Текст книги "Араш - Мастер Храма Бога Хаоса (СИ)"

Автор книги: Наталья Тудаль

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 13 страниц)

Глава 35

Полет на север был пыткой. Ветер, рожденный гневом Ледяного Клыка, не стихал, а превратился в сплошную ледяную стену. Он выл, рвал одежду, слепил глаза колючей снежной крупой. Моргус боролся молча, его могучие крылья напрягались до хруста, каждое движение давалось с огромным трудом. Я вцепилась в его перья, стараясь быть как можно легче, и сосредоточилась на камне в моей ладони – единственном проводнике в этом хаосе. Его теплое, живое биение было спасательным канатом. Когда пульс ослабевал, я мысленно кричала: «Правее!» или «Снижайся!». Он послушно менял курс, и камень отвечал уверенной пульсацией.

Мы летели несколько часов, пока буря не сменилась густым, молочным туманом. Видимость упала до нуля. Белая мгла поглотила мир. И затем наступила тишина. Абсолютная. Ветер стих так внезапно, словно его выключили. Мы приземлились в глубокий, рыхлый снег, который поглотил любой звук нашего приземления.

Мы стояли в эпицентре безмолвия. Туман был настолько густ, что я не видела Моргуса, стоящего в двух шагах. Мир сжался до размеров слепого, белого кокона.

Странно...– мысль Моргуса донеслась до меня слабо, искаженно, будто из-под толстого слоя ваты.Не слышно земли... не слышно тебя...

Я разжала ладонь. Камень Рорка был холодным и темным. Мы нашли Долину Безмолвного Ветра.

Первые дни были адом. Тишина давила физически, закладывая уши, вызывая головокружение. Мы с трудом нашли небольшой скальный навес, защищавший от вечной влажной мглы. Обустройство лагеря заняло целый день и потребовало невероятных усилий. Каждое движение, каждый звук – хруст снега под ногой, стук камня о камень – поглощался этой ненасытной пустотой, что сводило с ума. Я пыталась развести хоть какой-то огонь, но сырые ветки лишь тлели, издавая едкий дым и не давая ни тепла, ни света. В итоге мы просто завалили вход в наше укрытие снежным блоком, создав подобие берлоги.

Хуже всего было общение. Наша телепатическая связь, всегда бывшая такой ясной, здесь едва работала. Мысленные образы Моргуса доходили до меня обрывками, расплывчатыми и тихими, как крик сквозь бурю. Мои ответы, должно быть, были для него такими же. Мы сидели, прижавшись друг к другу ради тепла – я к его оперению, он ко мне, – и чувствовали жуткое, гнетущее одиночество, несмотря на близость. Он не мог утешить меня, а я – его. Мы были вместе, но разъединены этой проклятой тишиной.

Пропитание стало отдельным испытанием. На второй день Моргус, преодолевая явный дискомфорт, ушел в туман на охоту. Его отсутствие длилось несколько мучительных часов, и я уже начала бояться, что он не найдет дороги назад в этой слепой зоне. Но он вернулся, принеся в клюве двух странных существ, похожих на помесь куропатки и ящерицы – «ледяных ползунов», с перепончатыми лапами и белой, чешуйчатой шкурой. Позже он откопал из-под снега несколько корешков, которые Верда назвала бы «снежная свекла» – жесткие, безвкусные, но съедобные. Еда была скудной, холодной и безрадостной, но она поддерживала в нас жизнь.

На третий день психологическое давление достигло пика. Тишина стала активной, агрессивной. Она проникала внутрь и вытаскивала наружу всех моих внутренних демонов. Голод в пустыне. Даже теплое воспоминание о матери искажалось, превращаясь в ядовитый вопрос: «А ты кто? Просто сосуд для ее наследия?»

Я пыталась медитировать, слушать мир, как учили Верда и Рорк. Но здесь нечего было слушать. Только густой, безжизненный туман и мои собственные страхи, отчаянно шепчущие в этой идеальной акустической ловушке.

