Текст книги "Римская сатира"

Автор книги: Автор Неизвестен

САТИРА ПЯТАЯ

Есть у поэтов прием: голосов себе требовать сотню,

Сотню просить языков, сотню уст для своих песнопений,—

Ставится ль пьеса, где выть актер трагический должен,

Или же, раненный в пах, парфянин стрелу извлекает.

«Что это ты? И к чему из могучих ты тащишь творений

Столько кусков, что тебе действительно надо сто глоток?

Пусть с Геликона туман собирают для выспренней речи

Те, у которых горшок Фиеста или же Прокны

Будет кипеть на обед обычный для дурня Гликона.

10 Ты же совсем не пыхтишь, раздувая мехи, словно в горне

Плавишь руду; не ворчишь по-вороньему голосом хриплым,

Важно с собою самим рассуждая о чем-то нелепом,

Да и не силишься ты надутыми хлопать щеками.

В тоге простой твоя речь, и слог твой ясный искусно

Слажен, умерен, округл. Порок ты бледный умеешь

Ловко язвить и колоть преступления вольной насмешкой.

Мысли отсюда бери, а трапезы с главой и ногами

Все в Микенах оставь и снедь лишь плебейскую ведай».

Нет, не о том хлопочу, чтоб страницы мои надувались

20 Вздором плачевным и дым полновесным делать ловчились.

Мы с глазу на глаз, Корнут, говорим; по внушенью Камены

Предоставляю тебе встряхнуть мое сердце; приятно

Высказать, милый мой друг, какую души моей долю

Ты составляешь: ее испытуй, осторожный в оценке

Искренней речи и той, что цветистой подмазана лестью.

Вот для чего голосов я решился бы требовать сотню:

Чтоб от души восклицать, что в самых сердечных глубинах

Ты заключен, и пускай слова мои ясно раскроют

Все несказанное, что в тайниках души моей скрыто.

30 Только лишь пурпур[180]180
  Пурпур. – Имеется в виду одежда с красной полосой. Такую одежду – «претексту» – носили дети до пятнадцати лег. Она считалась священной.


[Закрыть] хранить меня, робкого юношу, бросил

И подпоясанный лар моею украсился буллой[181]181
  Булла – шарик, который дети носили на шее, а по достижении юношеского возраста вешали на изображения ларов.


[Закрыть],

Только лишь дядьки мои снисходительны стали и в тоге,

Белой уже, я глазеть безнаказанно мог на Субуру,

Только лишь путь предо мной раздвоился и, жизни не зная,

В робком сомнении я стоял на ветвистом распутье, —

Я подчинился тебе. И ты на Сократово лоно

Юношу принял, Корнут. Ты сумел незаметно и ловко,

Как по линейке, мои извращенные выправить нравы;

Разумом дух покорен и старается быть побежденным,

40 И под рукою твоей принимает законченный образ.

Помню, как вместе с тобой мы долгие дни коротали,

Помню, как ужинать мы, с наступлением ночи, садились.

Мы занимались вдвоем, и вдвоем отдыхали с тобою,

И облегчали труды наши строгие трапезой скромной.

Не сомневайся, что дни взаимно связаны наши

Верным союзом, что мы родились под единой звездою:

Или на ровных Весах наш век правдивая Парка

Взвесила, или же час рожденья друзей неизменных

Общую нашу судьбу поделил меж двумя Близнецами,

50 И укрощаем вдвоем мы Юпитером нашим Сатурна;

Пусть я не знаю, каким, но с тобою я связан созвездьем.

Тысячи видов людей, и пестры их способы жизни:

Все своевольны, и нет единых у всех устремлений.

Этот на бледный тмин и на сморщенный перец меняет

Свой италийский товар в стране восходящего солнца,

Предпочитает другой соснуть, пообедавши плотно,

Этого поле[182]182
  Поле – Марсово поле в Риме, где занимались гимнастическими упражнениями.


[Закрыть] влечет, другого игра разоряет,

Этот гниет от любви. Но когда каменистой хирагрой

Скрючены члены у них, точно ветки старого бука,

60 Все начинают вздыхать, что, словно в туманном болоте,

Дни их нелепо прошли и жизнь их погибла, – но поздно.

Ты ж наслаждаешься тем, что бледнеешь над свитками ночью,

Юношей пестуешь ты и в очищенный слух им внедряешь

Зерна Клеанфа[183]183
  Зерна Клеанфа – основы стоической философии.


[Закрыть]. Вот здесь ищите вы, старый и малый,

Верную цель для души и для жалких седин пропитанье.

«Завтра поищем!» – И вот, все завтра да завтра. – «Да что же

Важного в дне-то одном?» – Но для нас с наступлением утра

«Завтра» уж стало «вчера» и пропало; и вот это «завтра»

Наши съедает года, и его никогда не поймаешь,

70 Ибо хоть близко к тебе, хотя под одною повозкой

Вертится здесь колесо, но напрасно за ним тебе гнаться,

Как бы ты тут ни спешил, коль на заднюю ось ты насажен.

Верно, свобода нужна, но не та, по которой любому

Публием можно стать из трибы Белинской[184]184
  Публием можно стать из трибы Белинской – то есть получить права гражданства.


