Текст книги "Римская сатира"

Автор книги: Автор Неизвестен

Соавторы: Луций Анней Сенека,Гай Петроний,Квинт Гораций Флакк,Децим Ювенал
сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 20 страниц)


САТИРА ЧЕТВЕРТАЯ

Аристофан и Кратин, Евполид и другие поэты,

Мужи, которые древней комедии славою были,

Если кто стоил представленным быть на позорище людям, —

Вор ли, убийца ль, супружных ли прав оскорбитель бесчестный, —

Смело, свободно его на позор выставляли народу.

В этом последовал им и Луцилий, во всем им подобный,

Кроме того, что в стихе изменил и стопу он и меру.

Весел, тонок, остер; но в составе стиха был он жесток:

Вот в чем его был порок. Он считал за великое дело

10 Двести стихов произнесть, на одной ноге простоявши.

Мутным потоком он тек; а найти в нем хорошее можно.

Но – многословен, ленив, не любил он трудиться над слогом,

Много ль писал – умолчу! Но вот уж я вижу Криспина;

Вот... подзывает мизинцем меня: «Возьми-ка таблички,

Ежели хочешь; назначим свидетелей, время и место,

Да и посмотрим, кто больше напишет!» – О нет! превосходно

Сделали боги, что дали мне ум и скудный и робкий!

Редко и мало ведь я говорю; но тебе не мешаю,

Если угодно тебе, подражать раздувальному меху

20 И напрягаться, пока от огня размягчится железо.

Фанний счастливый! Он все сочиненья свои и свой облик

Выставил сам, хоть никто не просил. Но моих сочинений

Не читает никто; а публично читать опасаюсь

Я, потому что немало людей, порицанья достойных:

Им не нравится род мой! Возьми из толпы наудачу —

Этот терзается скупостью; тот честолюбьем несчастным;

Этому нравятся женщины; этому мальчики милы;

Этого блеск серебра восхищает, а Альбия – бронза.

Этот меняет товары от стран восходящего солнца

30 Вплоть до земель, где оно заходящими греет лучами:

Все умножая богатства, убытков страшась, он несется,

Он сквозь опасности мчится, как прах, воздвигаемый вихрем.

Все, кто боится стихов, ненавидят за них и поэта.

«Сено, – кричат, – на рогах у него[23]23
  Сено... на рогах... – Бодливым быкам и коровам рога обвязывали сеном.


[Закрыть]!» – «Берегись! Он пощады

Даже и другу не даст; приневолит себя, чтоб смеяться!

Только б ему написать, а уж там всем мальчишкам, старухам,

Из пекарни ль, с пруда ли идут, всем уж будет известно!»

Пусть! Но примите, прошу, два слова в мое оправданье!

Первое: я не считаю себя в тех, которым бы дал я

40 Имя поэта: ведь стих заключить в известную меру —

Этого мало! Ты сам согласишься, что кто, нам подобно,

Пишет, как говорят, тот не может быть признан поэтом.

Этого имени честь прилична лишь гению, духу

Божеской силы, устам – великое миру гласящим.

Вот отчего и комедия многих вводила в сомненье,

И поэма ль она, или нет, подвергалось вопросу,

Ибо ни силы в ней духа, ни речи высокой: отлична

Только известною мерой стиха от речей разговорных.

«Так! но и в ней – не гремит ли отец, пламенеющий гневом,

50 Ежели сын, без ума от развратницы, брак отвергает

И от невесты с приданым бежит, и при светочах, пьяный,

Засветло бродит туда и сюда!»—Но разве Помпоний,

Если бы жив был отец, не те же бы слышал угрозы?

Следственно, гладких стихов для комедии мало, хотя бы,

Меру отняв, мог и всякий отец так грозиться на сцене.

Ежели меры и такта лишить все, что ныне пишу я,

Как и что прежде Луцилий писал, и слова переставить,

Первое сделать последним, последнее первым (не так, как

В этих известных стихах: «Когда железные грани[24]24
  «Когда железные грани...» – цитата из «Летописи» Энния (240– 169 до н. э.).


[Закрыть]

60 И затворы войны сокрушились жестоким раздором»):

В нас невозможно б найти и разбросанных членов поэта!