На четвертый день я не выдержала. Я вскочила и бросилась в туман, куда-то бежать, лишь бы заглушить этот внутренний гул. Я бежала, пока не споткнулась о скрытый под снегом камень и не растянулась в сугробе. Лежала, тяжело дыша, и смотрела в белесое безразличие неба. Отчаяние, холодное и липкое, сжимало горло.

И тогда я почувствовала это.

Сначала – едва уловимое изменение давления в ушах. Словно кто-то на другом конце стеклянной стены пытался до меня докричаться. Это был не звук. Это было... эхо. Эхо чего-то давно утраченного.

Я замерла, перестав дышать, сосредоточив все свое существо на этом ощущении. Я не пыталась услышать это ушами. Я пыталась почувствовать кожей, костями, самой душой.

И в моем сознании возник образ. Смутный, размытый. Не песня, а картина, нарисованная светом. Дерево. Огромное, древнее, с серебристой корой и листьями, отливающими фиолетовым и черным. Цветок. Тот самый, что был на моем боку. Цветок Безмолвного Взгляда.

Мать, – подумала я, и это слово прозвучало в моем разуме с такой ясностью, какой не было все эти дни.

Это было не воспоминание. Это было наследие. Отпечаток, оставленный ее силой, ее «песнью» на этом месте. Лианна была здесь. Она приходила сюда, в эту долину, возможно, ища ту же тишину, ту же защиту. И ее сила, основанная на душе и судьбе, не была поглощена пустотой. Она осталась. Вросла в саму ткань этого места.

Я поднялась с колен, больше не чувствуя холода и отчаяния. Я закрыла глаза и снова обратилась внутрь себя. Но на этот раз я искала не голос мира вокруг, а тот самый, новый голос внутри – голос своей крови.

Я не просила мир говорить со мной. Я начала говорить с миром сама. Я послала в окружающую пустоту не просьбу, а утверждение. Свой собственный сигнал. Тихий, но невероятно устойчивый. Как свет далекой звезды в кромешной тьме.

Я говорила с тишиной на ее языке. Я не пыталась ее заполнить. Я стала ее частью. Я приняла ее, и в этом принятии обрела над ней власть.

Туман вокруг не рассеялся. Но он перестал быть враждебным. Он стал просто фоном. А я – фигурой на этом фоне. Моя метка на боку затеплилась мягким, серебристым светом, не прогоняя мрак, а существуя в гармонии с ним.

Араш?– мысль Моргуса прозвучала громче и четче. Стеклянная стена дала трещину.

Я открыла глаза и улыбнулась. Впервые за долгие дни.

– Я здесь, – сказала я вслух, и мой голос не был поглощен пустотой. Он прозвучал тихо, но уверенно, обозначая мое присутствие. Мое право быть здесь.

Я вернулась к нашему лагерю. Моргус встретил меня настороженным, но облегченным взглядом.

Ты... изменилась. Пахнешь спокойствием. Как глубокое озеро.

– Я поняла, – сказала я, садясь рядом с ним. – Тишина – это не враг. Это инструмент. Чтобы говорить с ним, не нужно кричать. Нужно просто... быть. И быть собой.

Я посмотрела в белую мглу. Теперь я знала, что ищу. Не просто укрытие. Я искала следы. Следы моей матери. Эта долина была библиотекой, написанной резонансом души. И у меня, наконец, появился ключ.

Глава 36

Следующие несколько дней в Долине Безмолвного Ветра прошли в новом ритме. Давящая тишина больше не была моим тюремщиком; она стала моим собеседником. Я научилась не прорываться сквозь нее, а вплетать в ее полотно тончайшие нити своего сознания. Это было похоже на вышивание шелком по бархату – каждое движение должно было быть точным, выверенным, почти невесомым.

Я сидела на краю нашего скального укрытия, глядя в белую пелену, и «расспрашивала» ее. Я не требовала ответа. Я предлагала ей образы, как когда-то предлагала их репе или мандрагоре. Образ серебристого дерева. Образ женщины с нежным, но печальным лицом, которая могла петь цветам.