[Закрыть] и полбу

Затхлую даром иметь[185]185
  ...полбу затхлую даром иметь. – Имеется в виду получение дарового хлеба из государственных амбаров.


[Закрыть]. О невежды, которым квиритов

Делает лишь поворот[186]186
  ...квиритов делает лишь поворот.– При отпущении на волю хозяин, дававший рабу вольную, являлся к претору и, объявляя раба свободным, поворачивал его, а ликтор претора касался его прутом.


[Закрыть]! Вот трех ассов не стоящий конюх

Дама[187]187
  Дама – имя раба.


[Закрыть], подслепый питух, что тебя и на сене надует,

А повернет господин, и мигом тут обернется

Марком твой Дама[188]188
  ...обернется Марком твой Дама. – Имена Марк и Публий носили только римские граждане.


[Закрыть]. Эге! Взаймы ты дать мне не хочешь,

80 Если поручится Марк? При Марке-судье ты бледнеешь?

Марк подтвердил, – так и есть. Засвидетельствуй, Марк, документы.

Вот и свобода тебе, вот тебе отпущенье на волю!

«Кто же свободен еще, как не тот, кому можно по воле

Собственной жизнь проводить? Коль живу, как угодно мне, разве

Я не свободней, чем Брут?» – «Твой вывод ложен», – сказал бы

Стоик тебе, у кого едким уксусом уши промыты.

«Правильно все, но отбрось свое это как мне угодно».

«После того как домой ушел я от претора вольным,

Что ж не вести мне себя, как желает того моя воля,

90 Лишь бы Мазурия мне законов ни в чем не нарушить?»

Слушай, но с носа пусть гнев и кривая ужимка исчезнет,

Если старушечий бред я тебе из груди вырываю.

Претор не в силах внушить глупцам все тонкости долга

И преподать, как им надо вести себя в жизни короткой.

Право, скорей приучить здоровенного грузчика к арфе!

Против тебя здравый смысл, что тайком тебе на ухо шепчет:

«Дело тому поручать, кто испортит его, невозможно».

Общий всем людям закон и природа невежд неспособных

Не допускает к тому, чего им не позволено делать.

100 Ты чемерицу развел, не умея на нужной зарубке

Стрелку поставить[189]189
  ...не умея на нужной зарубке стрелку поставить – то есть не умея правильно взвесить дозу лекарства.


[Закрыть]? Чужда тебе самая сущность леченья.

Если себе корабль потребует пахарь, обутый

В кожу сырую, звезды не знающий утренней, вскрикнет

Тут Меликерт, что стыда нет на свете. Научен ты твердо

В жизни стоять? Различишь ты обман от истинной правды?

Можешь ли звук распознать позолоченной медной монеты?

Иль чему следовать нам, чего избегать тебе должно,

Ты уж разметил себе заранее мелом и углем?

Страсти умерил? Ты мил к друзьям в быту своем скромном?

110 Во-время житницы ты запираешь и вновь отворяешь?

Перешагнуть бы ты мог через деньги, забитые в глину,

И не глотнул бы, обжора, слюны Меркурьевой[190]190
  Меркурьева слюна. – Меркурий считался богом корысти и барышей.


[Закрыть] жадно?

«Да! И меня не собьешь».—Если в этом уверен, то будь же

Ты и свободен и мудр: и Юпитер и претор согласны.

Если ж недавно еще из нашего вышедши теста,

В старой ты коже сидишь и при всем этом лоске наружном

В сердце вонючем своем таишь коварство лисицы,

Я отнимаю, что дал, и снова тяну за веревку:

Разума нет у тебя; двинешь пальцем – и то ошибешься.

120 Меньше-то что ж может быть? Но не вымолишь ты фимиамом,

Чтобы прилипло к глупцу хотя бы пол-унции смысла.

Смеси нельзя допускать: когда в остальном землекоп ты,

Даже и в три-то ноги, как Бафилл, ты сатира не спляшешь.

«Волен я!» Как это так, раз от стольких вещей ты зависишь?

Иль для тебя господин только тот, от кого ты отпущен?

«Малый, ступай-ка снеси скребочки в баню Криспина!

Живо, бездельник!» Коль так прикрикнут, тебя не толкает

Рабская доля ничуть, и ничто извне не приходит

Дергать за жилы тебя: но если ты сам из печенки

130 Хворой рождаешь господ, то как безнаказанней выйти

Можешь, чем тот, кого плеть и страх пред хозяином гонят?

Утром храпишь ты, лентяй. «Вставай, – говорит тебе алчность, —

Ну же, вставай!» – «Нипочем». – «Вставай!» – «Не могу». – «Да вставай же!»

«Незачем». – «Вот тебе раз! За камсой отправляйся из Понта,

Паклей, бобровой струей, черным деревом, ладаном, шелком;

Первым с верблюда снимай истомленного перец ты свежий;

Меной займись ты, божись!» – «Но Юпитер услышит!» – «Ах, дурень

Пальцем ты будешь весь век выковыривать в старой солонке

Соли остатки со дна, коль с Юпитером жить ты желаешь».