Но подождем разбирать, справедливо ль считать за поэму

То, что пишу я теперь. Вот вопрос: справедливо ль считаешь

Ты, что опасно писать в этом роде? Пусть Сульций и Каприй,

Оба охриплые, в жарком и сильном усердии оба,

Ходят с доносом в руках, негодяев к великому страху;

Но – кто честно живет, тот доносы и их презирает.

Если на Целия, Бирра, разбойников, сам и похож ты,

Все я не Каприй, не Сульций: чего же меня ты боишься?

70 В книжных лавках нет вовсе моих сочинений, не видно

И объявлений о них, прибитых к столбам; и над ними

Не потеет ни черни рука, ни рука Гермогена!

Я их читаю только друзьям; но и то с принужденьем,

Но и то не везде, не при всех. А многие любят

Громко читать, что напишут, на форуме, даже и в бане,

Ибо в затворенном месте звончей раздается их голос.

Суетным людям приятно оно; а прилично ли время,

Нужды им нет, безрассудным. – «Но ты, говорят мне, ты любишь

Всех оскорблять! От природы ты склонен к злоречью!» – Откуда

80 Это ты взял? Кто из живших со мной в том меня опорочит?

Если заочно злословит кто друга; или, злоречье

Слыша другого о нем, не промолвит ни слова в защиту;

Если для славы забавника выдумать рад небылицу

Или для смеха готов расславить приятеля тайну:

Римлянин! вот кто опасен, кто черен! Его берегися!

Часто мы видим – три ложа столовых; на каждом четыре

Гостя; один, без разбора, на всех насмешками брызжет,

Кроме того, чья вода; но лишь выпьет, лишь только откроет

Либер[25]25
  Либер – одно из имен Вакха.


[Закрыть] сокрытое в сердце, тогда и тому достается.

90 Этот, однакоже, кажется всем и любезным и кротким,

Но откровенным; а я, лишь за то, что сказал: «От Руфилла

Пахнет духами; Гаргоний же козлищем грязным воняет»,

Я за это слыву у тебя и коварным и едким!

Если о краже Петиллия Капитолина кто скажет

Вскользь при тебе, то, по-своему, как ты его защищаешь?

«Он был мне с детства товарищ; а после мы были друзьями;

Много ему я обязан за разные дружбы услуги;

Право, я рад, что он в Риме и цел-невредим; и, однакож...

Как он умел ускользнуть от суда, признаюсь, удивляюсь!»

100 Вот где злословия черного яд; вот где ржавчины едкость!

Этот порок никогда не войдет в мои сочиненья,

В сердце ж – тем боле. Поскольку могу обещать, – обещаю!

Если же вольно, что сказано мною, и ежели слишком

Смело, быть может, я пошутил, то вместе с прощеньем

Ты и дозволь: мой отец приучал меня с малолетства

Склонностей злых убегать, замечая примеры пороков.

Если советовал мне он умеренно жить, бережливо,

Быть довольным и тем, что он нажил, он говорил мне:

«Разве не видишь, как худо Альбия сыну; как Баю

110 Плохо живется? Великий пример, чтоб отцом нажитое

Детям беречь!» Отклоняя меня от любови постыдной,

Он мне твердил: «Ты не будь на Сцетана похож!» Отвращая

От преступных знакомств: «Хороша ли Требония слава? —

Мне намекал он. – Ты помнишь – застали его и поймали!

Но почему хорошо одного избегать, а другому

Следовать – мудрый тебе объяснит. Для меня же довольно,

Если смогу без пятна сохранить, по обычаю древних,

Жизнь и добрую славу твою, пока надзиратель

Нужен тебе. Но как скоро с летами в тебе поокрепнут

120 Члены и разум, то будешь ты плавать тогда и без пробки!»

Так он ребенка, меня, поучал; и если что делать

Он мне приказывал: «Вот образец, говорил, подражай же!»

С этим указывал мне на людей, отличившихся жизнью.

Если же что запрещал: «Не в сомненье ли ты, что бесчестно

И бесполезно оно? Ты вспомни такого-то славу!»

Как погребенье соседа пугает больного прожору,

Как страх смерти его принуждает беречься, так точно

Душу младую от зла удаляет бесславье другого.

Так был я сохранен от губительных людям пороков.

130 Меньшие есть и во мне; но, надеюсь, вы их мне простите!