И долина начала отвечать. Не словами, а едва уловимыми сдвигами в реальности. В одном месте туман на несколько мгновений сгущался, принимая смутную форму, напоминающую тот самый ствол. В другом – воздух начинал слабо вибрировать, и в нем проступал отзвук давно умолкшей мелодии, от которой слезились глаза и сжималось сердце.

Моргус, чувствуя мю прогресс, стал моими глазами и ногами в этом слепом мире. Наша связь все еще была приглушенной, но теперь мы выработали новый способ общения – короткие, яркие мысленные вспышки, как сигнальные огни. Вспышка-образ ледяного ползуна означала, что он уходит на охоту. Вспышка тепла и уюта – что он возвращается. Это было примитивно, но эффективно.

Он приносил не только ледяных ползунов и снежную свеклу. Однажды он вернулся с веткой в клюве. Не простой. Ее кора была того самого серебристого цвета, а излом пахнал медом и сталью одновременно. Это была часть того самого дерева из моих видений.

«Где?» – послала я ему один-единственный образный вопрос, вложив в него всю свою надежду.

Он понимающе кивнул своей грифоньей головой и повел меня. Мы шли сквозь молочную пелену, и я шла на ощупь, положив руку ему на спину, полностью доверяя его зрению и инстинктам. Мы двигались недолго, может быть, час, и вышли на край неглубокого оврага.

И тут туман… отступил. Нет, он не исчез полностью, но стал разреженным, позволив увидеть то, что скрывал веками.

Посреди оврага стояло Дерево. Оно было мертво. Его огромный ствол, когда-то могучий, был расколот и почернел, словно его опалило изнутри. Серебристая кора облупилась, обнажив черную, безжизненную древесину. Ветви, лишенные листьев, безвольно свешивались вниз, как сломанные кости. Но даже в смерти оно было величественным. И вокруг него, в радиусе десятка шагов, земля была чистой от снега и тумана. Здесь царила своя, особая тишина – тишина святилища.

Я подошла ближе, сердце колотилось от благоговейного трепета. Я чувствовала здесь ее. Силу Лианны. Она была не просто отпечатком, как в других местах долины. Она была сконцентрирована здесь, в этом дереве, будто оно было последним пристанищем ее духа.

Я протянула руку, чтобы прикоснуться к обугленному стволу, но остановилась в сантиметре от него. Я боялась спугнуть это хрупкое эхо.

«Мать… – подумала я. – Что случилось с тобой здесь?»

И тогда, в ответ, не в ушах, а прямо в душе, прозвучал не голос, а… вздох. Вздох облегчения, будто кто-то ждал этого вопроса очень, очень долго.

Перед моим мысленным взором пронеслись образы, быстрые и яркие, как вспышки молнии.

…Лианна, молодая, испуганная, прижимает к груди сверток – меня. Она бежит через туман, ее серебристые узоры горят тревожным светом…

…она стоит перед Деревом, живым и сияющим, и кладет на его корни амулет-личину. Дерево принимает его, и его листья вспыхивают, создавая купол энергии, невидимый щит…

…годы одиночества. Она сидит под сенью Дерева, что-то пишет на странном, мерцающем пергаменте, ее песнь питает Дерево, а оно, в свою очередь, защищает ее…

…и затем – боль. Резкая, выворачивающая наизнанку. Крик, который не слышен в тишине. Ее связь с Мэриэлем, источник ее силы, рвется. Это убивает не только ее, но и Дерево. Его листья чернеют и осыпаются за одну ночь. Ее сила, пытаясь спасти его, выжигает его изнутри…

Обрывается. Тишина.

Я стояла, опершись о холодный камень, и плакала. По ней. По этому одинокому стражу, принявшему на себя удар ее гибели. Она не просто пряталась здесь. Она пыталась создать убежище, маяк. Но ее собственная смерть уничтожила его.

Я вытерла слезы и на этот раз твердо прикоснулась ладонью к шершавой, мертвой древесине.

«Я здесь, – послала я в нее все свое тепло, всю свою любовь, всю свою скорбь. – Ты не одна. Твоя песнь не умолкла».