140 Вот, подоткнувшись, рабам надеваешь ты мех и корзинку:

«Ну, к кораблю!» И ничто понестись не мешает на судне

Морем Эгейским тебе, если только лукавая роскошь

Не нашептала тишком: «Куда ты, безумец, куда ты?

Что тебе? Иль под твоей распаленною грудью скопилась

Крепкая желчь, от какой не поможет и урна цикуты[191]191
  Цикута – здесь лекарство от болезни печени.


[Закрыть]?

Ты через море скакать? Тебе бухта каната – сиденье,

Банка – обеденный стол? И венское красное будет

Затхлой смолой отдавать тебе из разжатой бутыли?

Хочешь чего? Чтобы скромно по пять приносившие деньги

150 Жадно, в поту приносить по одиннадцать стали процентов?

Гения ты ублажай своего: лови наслажденья!

Жизнь – наше благо; потом – ты пепел, призрак и сказка.

Помня о смерти, живи! Час бежит, и слова мои в прошлом».

Что же с тобою? Крючок не знаешь какой тебе клюнуть?

Жадность иль роскошь избрать? При этом двойном подчиненье

Надо обеим служить, то к одной, то к другой прибегая.

Если же как-нибудь вдруг воспротивишься ты, не захочешь

Гнета терпеть, не скажи: «Вот я и разбил свои ковы»:

Пес разъярившийся рвет свой узел, но, пусть убегает,

160 Все-таки длинную цепь на шее своей он волочит.

«Дав, будь уверен, теперь хочу я покончить навеки

С прошлой печалью своей, – говорит Херестрат, обгрызая

До крови ногти себе. – Неужели я буду позором

Трезвой родне? Разобью ль без стыда о порог непотребный

Я достоянье отцов перед влажною дверью Хрисиды,

В честь распевая ее с потухшим факелом, пьяный?»

«Ладно, будь, мальчик, умен и богам-охранителям в жертву

Дай ты ягненка». – «Но, Дав, заплачет она, коль покину?»

«Вздор! Воротись, и тебя изобьет башмаком она красным.

170 Не беспокойся и брось ты грызть свои тесные сети.

Дик и свиреп ты теперь, а кликнет – и скажешь: «Бегу я».

«Как же мне быть? Неужель и теперь, когда она просит

И умоляет, нейти?» – «Если ты невредимым и целым

Вышел, нейди и теперь»[192]192
  Сцена разговора молодого Херестрата с рабом Давом о гетере Хрисиде; взята из комедии Менандра, которому следовал Теренций в комедии «Евнух».


[Закрыть]. – Вот оно, вот то, что мы ищем,

А не какой-то там прут, каким ликтор нелепый махает.

Волен ли тот, кто бежит, запыхавшись, вослед честолюбью

В тоге белёной[193]193
  В тоге белёной. – Искатели государственных должностей носили тогу, натертую мелом.


[Закрыть]? Не спи, а горох наваливай щедро

Жадной толпе, чтобы мог вспомянуть о Флоралиях наших,

Греясь на солнце, старик. Что может быть лучше? Когда же

180 Иродов день наступил и на окнах стоящие сальных

Копотью жирной чадят светильники, что перевиты

Цепью фиалок; когда на глиняном плавает блюде

Хвостик тунца и вином горшок наполняется белый,

Шепчешь ты тут про себя и бледнеешь – ради субботы.

Черные призраки тут, от яиц надтреснутых[194]194
  Яйца надтреснутые. – Римские жрецы гадали на птичьих яйцах, кладя их на огонь и наблюдая, где на них покажется влага; если яйцо трескалось, это считалось зловещим признаком.


[Закрыть] беды,

Рослые галлы потом и с систром жрица кривая

Ужас внушают тебе пред богами, что тело надуют,

Если не съешь поутру ты трех чесночных головок.

Ну, а попробуй скажи это жилистым центурионам,

190 Тотчас заржет, хохоча, какой-нибудь дюжий Пулфенний,

Тот, что готов оценить сотню греков[195]195
  Греки – то есть греческие философы.


[Закрыть] в сто ассов истертых.

САТИРА ШЕСТАЯ

Басс, привел ли тебя к очагу сабинскому холод?

Не оживил ли уж ты свою лиру плектром[196]196
  Плектр – палочка, которой играли на струнных инструментах.


[Закрыть] суровым?

Дивный художник, поешь ты простыми размерами древних,

Мужественным стихом бряцая на фиде[197]197
  Фида – общее обозначенье струнного инструмента (лиры, кифары и т. п.).


[Закрыть] латинской,

Иль начинаешь играть, словно юноша, пальцем почтенным,

Старец прекрасный, шутя! А я в областях лигурийских

Греюсь, и море мое отдыхает в заливе, где скалы

Высятся мощно и дол широкий объял побережье.

«Лу´ны[198]198
  «Лу´ны, о граждане, порт»... – стих из «Летописи» римского поэта Энния.


[Закрыть], о граждане, порт посетите, он стоит вниманья», —

10 Энний так мудрый гласит, проспавшись от грез, что Гомером

Был он и Квинтом стал, Пифагоровым бывши павлином.