Может быть, годы и собственный зрелый рассудок, быть может,

Друг откровенный меня и от тех недостатков излечат;

Ибо, ложусь ли в постель, иль гуляю под портиком, верьте,

Я размышляю всегда о себе. «Вот это бы лучше, —

Думаю я, – вот так поступая, я жил бы приятней,

Да и приятнее был бы друзьям. Вот такой-то нечестно

Так поступил; неужель, неразумный, я сделаю то же?»

Так иногда сам с собой рассуждаю я молча; когда же

Время свободное есть, я все это – тотчас на бумагу!

140 Вот один из моих недостатков, который, однако,

Если ты мне не простишь, то нагрянет толпа стихотворцев,

Вступятся все за меня; а нас-таки, право, немало!

Как иудеи, тебя мы затащим в нашу ватагу!

САТИРА ПЯТАЯ

После того как оставил я стены великого Рима

С ритором Гелиодором, ученейшим мужем из греков,

В бедной гостинице вскоре Ариция нас приютила;

Дальше был – Аппиев форум, весь корабельщиков полный,

Да и плутов корчмарей. Мы свой переезд разделили

На два; но кто не ленив и спешит, те и в день проезжают.

Мы не спешили; дорогой же Аппия ехать покойней.

Здесь, от несвежей и мутной воды повздорив с желудком,

Я поджидал с беспокойством, чтоб спутники кончили ужин.

10 Ночь между тем расстилала уж тень, появлялися звезды.

Слуги с гребцами, гребцы со слугами стали браниться:

«Эй! причаливай здесь!» – «У тебя человек уже триста!

Будет! Полно!» Но пока разочлись и мула привязали,

Час уже целый прошел. Комары мне тут и лягушки

Не дали спать. Да лодочник пьяный с каким-то проезжим

Взапуски петь принялись про своих отдаленных любезных.

Этот заснул, наконец; а тот, зацепив за высокий

Камень свою бечеву, пустил мула попастися,

Сам же на спину лег и спокойно всхрапнул растянувшись.

20 Начинало светать; мы лишь тут догадались, что лодка

С места нейдет. Тут, выскочив, кто-то как бешеный начал

Бить то мула, то хозяина ивовой палкой. Досталось

Их головам и бокам! Наконец, мы насилу-насилу

На берег вышли в четыре часа[26]26
  ...в четыре часа... – считая от восхода солнца, то есть в десятом часу утра.


[Закрыть]. Здесь лицо мы и руки

Чистой, Ферония[27]27
  Ферония – италийская богиня, храм которой был около Анксура.


[Закрыть], влагой твоею омыв и поевши,

Вновь протащились три мили и въехали в Анксур, который

Издали виден, красиво на белых утесах построен.

Здесь Мецената с Кокцеем мы поджидали приезда.

Оба отправлены были они с поручением важным;

30 Оба привыкли друзей примирять, соглашая их пользы.

Зрением слаб, здесь я черным коллирием очи помазал.

Прибыл меж тем Меценат; с ним Кокцей с Капитоном Фонтеем,

Мужем во всем совершенным; он был Антонию другом,

Как никто не бывал. Мы охотно оставили Фунды,

Где нас, как претор, встречал Ауфидий[28]28
  Ауфидий – служил в Риме простым скрибом (писцом), а затем был назначен префектом в городок Фунды.


[Закрыть] Косой. Насмеялись

Вдоволь мы все и претексте его с пурпурной прошивкой

И курильнице, пуще всего, сумасшедшего скриба!

После, усталые, в городе мы отдохнули Мамурров[29]29
  ...в городе... Мамурров... – то есть в Формиях, откуда был родом Мамурра, начальник саперов Юлия Цезаря.


[Закрыть];

Здесь нам Мурена[30]30
  Мурена – Лициний Мурена, шурин Мецената.


[Закрыть] свой дом предложил, Капитон – угощенье.

40 Самый приятнейший день был за этим для нас в Синуэссе,

Ибо тут съехались с нами Вергилий, и Плотий, и Варий,

Чистые души, которым подобных земля не носила

И к которым сильнее меня никто не привязан!

Что за объятия были у нас и что за восторги!

Нет! Покуда я в здравом уме, ничего не сравняю я с другом!

Близ Кампанийского моста потом приютила нас вилла,

Поставщики же нам соль и дрова прислали, как должно.

В Капуе наши мулы сложили поранее ношу:

Стал забавляться игрой Меценат, а я и Вергилий

50 Сну предались, потому что в бросанье мяча упражняться

Вредно и слабому зрению, вредно и слабым желудкам.