И тогда произошло чудо. Из трещины в обугленном стволе, прямо под моей ладонью, проклюнулся тонкий, хрупкий росток. Он был не зеленым, а серебристым, и на его единственном листочке проступали знакомые фиолетово-черные прожилки.

Он был жив.

Дерево не воскресло. Но оно дало жизнь новому побегу. Прямо здесь, в сердце пустоты, вопреки смерти и забвению.

Я осторожно обхватила росток ладонями, чувствуя его слабый, но упрямый пульс. Это был не просто росток. Это была надежда. Наследие, которое отказалось умирать.

Теперь я знала. Моя мать оставила мне не только амулет и браслет. Она оставила мне зачаток новой силы, новый корень, из которого могло вырасти что-то великое. Но для этого ему нужна была почва. Не физическая, а духовная.

Мне нужно было найти способ оживить не только этот росток, но и саму память о Мэриэле. И для этого мало было просто слушать. Нужно было научиться исцелять. И первым, что предстояло исцелить, была моя собственная разорванная связь с миром, который я должна была назвать домом

Глава 37

Я просидела у подножия мертвого Дерева до тех пор, пока холод не начал проедать до костей, а серебристый росток под моими ладонями не перестал вибрировать, уходя в сон, подобный анабиозу. Я не хотела его оставлять, но оставаться здесь на ночь значило рисковать замерзнуть насмерть. С болью в сердце я вернулась в наш лагерь, но мысли мои остались там, в овраге, с этим хрупким символом надежды.

На следующее «утро» – в вечных сумерках долины это понятие было условным – я вернулась к Дереву с решимостью в душе. Я принесла с собой острый камень и пустую склянку из своего ранца. Осторожно, боясь повредить нежную поросль, я начала соскабливать с обугленного ствола крошечные чешуйки коры и черную сажу, смешанную с чем-то, что напоминало окаменевшую смолу. Это был пепел моей матери. Пепел ее силы, ее последнего пристанища. Я собрала его в склянку, чувствуя странное, горькое утешение. Это была не просто пыль. Это была память, обращенная в вещество.

Затем я обратилась к ростку. Я не пыталась «ускорить» его рост или «накормить» его своей силой. Вместо этого я сделала то, что казалось единственно верным. Я начала рассказывать ему истории. Мысленно, вкладывая в каждый образ всю свою любовь и тоску.

Я рассказала ему о пылающих песках Генэ, о том, как пахнет воздух перед рассветом, когда ночной холод борется с грядущим пеклом. Я показала ему Верду, суровую и мудрую, с руками, пахнущими травами и тайнами. Я пропела ему отрывки из боевых гимнов моих клинков – не ярость, а саму их верность, их готовность быть моим продолжением. Я поделилась с ним теплом Моргуса, его преданностью, которая была прочнее любой стальной связи.

Я делилась с ним не магией Хаоса, не силой Легатов. Я делилась с нимжизнью. Той жизнью, которую я знала, которую любила, которую хотела защитить.

И росток отвечал. Его единственный листок чуть распрямлялся, серебристый стебелек тянулся к моим ладоням. Он не рос на глазах, но я чувствовала, как его крошечное сознание, его «песнь» становится чуть громче, чуть увереннее. Он впитывал мои воспоминания, как воду, и пускал в них корни.

Внезапно Моргус, дремавший неподалеку, насторожился. Его тело напряглось, и в наше ментальное пространство, уже ставшее чуть четче, ворвалась резкая, предупреждающая вспышка – образ чего-то острого, холодного и чужого.

Я мгновенно оборвала связь с ростком и вжалась в основание мертвого ствола, затаив дыхание. Моргус бесшумно растворился в тумане, став невидимым стражем.

Из молочной пелены, прямо на противоположном краю оврага, вышли двое. Это не были иномирцы. И не легаты. Один из них был высоким, костистым мужчиной с головой горного козла – типичный Перевертыш. Его рога были испещрены зарубками, а в руках он сжимал тяжелую секиру. Второй... был человеком. Одетым в добротную, утепленную одежду нордхеймского торговца, но с лицом, скрытым глубоким капюшоном. От него исходила странная, приглушенная пустота, не такая всепоглощающая, как у иномирцев, но столь же чуждая.