Здесь я вдали от толпы, и нет дела мне, чем угрожает

Гибельный Австр скоту; мне нет дела, что поле соседа

Много тучней моего; и если бы все, что по роду

Менее знатны, чем я, богатели, то я и тогда бы

Горбиться все же не стал и без лакомых блюд не обедал,

Затхлых не нюхал бы вин, проверяя печать на бутылях.

Пусть я с другими не схож! Ведь ты, гороскоп, даже двоен

С разным родишь существом! Иной, например, в день рожденья

20 Овощи мочит, хитрец, лишь рассолом, купленным в плошке,

Перцем священным себе посыпая сам блюдо, другой же,

Мальчик с великой душой, проедает богатства. А мне бы

Жить по достатку, рабам не давая отпущенным ромбов

И не умея дроздов различать по их тонкому вкусу.

Собственной жатвой живи и зерно молоти: это можно.

Страшного нет: борони – и растут твои новые всходы.

Вот тебя долг твой зовет: потерпевший кораблекрушенье

Жалкий хватается друг за Бруттийские скалы; обеты

И состоянье – в волнах Ионийских: с кормы его боги[199]199
  ...с кормы ею боги... – На корме кораблей ставили изображения богов-хранителей.


[Закрыть]

30 Мощные с ним на песке, а уж ребра разбитого судна

В море встречают нырков. Отдели-ка от свежего поля

Ты что-нибудь, помоги бедняку, чтобы он не поплелся

Изображенный средь волн[200]200
  ...изображенный средь волн – см. примеч. к стиху 88 Сатиры первой.


[Закрыть]. Но забудет, пожалуй, поминки

Справить наследник, озлясь, что тобой обделен; бросит в урну

Кости твои без духов, не желая и знать, киннамон ли

Будет без запаха тут, или с примесью вишни корица.

«Ты мне добро убавлять?»—И поносит философов Бестий

Греческих: «Вот что пошло, когда финики с перцем явились

В Риме, с собой принеся мудрованье нелепое ваше,

40 И осквернили жнецы свою кашу приправою жирной».

Все это страшно тебе и за гробом? – А ты, мой наследник,

Кто бы ты ни был, меня, – отойдем-ка в сторонку, – послушай.

Иль ты не знаешь, дружок, что увитое лавром посланье[201]201
  ...увитое лавром посланье... – послание сенату о победе.


[Закрыть]

Цезарь[202]202
  Цезарь – Калигула (37—41 н. э.).


[Закрыть] прислал нам о том, что германцы разбиты, что пепел

Стылый метут с алтарей, что Цезония всем объявила

Торг[203]203
  ...Цезония всем объявила торг... – Имеется в виду празднование императором Калигулой триумфа после похода против германцев. Так как этот поход был неудачным и не было доспехов, необходимых для триумфального шествия, жена Калигулы Цезония решила воспользоваться старыми доспехами и другими принадлежностями триумфов, на поставку которых объявила торги.


[Закрыть] на поставку к дверям оружия, царских накидок,

Рыжих (для пленных) волос, колесниц и огромнейших ренов[204]204
  Рены – жители берегов Рейна.


[Закрыть]?

В честь я богов вывожу и в честь гения цезаря, ради

Славных побед, сотню пар гладиаторов. Ну, запрети-ка!

50 Не согласишься – беда! Пироги я и масло народу

Щедро дарю. Ты ворчишь? Скажи громко! «Не очень-то поле

Тучно твое», – говоришь? Ну, так если двоюродных вовсе

Нет ни сестер у меня, ни теток, ни правнучек даже

С дядиной нет стороны и бездетны мамашины сестры,

Коль и от бабки-то нет никого – отправляюсь в Бовиллы

К Вирбиеву я холму, и готов мне там Маний-наследник[205]205
  Маний-наследник. – Под именем Маниев подразумевали потомков захудалой и обнищавшей знати древней Ариции, которые просили подаяние у Вирбиева холма.


[Закрыть].

«Это отродье Земли?» – А спроси-ка меня, кто четвертый

Предок мой: хоть нелегко, но скажу; а прибавь одного ты

Или еще одного: Земли это сын; и пожалуй,

60 Маний-то этот моей прабабке и в братья годится.

Что ж ты, ближайший ко мне, на бегу[206]206
  ...на бегу... – Имеется в виду бег с факелами, род эстафетного бега.


[Закрыть] вырываешь мой светоч?

Я – твой Меркурий; я здесь таков, каким этого бога

Пишут. Не хочешь? Иль ты доволен и тем, что осталось?

«Кой-чего нет». – На себя я потратил, но ты весь остаток

Целым считай. Не ищи ты наследства, что Тадий когда-то

В собственность мне отказал; не тверди: «Пускать тебе должно

Деньги отцовские в рост, а жить самому на проценты».

«Что же осталось?» – Как что? А ну, поливай-ка жирнее,

Малый, капусту мою! Что же, в праздник варить мне крапиву

70 И подголовок свиньи копченой с разрезанным ухом,

Чтобы сыночек твой, мот, потрохов нажравшись гусиных,

Похоть свою услаждал, когда разгорятся в нем страсти,

Знатную девку обняв? А я-то пускай превращаюсь

В остов, когда у него, как у по´пы[207]207
  По´па – помощник жреца.


