Фридрих, который не так давно справлял свой день рождения в ресторане Мартуши, неплохо знал польский и шепотом переводил товарищам.

Отношение остальных ополченцев тоже стало меняться. Ульрих был уверен, что это произошло на пятый день их плена. Где-то недалеко загремела тяжелая артиллерия, начались налеты бомбардировщиков. Судя по напряженным лицам повстанцев и непрекращающемуся грохоту орудий, немцы начали широкомасштабную контратаку. Пленников почти перестали кормить, воды для умывания больше не приносили, только совсем немного для питья. Фридрих расслышал среди разговоров, что армия Рейха удержала водопроводную станцию в своих руках и отключила воду во всем городе. Теперь поляки опасались вспышек холеры и тифа.

Бои приближались. Начали бить по Старому городу. От взрывов пленные каждый раз падали ничком на пол. С потолка и стен отваливались куски штукатурки. Земля под ногами содрогалась от артиллерийских ударов.

Особо сильный взрыв швырнул их на пол. От ударной волны едва не остановилось сердце и не лопнули барабанные перепонки. Пленники на некоторое время потеряли слух. В подвале опустился густой туман – обвалилась последняя штукатурка, повисшая в воздухе серой пыльной взвесью. Они закашлялись, закрыли чем могли нос и рот, чтобы не дышать этим.

– Всемогущий боже, они бьют «Карлом»! – произнес Фридрих, когда обрел способность слышать и говорить.

Они все больше тревожились, видя, что творится в душах поляков. Ополченцы ожесточились. Ульриху казалось, что они вот-вот сорвутся. Но в то же время у поляков прибавлялось растерянности. Напряжение росло. Щербатый, которому они не приглянулись, в итоге озверел. Сорвал с себя трофейный автомат и пустил в пленников длинную очередь. Один из повстанцев успел схватить его за руку. Залп ушел выше, выбив глубокие ямки в кирпиче. Пленники уже давно лежали на полу. Осторожно приподняли головы. Поляки ругались.