– Видишь? – просипел Перевертыш, указывая на меня своим искривленным рогом. Его голос был хриплым, гортанным. – Говорил же, старик. Здесь кто-то есть. И пахнет он... странно. Не местный.

Человек в капюшоне медленно кивнул. Его движения были плавными, почти экономными.

– Наблюдательна, Гарк, – произнес он, и его голос был ровным, без эмоций, как у человека, зачитывающего отчет. – И не одна. Чувствую еще одно присутствие. Крупное. Звериное.

Он сделал шаг вперед, и его капюшон слегка съехал, открывая часть лица. И я увидела его глаза. Они были нормальными, человеческими, но взгляд... взгляд был старым, усталым и невероятно пронзительным. Таким взглядом смотрят на насекомое, которого собираются пришпилить булавкой к пробковой доске.

– Девушка, – обратился он ко мне. – Выходи. Мы не причиним тебе вреда. Нам нужна информация.

Ложь. Я чувствовала ее кожей. От него исходило то же холодное любопытство, что и от Амона, но приправленное чем-то еще более неприятным – безразличием коллекционера.

Я не двигалась, оценивая расстояние. До них – метров двадцать. Слишком далеко для броска, слишком близко, чтобы успеть скрыться, если они решат атаковать.

– Мы знаем, что ты не из этих мест, – продолжал незнакомец. Его голос был тихим, но он прекрасно резонировал в тишине долины, будто он знал ее секрет. – Твоя энергетическая сигнатура... уникальна. Смесь местного Хаоса и чего-то... иного. Более изящного. Мой наниматель щедро платит за такие диковинки.

Охотник, – пронеслось у меня в голове. Не наемник, а именно охотник за артефактами. Или за людьми-артефактами. И он работал не в одиночку. У него был «наниматель». Сердце упало. Если такие, как он, уже вышли на мой след, значит, слухи поползли.

– Иди к черту, – тихо, но отчетливо сказала я. Мой голос прозвучал в тишине громче, чем я ожидала.

Перевертыш Гарк злобно рассмеялся.

– О, бойкая! Давай, старик, прижмем ее, я с ней быстро поговорю!

Он сделал шаг, но человек в капюшоне резким жестом остановил его.

– Не надо. Она не одна.

В тот же миг из тумана за спиной охотников выросла огромная тень. Моргус. Он не нападал. Он просто стоял, его крылья были расправлены, а низкий, угрожающий рык, который долина не смогла поглотить полностью, заставил воздух вибрировать. Это был рык хищника, охраняющего свою территорию.

Гарк резко обернулся и отшатнулся, вскинув секиру. Его козлиные глаза расширились от страха.

Человек в капюшоне лишь медленно повернул голову, оценивая Моргуса тем же бесстрастным взглядом.

– Грифон. Взрослеющий. Интересно. – Он снова посмотрел на меня. – Ты становишься все более ценных экземпляром, девочка. Но сегодня не наш день. У тебя слишком грозный страж.

Он кивнул своему наемнику.

– Отступаем, Гарк. Мы получили достаточно данных.

Они начали медленно отходить, не поворачиваясь к нам спиной. Охотник не сводил с меня глаз.

– Мы еще встретимся, – сказал он, и это прозвучало не как угроза, а как констатация неизбежного факта. – Мир стал тесен для таких, как ты. И для таких, как я.

Они растворились в тумане так же внезапно, как и появились.

Я вышла из укрытия, дрожа от выброса адреналина и ярости. Моргус подошел ко мне, прижимаясь могучим плечом к моей руке.

Они ушли. Но вернутся. С большими силами.

– Я знаю, – прошептала я, глядя в пустоту, где они исчезли. – Они все хотят меня заполучить. Храм, иномирцы, а теперь и эти... коллекционеры.