[Закрыть], отращено брюхо?

Душу корысти продай, торгуй и рыскай повсюду

По свету ты; и никто ловчей тебя каппадокийцев

Тучных не хлопает пусть, на высоком стоящих помосте[208]208
  ...на высоком... помосте. – При продаже рабов их выставляли для обозрения на особом помосте – «катаете».


[Закрыть].

Свой ты удвой капитал. – «Да он втрое, он вчетверо, даже

Вдесятеро наслоён; отметь, где конец положить мне».

80 Вот и нашелся, Хрисипп, твоего завершитель сорита[209]209
  ...твоею завершитель сорита – или «кучи». Персий имеет в виду известный из логики вопрос о том, какое количество зерен составляет «кучу».


[Закрыть].

Сенека
Сатира на смерть императора Клавдия

^{4}Хочется мне поведать о том, что свершилось на небесах за три дня до октябрьских ид[210]210
  ...за три дня до октябрьских ид... – 13 октября (54 г. н. э.).


[Закрыть], в новый год, в начале благодатнейшего века. Ни обиды, ни лести никакой я не допущу. Это – правда. Спросите меня, откуда я все это знаю, так прежде всего, коль я не захочу, – не отвечу. Кто может меня заставить?

Я знаю, что получил свободу с того самого дня, как преставился тот, на ком оправдалась поговорка: «Родись либо царем, либо дураком». А захочется мне ответить – скажу, что´ придет в голову. Когда это видано, чтобы приводили к присяге историка? А уж если надо будет на кого сослаться, так спросите у того, кто видел, как уходила на небеса Друзилла; он-то вам и расскажет, что видел, как отправлялся в путь Клавдий, «шагами нетвердыми идя». Хочет – не хочет, а уж придется ему видеть, что´ свершается на небесах: он ведь смотритель Аппиевой дороги, а по ней, сам знаешь, отправлялись к богам и Божественный Август и Тиберий Цезарь. Спроси ты его с глазу на глаз – он тебе все расскажет; при всех – ни словом не обмолвится. Ведь с тех пор как присягнул он в сенате, что своими глазами видел, как возносилась на небо Друзилла, и такому его благовествованию никто не поверил, он торжественно зарекся ни о чем не доносить, пускай хоть на самой середине рынка убьют при нем человека. Так вот, что´ я от него слышал, то слово в слово и передаю, пусть он будет здоров и счастлив.

 
Феб уже путь сократил от восхода тогда до заката
Солнца, и темного сна длиннее часы вырастали;
Победоносно свое умножала Кинфия царство,
И обрывала зима безобразная сладкие яства
Осени пышной уже, и у Вакха, впадавшего в дряхлость,
Редкие гроздья срывал запоздалый тогда виноградарь.
 

Проще, пожалуй, сказать: был октябрь месяц, и три дня оставалось до октябрьских ид. Который был час, этого точно тебе не скажу: легче примирить друг с другом философов, чем часы; впрочем, случилось это так часу в шестом, в седьмом. «Экая деревенщина! – говоришь ты. – Все поэты не то что восходы и закаты описывают, а и самого полудня не оставляют в покое, а ты пренебрегаешь таким добрым часом!»

 
Уж половину пути отмерил Феб колесницей;
К ночи склоняясь, рукой сотрясал он усталою вожжи,
И по наклонной стезе низводил он закатное солнце.
 

Клавдий был уже при последнем издыхании, а скончаться никак не мог. Тогда Меркурий, который всегда наслаждался его талантом, отвел в сторонку одну из парок и говорит ей: «До каких же это пор, зловредная ты женщина, будет у тебя корчиться этот несчастный? Неужто не будет конца его мукам? Вот уже шестьдесят четвертый год, что он задыхается. Что за зуб у тебя на него и на государство? Дай ты в кои-то веки не соврать звездочетам: с тех пор, как он стал править, они что ни год, что ни месяц его хоронят. Впрочем, удивительного нет, коль они ошибаются, и никто не знает, когда наступит его час: всегда его считали безродным. Делай свое дело:

 
Смерти предай; во дворце пусть лучший царит опустелом».
 

«А я-то, – говорит Клото, – хотела ему малость надбавить веку, чтобы успел он и остальным, которые все наперечет, пожаловать гражданство. (А он ведь решил увидеть в тогах[211]211
  ...увидеть в тогах... – то есть римскими гражданами. Уравнение провинциалов-иностранцев в правах с римскими гражданами вызывало недовольство сенаторских кругов.


[Закрыть] всех – и греков, и галлов, и испанцев, и британцев.) Но если уж угодно будет хоть несколько иноземцев оставить на племя и ты приказываешь, так будь по-твоему». Тут открывает она ящичек и достает три веретенца: одно – Авгурина, другое – Бабы и третье – Клавдия. «Вот этим троим, – говорит она, – я прикажу в этом году умереть одному за другим и не отпущу его без свиты: невместно тому, кто привык видеть столько тысяч людей и за собой, и перед собой, и около себя, остаться вдруг одному. Покамест довольно с него и этих приятелей».