А миновавши таверны Кавдия, несколько выше

Мы поднялись, и нас принял Кокцей в прекраснейшей вилле.

Муза! поведай нам кратко теперь, как в битву вступили

Мессий Цицирр[31]31
  Цицирр (петух) – один из персонажей италийской комедии ателланы, заимствованной римлянами у осков. Сармент – предположительно – слуга Мецената.


[Закрыть] и Сармент; открой и о роде обоих!

Мессий свой род знаменитый от осков ведет; а Сармента

Госпожа – и доныне жива; вот они подвизались!

Начал Сармент: «Ты похож, мне сдается, на дикую лошадь».

Мы засмеялись. А Мессий в ответ: «Соглашаюсь!» И тут же

60 Он головою встряхнул. Тот вскричал: «О, если бы рог твой

Вырезан не был, чего б ты не сделал, когда и увечный

Так ты грозишь!» И подлинно, лоб у него волосатый

С левой лица стороны ужасный рубец безобразит.

Тут, наконец, подтрунив над его кампанийской болезнью[32]32
  Кампанийская болезнь – наросты на коже. Здесь – петушиный гребень, украшавший Цицирра.


[Закрыть],

Начал просить он его проплясать перед нами Циклопа[33]33
  Циклоп – танец, изображавший циклопа Полифема, влюбленного в нимфу Галатею.


[Закрыть],

Говоря, что не нужно ему ни котурнов, ни маски.

Много на это Цицирр; и спросил, наконец, посвятил ли

Ларам он цепи свои[34]34
  ...посвятил ли ларам он цепи свои... – то есть перестал ли быть рабом.


[Закрыть], потому что хотя он и служит

Скрибом, но право над ним госпожи не уменьшилось этим!

70 Дальше, зачем он сбежал, когда он так мал и тщедушен,

Что довольно и фунта муки для его пропитанья!

Так мы продлили свой ужин и весело кончили вечер.

Прямо оттуда поехали мы в Беневент, где хозяин,

Жаря нам чахлых дроздов, чуть и сам не сгорел от усердья,

Ибо, разлившись по кухне, огонь касался уж крыши.

Все мы, голодные гости и слуги все наши, в испуге

Бросились блюда снимать и тушить принялися. – Отсюда

Видны уж горы Апулии, мне столь знакомые горы!

Сушит горячий их ветер. Никак бы на них мы не влезли,

80 Если бы отдых не взяли на ближней к Тривику вилле;

Но и то не без слез от дыма камина, в котором

Сучья сырые с зелеными листьями вместе горели.

Здесь я обманщицу-девочку прождал, глупец, до полночи;

И, наконец, как лежал на спине, в таком положенье

Я неприметно заснул и во сне насладился любовью.

Двадцать четыре потом мы проехали мили – в повозке,

Чтобы прибыть в городок, которого даже и имя

В стих не вместишь; но узнают его по приметам:

Здесь продается простая вода, но хлеб превосходный,

90 Так что заботливый путник в запас нагружает им плечи;

Хлеб ведь в Канусии смешан с песком, а источника урна

Там небогата водой. Городок же этот основан

Был Диомедом самим. – Здесь мы с Варием грустно расстались.

Вот мы приехали в Рубы, устав от пути чрезвычайно, —

Длинной дорога была и испорчена сильно дождями.

День был наутро получше; но в Барий, рыбой обильный,

Хуже дорога пошла. За ним нас потешила вдоволь

Гнатия (город сей был раздраженными нимфами создан).

Здесь нас хотели уверить, что будто на праге священном

100 Ладан без пламени тает у них! Одному лишь Апелле

Иудею поверить тому, а не мне: я учился

Верить, что боги беспечно живут, и если природа

Чудное что производит, – не с неба они посылают!

Так в Брундисий окончился путь, и конец описанью.

САТИРА ШЕСТАЯ

Нет? Меценат, хоть никто из лидийцев[35]35
  ...никто из лидийцев... – Меценат вел свой род от этрусков, считавших себя выходцами из Лидии (Малая Азия).


[Закрыть] не равен с тобою

Знатностью рода – из всех, на пределах Этрурии живших, —

Ибо предки твои, по отцу и по матери, были

Многие в древнее время вожди легионов великих,

Нет! ты орлиный свой нос задирать перед теми не любишь,

Кто неизвестен, как я, сын раба, получившего волю!