Я посмотрела на склянку с пеплом Дерева в своей руке, а затем на хрупкий росток. Опасность сгущалась со всех сторон. Мое уединение закончилось. Я больше не могла просто прятаться и учиться. Пришло время действовать. Но чтобы действовать, мне нужны были не только сила и союзники. Мне нужна былавласть. Не та, что дается узорами Легатов, а та, что рождается из знания. Знания о том, кто я, и о том, как использовать свое наследие не просто для выживания, а для победы.

И у меня появилась идея. Безумная, опасная, но единственная, что могла дать мне ответы. Мне нужно было вернуться. Вернуться в самое сердце системы, что считала меня своим инструментом. Мне нужно было проникнуть в Храм Бога Хаоса и найти то, что они скрывали. Их архивы. Их тайные знания. Все, что они могли знать о Мэриэле, о разломах и о таких аномалиях, как я.

Это было самоубийством. Но сидеть в ловушке и ждать, пока за мной придут, было еще большим самоубийством.

Я повернулась к Моргусу, и в моих глазах горела новая решимость.

– Мы уходим отсюда. Мы возвращаемся в Пустоши. В Храм.

Моргус наклонил голову, его золотистые глаза смотрели на меня с пониманием. Он не удивился.

В логово врага?

– В логово врага, – подтвердила я. – Чтобы найти оружие, которое поможет нам его уничтожить.

Глава 38

Путь из Долины Безмолвного Ветра стал испытанием на прочность. Тишина, ставшая почти материальной, нехотя отпускала нас, цепляясь за сознание. Я шла, обернув себя и Моргуса тончайшим коконом собственного спокойствия, ровной «песнью», сливавшейся с безмолвием. Мы двигались на юг, и с каждым шагом привычный мир возвращался – сначала шепот ветра, затем гул подземных вод, и наконец – оглушительный после давящей тишины хор жизни.

Когда туман окончательно рассеялся, я впервые за долгие дни увидела солнце. Его свет был слепящим после молочно-белой мглы. Моргус расправил крылья с явным облегчением.

Летим?– его мысль прозвучала удивительно четко после долгого подавления.

«Летим», – подтвердила я, с облегчением взбираясь на его спину.

Несколько дней мы летели над меняющимися пейзажами Нордхейма. Снежные равнины сменялись хвойными лесами, потом пошли холмистые предгорья. Но на подлете к границам Умбары погода испортилась. Нас настиг шквальный ветер с дождем, превращающимся в колючую крупу. Моргус боролся с потоками, но риск быть сбитым и разбиться о скалы был слишком велик.

«Придется идти пешком», – передал он, с трудом совершая посадку на краю каменистого плато.

Мы шли под пронизывающим ветром еще два дня, прежде чем вышли на пыльную дорогу, ведущую к умбарским землям. Именно здесь, на этом пыльном тракте, мы наткнулись на следы беды...

Повозка, перевернутая на бок, с разбросанным вокруг скарбом. Трое людей – мужчина, женщина и девочка лет семи – прижались друг к другу, отбиваясь от пятерых оборванных разбойников с зазубренными ножами. В глазах мужчины читалась яростная решимость, в глазах женщины – смертельный ужас.

Я не раздумывала. «Тихий Шепот» и «Отзвук» появились в моих руках еще до того, как я осознала это. Я не стала тратить время на скрытность. Я просто вошла в их круг, как вихрь.

Мои движения были отточены годами тренировок и отшлифованы недавними боями. Разбойники, привыкшие давить числом беззащитных торговцев, не были готовы к скорости и точности Мастера. Двое были обезоружены и сбиты с ног ударами рукоятей, еще один получил клинком по руке, роняя оружие. Остальные двое, увидев, как легко я с ними справилась, бросились наутек.

Я не стала их преследовать. Я повернулась к семье. Мужчина, все еще сжимая окровавленную оглоблю, смотрел на меня с изумлением и благодарностью.

– Спасибо, госпожа... мы... мы не знаем, как...

– Уходите с дороги, – коротко сказала я. – И постарайтесь забыть, что видели меня.