 
Молвила это она и, смотав свою гнусную пряжу,
Жизни дурацкой царя, наконец, оборвала теченье.
А уж Лахеса, собрав волоса, украсивши кудри
И пиэрийским чело и локоны лавром венчая,
Светлую прясть начала из руна белоснежного нитку.
И под счастливой рукой потянулась из этой кудели
С новой окраскою нить. Изумляются сестры работе:
Обыкновенная шерсть дорогим отливает металлом,
И золотые века нисходят по нитке прекрасной.
Нет их усердью конца: сучат благодатную пряжу,
Пригоршни полня себе и работе радуясь, сестры.
Спорится дело само, и без всяких при этом усилий
Мягкая сходит у них с веретен крутящихся нитка;
Годы Тифона уже побеждают и Нестора годы.
Пением тешит их Феб и, грядущему радуясь живо,
То прикоснется к струнам, то работе сестер помогает.
Пенью внимают они и тягость труда забывают.
И, увлекаясь игрой на кифаре и братнею песней,
Больше, чем надо, они напряли руками: людскую
Долю похвальный их труд миновал. «Не скупитеся, парки,—
Феб говорит им, – пусть срок побеждает, положенный смертным,
Тот, кто подобен лицом, кто подобен мне красотою,
Не уступающий мне поэт и певец. Благодатный
Век он измученным даст и законов молчанье нарушит.
Как Светоносец, когда разгоняет бегущие звезды,
Или как Геспер, восход вечерних звезд предваряя,
Иль как в румяной Заре, рассеявшей тени ночные
И зарождающей день, появляется яркое Солнце,
Мир озаряя и в путь из ворот выводя колесницу, —
Так должен Цезарь взойти, таким увидит Нерона
Скоро весь Рим. Его лик озаряет все отсветом ярким,
И заливает волна кудрей его светлую выю».
 

Это Аполлон. А Лахеса, которая и сама увлеклась этим исключительным красавцем, напряла полные пригоршни и дарует от себя многие лета Нерону. Клавдию же все приказывают убраться

 
Из дома подобру и поздорову вон[212]212
  курсивом набраны переводы греческих текстов.


[Закрыть].
 

И тут испустил он дух и перестал притворяться живым. А умер он, слушая комедиантов. Поэтому, видишь ли, я и побаиваюсь их. Вот последние слова его, какие слышали люди и которые он произнес, издав громкий звук той частью, какой ему легче было говорить: «Ай, я, кажется, себя обгадил!» – Так ли это было, не ручаюсь, но что он все обгадил, это верно. Рассказывать о том, что случилось после этого на земле, не стоит. Все это вы прекрасно знаете, и нечего бояться, что позабудется событие, вызвавшее общую радость: своего счастья не забыть никому. Слушайте, что свершилось на небесах. За верность отвечает мой осведомитель. Докладывают Юпитеру, что явился какой-то большого роста и совсем седой; грозится он, видно: все головой трясет, правую ногу волочит. Спросили у него, откуда он родом, – пробурчал он что-то невнятное и несуразное; языка его не поймешь: это не по-гречески, не по-римски, да и не по-каковски. Тогда Юпитер приказывает пойти Геркулесу, который весь свет исходил и, надо думать, знает все народы, и выведать, что же это за человек. Взглянул на него Геркулес и прямо смутился, хоть и не пугался он никаких чудовищ. Как увидел он это невиданное обличье, ни на что не похожую поступь и услышал голос, какого нет ни у одного земного существа, а какой под стать одним морским чудищам, подумал он, что предстоит ему тринадцатый подвиг. Вгляделся попристальнее – видит, как будто и человек. И вот подошел он и говорит, как легче всего сказать греку:

 
Ты из людей-то каких? Кто родители? Сам ты откуда?
 

Обрадовался Клавдий, что нашлись здесь филологи, что есть надежда на местечко для его «Историй»[213]213
  ...для его «Историй». – Имеются в виду исторические труды Клавдия.


[Закрыть]. И вот и сам, стихом из Гомера поясняя, что он Цезарь, говорит:

 
От Илиона принес меня ветер ко граду киконов.
 

А следующий-то стих был бы правдивее, тоже гомеровский:

 
Город я этот разрушил, и жителей всех истребил я.
 

И обманул бы он совсем нехитрого Геркулеса, не будь тут Лихорадки, которая, покинув свой храм, одна только и пришла с ним; всех других богов он оставил в Риме. «Все его россказни, – сказала она, – сущий вздор. Уверяю тебя (сколько лет мы с ним прожили вместе!), родился он в Лугдуне, и перед тобою земляк Марка. Говорю я тебе: родился он у шестнадцатого милевого камня от Виенны, и он чистейший галл. И, как и подобало галлу, он взял Рим[214]214
  ...как и подобало галлу, он взял Рим – намек на взятие и разрушение Рима галлами в 390 г. до н. э.