Ты говоришь, что нет нужды тебе, от кого кто родился,

Лишь бы был сам благороден; что многие даже и прежде

Туллия[36]36
  Сервий Туллий – предпоследний римский царь.


[Закрыть], так же, как он, происшедши из низкого рода,

10 Жили, храня добродетель, и были без знатности чтимы;

Знаешь и то, что Левин, потомок Валерия, коим

Гордый Тарквиний был свергнут с царского трона и изгнан,

Римским народом всегда не более асса ценился,

Римским народом, которого суд и правдивость ты знаешь,

Этим безумным народом, который всегда недостойным

Почести рад расточать, без различия рабствуя славе,

Титлам и образам предков всегда без разбора дивится.

Что тут нам делать, далеким от низких его предрассудков!

Пусть же Левину бы он, а не Децию, новому родом,

20 Важные должности начал вверять; пусть я, как рожденный

Несвободным отцом, через цензора Аппия[37]37
  Цензор Аппий. – Имеется в виду цензор 50 г. до н. э., Аппий Клавдий Пульхр, исключивший из сената многих вольноотпущенников.


[Закрыть] был бы

Выгнан: и мне поделом, – чужую я кожу напялил!

Но ведь слава стремит за блестящей своей колесницей

Низкого рода людей, как и знатных. Что прибыли, Тиллий[38]38
  Тиллий – брат Луция Тиллия Кимвра, одного из убийц Юлия Цезаря; был удален Юлием Цезарем из сената, но после его смерти был восстановлен в звании военного трибуна и снова вошел в сенат.


[Закрыть],

Что, сняв пурпур, опять ты надел и стал снова трибуном?

Только что нажил завистников ты, а ты их и не знал бы,

Если б остался простым гражданином, затем, что как скоро

Ноги обует у нас кто в сапожки, грудь в пурпур оденет,

Тотчас вопросы: «Кто он? от какого отца он родился?»

30 Точно как Барр, тот, который престранной болезнию болен,

Именно страстью красавцем прослыть, – куда ни пошел бы,

Как-то всегда он девицам умеет внушить любопытство

Все рассмотреть в нем: и стан, и стройную ногу, и зубы,

Даже и волосы; так между нами и тот, кто спасенье

Гражданам, Риму, империи, целой Италии, храмам

Наших богов обещал[39]39
  Храмам наших богов обещал. – Имеется в виду присяга сенаторов.


[Закрыть], – возбуждает заботу проведать,

Кто был отец у него и кто мать, не из низкого ль рода? ..

– Как же ты смеешь, сын Сира, раба, Дионисия, Дамы[40]40
  Сир, Дионисий, Дама – обычные имена рабов.


[Закрыть],

Граждан с Тарпейской скалы низвергать или Кадму[41]41
  Кадм – имя палача.


[Закрыть] для казни

40 Их предавать? – «Но ведь Новий, товарищ мой, степенью целой

Ниже меня!» – Ну что он?—«Что был мой отец, он такой же!»

– Что же, иль думаешь ты, что сам ты Мессала иль Павел?

Этот ведь Новий зато, как ему попадутся навстречу

В форуме двести телег да хоть три погребенья, так крикнет,

Что и голос трубы заглушит: вот он и в почете.

Но обращусь на себя я! За что на меня нападают?

Нынче за то, что, быв сыном раба, получившего вольность,

Близок к тебе, Меценат; а прежде – за то, что трибуном

Был войсковым я и римский имел легион под началом.

50 В этом есть разница! Можно завидовать праву начальства,

Но не дружбе твоей, избирающих только достойных.

Я не скажу, чтоб случайному счастью я тем был обязан,

Нет! не случайность меня указала тебе, а Вергилий,

Муж превосходный, и Варий тебе обо мне рассказали.

В первый раз, как вошел я к тебе, я сказал два-три слова:

Робость безмолвная мне говорить пред тобою мешала.

Я не пустился в рассказ о себе, что высокого рода,

Что поля объезжаю свои на коне сатурейском[42]42
  ...на коне сатурейском – Сатурия, область близ Тарента.


[Закрыть];

Просто сказал я, кто я. Ты ответил мне тоже два слова,

60 Я и ушел. Ты меня через девять уж месяцев вспомнил;

Снова призвал и дружбой своей удостоил. Горжуся

Дружбою мужа, который достойных людей отличает

И не смотрит на род, а на жизнь и на чистое сердце.