[Закрыть]. Ручаюсь тебе, что родился он в Лугдуне, где столько лет царил Лицин. И ты-то, исходивший больше земель, чем любой записной погонщик, ты должен знать, что от Ксанфа до Родана расстояние порядочное». Вспыхнул тут Клавдий и забормотал вне себя от злости. Что он говорил, никто не понимал, а он-то приказывал схватить Лихорадку и тем самым движением расслабленной руки, только на это и способной, каким снимал людские головы, приказал уже перерезать ей шею. Подумаешь, всё это отпущенники: никому и дела-то до него не было. «Послушай-ка, – говорит ему тогда Геркулес, – брось ты дурака валять. Ты ведь пришел туда, где мыши железо грызут. Сейчас же говори правду, а не то я ерунду твою выбью». А чтобы нагнать побольше страху, стал он в трагическую позу и начал:

 
Скорей поведай мне, откуда родом ты,
Не то дубиной сей тебя низвергну я;
Царей свирепых ею часто я сражал.
О чем бормочешь ты косноязычно здесь?
Кто породил и где трясучку-голову?
Скажи. Когда ходил я в царство дальнее
Царя тройного[215]215
  ...царство дальнее царя тройного – остров Эрифея, где Геркулес убил великана Гериона – чудовище из трех сросшихся вместе тел – и угнал его стадо.


[Закрыть], с моря Гесперийского
Я гнал к Инаха граду стадо славное,
Я видел гору над двумя потоками,
Что видит Феб, вставая, пред собой всегда, —
Откуда Родан мощный устремляется
И Арар, что не знает, течь куда ему,
И, омывая берег, тихо плещется.
Земля не эта ли твоя кормилица?
 

Произнес он это довольно отважно и смело. Однакоже было ему не очень по себе, и побаивался он тумака от дурака. А Клавдий, как увидел такого силача, позабыв свою дурь, понял, что если в Риме не было ему ровни, то здесь ему спуску не будет: петушись, петух, на своем навозе[216]216
  ...петушись, петух, на своем навозе. – Игра слов: «петух» и «галл» (как называет Сенека Клавдия) по-латыни gallus.


[Закрыть]. И тут, насколько можно было понять, сказал он, видимо, вот что: «А я-то, Геркулес, храбрейший из богов, надеялся, что ты будешь предстательствовать за меня перед другими и что, если кто потребовал бы от меня поручителя, я могу назвать тебя, прекрасно меня знающего. Припомни: ведь это я у тебя, перед твоим храмом, судил целыми днями в июле и в августе. Тебе известно, как я там мучился, день и ночь слушая стряпчих; если бы ты им попался, каким ни кажись ты храбрецом, а предпочел бы чистить Авгиевы помойки: я гораздо больше твоего выгреб оттуда навозу. Но раз я хочу...» [217]217
  Пропуск в тексте. Очевидно, в дальнейшем убежденный Клавдием Геркулес вступается за него, а боги обсуждают доводы Геркулеса. (Прим. перев.)


[Закрыть]

«...Не удивительно, что ты вломился в курию: для тебя нет никаких запоров. Скажи нам только, каким богом хочешь ты его сделать? Эпикурейский бог из него не выйдет; ведь такой бог ни сам ни об чем не беспокоится, ни другим не причиняет беспокойства. Стоический? Да как же ему быть «круглым», по словам Варрона, «без головы, без крайней плоти»? Но уж вижу, есть у него кое-что от стоического бога: нет у него ни сердца, ни головы. А попроси он, клянусь Геркулесом, этой милости у Сатурна, праздник которого он, сатурнальский владыка, справлял вместо месяца целый год, ничего бы он не получил; а уж от Юпитера, которого он при всяком удобном случае обвинял в кровосмешении, – и подавно. Ведь зятя своего Силана он казнил как раз за то, что тот свою сестру, самую соблазнительную из всех красавиц, которую все называли Венерой, предпочел назвать Юноной».

«Как же так, скажи на милость, собственную сестру?» – «Да пойми ты, глупец: в Афинах это дозволено наполовину[218]218
  ...в Афинах это дозволено наполовину. – В Афинах допускались браки со сводными сестрами.


[Закрыть], а в Александрии и полностью». – «Так, значит, в Риме мыши муку лижут». – «И он-то будет у нас распоряжаться? Не знает, что делать у себя в спальне, а уж «по небу всюду шарит он»? Богом хочет сделаться: мало ему храма в Британии, мало того, что ему поклоняются варвары и молятся, как богу, о получении его дурацкой милости?»

Но тут Юпитер, наконец, сообразил, что в присутствии посторонних лиц сенаторам не полагается ни выносить, ни обсуждать никаких решений. «Я, – сказал он, – господа сенаторы, дозволил вам задавать вопросы, а вы занимаетесь совершенною ерундой. Извольте соблюдать сенатский регламент, а то что´ подумает о нас этот, кто бы он ни был?»

Итак, Клавдия уводят и обращаются первым делом к отцу Янусу. Его только что назначили послеобеденным консулом на июльские календы. Человек он самый что ни на есть хитрый и всегда смотрит «вперед и назад прозорливо». Как живший на форуме, говорил он много и ловко, но так, что секретарь не успевал записывать, а потому я, чтобы не исказить его слов, и не передаю всей его речи. Много говорил он о величии богов и о том, что не подобает столь великую честь оказывать кому попало. «В старину, говорит, стать богом было не шутка, а теперь, по вашей милости, это плёвое дело. Поэтому, чтоб не подумали, будто я говорю из личной неприязни, а не по существу дела, я предлагаю отныне не допускать в боги никого из тех, кто «воскормлен плодами земными», или из тех, кого питает «кормилица земля». Те же, кто, вопреки этому постановлению сената, будет сделан, назван или изображен богом, да будут преданы ларвам и на первом же народном празднестве да будут выпороты вместе с гладиаторами-новобранцами».