Впрочем, природа дала мне с прямою душою иные

Тоже, как всем, недостатки; правда, немного, подобно

Пятнам на теле прекрасном. Но если ушел от упрека

В скупости, в подлости или же в низком, постыдном разврате,

Если я чист и невинен душой и друзьям драгоценен

(Можно за правду себя похвалить), я отцу тем обязан.

70 Беден он был и владел не обширным, но прибыльным полем,

К Флавию в школу, однако, меня не хотел посылать он,

В школу, куда сыновья благородные центурионов[43]43
  ...сыновья благородные центурионов... – ирония, так как центурионы (сотники) – низшая командная должность в римском войске.


[Закрыть],

К левой подвесив руке пеналы и счетные доски,

Шли обучаться проценты по идам[44]44
  Иды – день в середине месяца, в который производились всякого рода платежи.


[Закрыть] считать и просрочку;

Но решился он мальчика в Рим отвезти, чтобы там он

Тем же учился наукам, которым у римлян и всадник

И сенатор своих обучают детей. Посмотревши

Платье мое и рабов провожатых, иной бы подумал,

Что расход на меня мне в наследство оставили предки.

80 Нет, сам отец мой всегда был при мне неподкупнейшим стражем;

Сам, при учителях, тут же сидел. – Что скажу я? Во мне он

Спас непорочность души, красоту добродетелей наших,

Спас от поступков меня и спас от мыслей бесчестных.

Он не боялся упрека, что некогда буду я то же,

Что он и сам был: публичный глашатай иль сборщик; что буду

Малую плату за труд получать. Я и тут не роптал бы.

Ныне ж за это ему воздаю похвалу я тем боле,

И тем боле ему благодарностью вечной обязан.

Нет! Покуда я смысл сохраню, сожалеть я не буду,

90 Что такого имел я отца, не скажу, как другие,

Что не я виноват, что от предков рожден несвободных.

Нет! ни в мыслях моих, ни в словах я не сходствую с ними!

Если б природа нам прежние годы, прожитые нами,

Вновь возвращала и новых родителей мы избирали,

Всякий бы выбрал других, честолюбия гордого в меру,

Я же никак не хотел бы родителей, коих отличье —

Ликторов связки и кресла курульные[45]45
  Ликторов связки и кресла курульные – знаки достоинства высших должностных лиц.


[Закрыть]. Может быть, черни

Я б показался безумцем; но ты бы признал мой рассудок

В том, что не взял на себя я заемного бремени тягость.

100 Ибо тогда бы мне должно свое умножать состоянье,

В многих искать и звать того и другого в деревню,

Множество слуг и коней содержать и иметь колесницу.

Нынче могу я в Тарент на кургузом муле отправляться,

У которого спину натер чемодан мой, а всадник

Вытер бока. И никто мне не скажет за это упрека

В скупости так, как тебя упрекают все, Тиллий, когда ты

Едешь, как претор, Тибурской дорогой и пятеро следом

Юных рабов, кто с лоханью, кто с коробом вин. Оттого мне,

Право, спокойнее жить, чем тебе, знаменитый сенатор!

110 Да спокойней и многих других. Я, куда пожелаю,

Отправляюсь один, сам справляюсь о ценности хлеба,

Сам о цене овощей, плутовским пробираюсь я цирком[46]46
  ...плутовским пробираюсь я цирком... – Около Большого цирка в Риме собирались гадатели, площадные лекаря и т. п. Тут же по вечерам сбывались и краденые вещи.


[Закрыть];

Под вечер часто на форум – гадателей слушать; оттуда

Я домой к пирогу, к овощам. Нероскошный мой ужин

Трое рабов подают. На мраморе белом два кубка

Вместе с киафом[47]47
  Киаф – небольшой ковш, которым наливали вино из чаши (кратера) в кубки.


[Закрыть] стоят, простая солонка, и чаша,

И рукомойник – посуда простой, кампанийской работы.

Спать я иду, не заботясь о том, что мне надобно завтра

Рано вставать и – на площадь, где Марсий[48]48
  Марсий – сатир, побежденный в музыкальном состязании Аполлоном, который приказал содрать с него кожу. Статуя Марсия стояла на римском форуме около ораторской трибуны, где помещалась и меняльная лавка ростовщика Новия.


[Закрыть] кривляется бедный

120 В знак, что он младшего Новия даже и видеть не может.