Следующим опрашивается Диэспитер, сын Вики Поты, тоже назначенный консулом, мелкий маклер: жил он продажей бумажонок на право гражданства. К нему легонько подкрался Геркулес и тронул его за ухо. И мнение свое он высказал так: «Поскольку Божественный Клавдий приходится кровным родственником Божественному Августу, а равно и бабке своей, Божественной Августе, каковую сам повелел произвести в богини; поскольку он превосходит всех смертных мудростью и поскольку для блага государства следует, чтобы был кто-либо могущий вместе с Ромулом «обжираться пареной репой», я предлагаю сделать Божественного Клавдия отныне богом, подобно всем, сделанным таковыми по точному смыслу закона, а событие это дополнительно внести в Овидиевы Превращения». Мнения разделились, но, видимо, решение склонялось в пользу Клавдия, ибо Геркулес, видя, что надо ковать железо, пока горячо, начал перебегать от одного к другому и всех подговаривать: «Не подводи, пожалуйста, меня, при случае я тебе отплачу чем угодно: рука руку моет».

Тут в свой черед поднимается Божественный Август и чрезвычайно красноречиво высказывает свое мнение: «Я, – говорит он, – господа сенаторы, призываю вас в свидетели, что с того самого дня, как я сделался богом, я ни слова не сказал: всегда занят я своим делом. Но не могу я больше молчать и подавлять скорбь, которую укоры совести делают все нестерпимее. Ради чего же умиротворил я сушу и море? Ради чего подавил усобицы? Ради чего упрочил Город[219]219
  Город. – Имеется в виду Рим.


[Закрыть] законами, украсил зданиями? Не для того ли... нет, я теряюсь, господа сенаторы: нет слов для моего негодования. Мне остается только сказать словами красноречивейшего Мессалы Корвина[220]220
  Мессала Корвин – покровитель поэта Тибулла; будучи назначен начальником (префектом) города Рима, он через неделю отказался от этой должности.


[Закрыть]: «Власть для меня позор». Ему, господа сенаторы, кто, по-вашему, и мухи не способен обидеть, ему так же ничего не стоило убивать людей, как собаке ногу поднять. Но к чему мне поминать стольких и столь достойных людей? Тут не до общественных бедствий, когда видишь, что гибнет собственная семья. Не буду я говорить о них, а скажу только – пусть сестра моя и не знает этого, но я-то знаю, своя рубашка к телу ближе. Вот этот самый, кого вы тут видите и кто столько лет укрывался под моим именем, он отблагодарил меня тем, что убил двух Юлий, моих правнучек, – одну мечом, другую голодом, – да еще и правнука моего, Луция Силана. Хотя, по правде говоря, может показаться, что и ты, Юпитер, замешан в таком же нехорошем деле. Скажи мне, Божественный Клавдий, на каком основании ты каждого и каждую из казненных тобою приговаривал к смерти, ни дела не разобрав, ни оправдания не выслушав? Где это видано? На небесах так не делается. Вот Юпитер, сколько лет он царствует, а только одному Вулкану сломал голень, когда он его

 
Ринул, за ногу схватив, и низвергнул с небесного прага
 

да, разгневавшись на супругу, заставил ее повисеть, но ведь не убил же ее? А ты убил Мессалину, которой я такой же двоюродный дед, как и тебе самому. «Не знаю», – говоришь? Да разразят тебя боги: ведь это же еще гнуснее не знать, что ты убил, – чем убивать. Он всё брал пример с покойного Калигулы: тот тестя убил, а этот и зятя. Калигула запретил сыну Красса называться Великим, а этот имя-то ему вернул, а голову снял. В одной только семье он убил Красса, Магна, Скрибонию, Тристионий, Ассариона – все людей знатных, а Красс-то еще такой был дурак, что даже в цари бы годился. И его-то хотите вы сделать богом? Этакого выродка? Да скажи он хоть три слова подряд без запинки, и я готов быть его рабом. Кто же станет поклоняться такому богу? Кто в него верит? Коль вы будете делать таких богов, так и в вас самих совсем перестанут верить. Короче говоря, господа сенаторы, если мое поведение среди вас безупречно, если я никому не перечил, вступитесь вы за меня. Что же до меня, то вот мое мнение», – и стал читать по табличке: «Принимая во внимание, что Божественный Клавдий убил своего тестя, Аппия Силана, двоих своих зятьев – Магна Помпея и Луция Силана, – свекра своей дочери, Красса Фруги, человека сходного с ним как два яйца, свекровь своей дочери Скрибонию, супругу свою Мессалину и других, коим нет числа, я полагаю подвергнуть его строжайшему взысканию, не давая ему никакой возможности неявки на судоговорение, и незамедлительно изгнать его, удалив с небес в месячный, а с Олимпа в трехдневный срок».