Сплю до четвертого часа; потом, погулявши, читаю

Иль пишу втихомолку я то, что меня занимает;

После я маслом натрусь, не таким, как запачканный Натта,

Краденным им из ночных фонарей. Тут, ежели солнце

Жаром меня утомит и напомнит о бане прохладной,

Я от жара укроюсь туда. Насыщаюсь не жадно:

Ем, чтоб быть сыту и легким весь день сохранить мой желудок.

Дома потом отдохну. Жизнь подобную только проводят

Люди, свободные вовсе от уз честолюбия тяжких.

130 Я утешаюся тем, что приятней живу, чем когда бы

Квестором[49]49
  Квестор – высший финансовый чиновник в Риме.


[Закрыть] был мой отец, или дедушка, или же дядя.

САТИРА СЕДЬМАЯ

[50]50
  В этой сатире изобраягена «тяжба», или перебранка, между Публием Рупилием, по прозвищу Царь (Рекс), родом из Пренесты, подвергнутым в 43 г. до н. э. проскрипции Октавианом и бежавшим к Бруту, и Персием – сыном азиатского грека и римлянки, торговцем из малоазиатского города Клазомен.


[Закрыть]

Всякий цирюльник и всякий подслепый, я думаю, знает,

Как полуримлянин Персий, с проскриптом Рупилием в ссоре

(Прозванным Царь), отплатил за его ядовитость и гнусность.

Персий богач был, имел он большие дела в Клазоменах;

С этим Рупильем-Царем имел он тяжелую тяжбу.

Жесткий он был человек, ненавистник; в том и Царя он

Мог превзойти. И надменен и горд, оскорбительной речью

Он на белых конях[51]51
  ...на белых конях... – Белые кони считались самыми резвыми.


[Закрыть] обгонял и Сизенну и Барра.

Я возвращаюсь к Рупилию снова. Никак невозможно

10 Было их согласить, затем что сутяги имеют

То же право стоять за себя, как и храбрые в битве!

Как между Гектором, сыном Приама, и храбрым Ахиллом

Гнев был настолько велик, что лишь смерть развела ратоборцев;

Ну, а причиной одно: в них высокое мужество было!

Если ж вражда между слабых идет иль война меж неравных,

Так, как случилось между Диомедом и Главком-ликийцем,

То трусливый назад – и подарки еще предлагает!

Персий с Рупилием в битву вступили пред претором Брутом:

Азией правил богатою он. Сам Биф и сам Бакхий[52]52
  Биф, Бакхий – гладиаторы, которые, победив своих противников, стали сражаться друг с другом и оба пали в этом бою.


[Закрыть]

20 Менее были б равны, чем они, на побоище этом.

Оба выходят на суд, друг на друга горящие гневом;

Оба великое зрелище взорам собранья готовят.

Персий свой иск изложил и был всеми согласно осмеян.

Претора Брута сперва расхвалил он, потом и когорты;

Солнцем всей Азии Брута назвав, он к звездам благотворным

Свиту его приобщил; одного лишь Рупилия назвал

Псом – созвездием злым, ненавистным для всех земледельцев.

Персий стремился, как зимний поток нерубленым лесом.

Начал пренестец потом; отплатил он ему, и с избытком.

30 Так виноградарь, когда закукует прохожий кукушкой[53]53
  ...закукует прохожий кукушкой... – Плиний в «Естественной истории» (кн. 18, § 249) говорит: «В этот промежуток времени (после 21 марта), в первые же дни хозяин должен наверстать все, что он должен был и не успел закончить до равноденствия. Пусть он знает, что отсюда возник обычай дразнить виноградарей, обрезающих лозы, подражая голосу птицы, которая зовется кукушкой».


[Закрыть],

Бранью его провожает, пока он из глаз не исчезнет.

Вот грек Персий, Италии уксусом[54]54
  ...Италии уксусом... – то есть едким остроумием италийца Рупилия.


[Закрыть] вдоволь налившись,

Вдруг закричал: «Умоляю богами, о Брут благородный!

Ты, который с царями справляться привык![55]55
  ...с царями справляться привык! – Намек на убийство Марком Юнием Брутом Юлия Цезаря, а также на изгнание Луцием Юнием Брутом царя Тарквиния Гордого (VI в. до н. э.).


[Закрыть] Для чего ты

Этого терпишь? Оно бы твое настоящее дело!»