Я помогла им поставить повозку на колеса, и они, непрестанно благодарили, поспешили скрыться в ближайшей рощице. Я смотрела им вслед, чувствуя странное удовлетворение. Это была простая, чистая помощь. Без скрытых мотивов, без политики. Такое редко выпадало в моей жизни.

Мы двинулись дальше и через день вышли к окраинам пустыни Генэ. Воздух стал сухим и раскаленным, знакомым до боли. И именно здесь, среди первых барханов, мы услышали звуки боя – звон стали, яростные крики и... странные, щелкающие вопли.

За следующим поворотом открылась картина. Молодой легат в потрепанных дорожных одеждах, с алыми узорами, пылающими на его лице и руках, отбивался от стаи морангов.

Эти твари были бичом пустыни – размером с крупную собаку, покрытые хитиновыми пластинами, с шестью лапами и парой серповидных клешней. Их щелкающие челюсти могли перекусить лодыжку, а яд, стекавший по хвосту-жалу, вызывал мучительный паралич. Их было штук пятнадцать, и они уже окружили легата, вынудив его встать спиной к скале.

Легат сражался яростно, его клинок, вспыхивая алым светом, отсекал клешни и пробивал хитин. Но моранги были быстры и многочисленны. Один из них ухитрился вцепиться ему в плечо, и легат с подавленным стоном вырвался, оставив клочья одежды и полоску крови на хитине.

Я не стала кричать. Я просто вошла в бой. «Тихий Шепот» просвистел в воздухе, отсекая хвост-жало у моранга, готового ударить легата в спину. «Отзвук» парировал удар клешни, направленный в меня.

Легат, увидев подмогу, воспрял духом.

– Осторожно, яд! – крикнул он, его голос был молодым и напряженным.

Мы встали спиной к спине. Наши стили были разными. Его – яростный, мощный, основанный на грубой силе Хаоса. Мой – точный, почти экономный, сливающийся с окружающим пространством. Я не пробивала хитин – я находила слабые места, суставы, места соединения пластин. Мои клинки пели тихую, смертоносную песню, в то время как его меч выл яростным гимном разрушения.

Вместе мы были идеальной парой. Он привлекал их внимание своей мощью, а я методично сокращала их численность. Через несколько минут последний моранг, лишившийся обеих клешней, с визгом отполз в песок.

Легат тяжело дышал, опираясь на меч. Его лицо, покрытое пылью и потом, было молодым и открытым. Алые узоры на его щеках медленно угасали.

– Черт возьми, – выдохнул он, оглядывая поле боя. – Думал, меня здесь и похоронят. Юрган Терман, легат красного уровня. Я твой должник.

– Не стоит благодарности, – ответила я, сохраняя нейтральный тон. Моя личина скрывала лицо, и я была благодарна этому. – Эти твари стали наглее.

– Сказывают, их что-то вспугнуло в глубине пустыни, – Юрган вытер лоб. – Беспокоятся все. И не только они. – Он пристально посмотрел на меня. – Ты... не простая путница. Стиль боя... знакомый. Ты из Храма?

«Вот черт», – мелькнуло у меня в голове. Я не хотела привлекать внимания.

– Я независимый специалист, – уклончиво ответила я. – Бывала в разных местах.

Он кивнул, но во взгляде осталась тень сомнения.

– Понятно. Что ж, еще раз спасибо. Куда путь держишь?

– В Умбарские земли, – солгала я. – По своим делам.

– Осторожней на дорогах, – предупредил он. – Вокруг неспокойно. Тайная служба императора рыщут повсюду, ищут кого-то. Говорят, сбежавшего Мастера храма бога Хаоа. Опасная, если верить слухам. – Он покачал головой. – В общем, бардак.

Мое сердце упало. Слухи расползались быстрее, чем я шла.

– Спасибо за предупреждение, – сказала я, стараясь, чтобы голос не дрогнул. – Удачи тебе, Юрган Терман.

– И тебе, таинственная незнакомка, – он улыбнулся, и улыбка была открытой и честной.

Он повернулся и зашагал по дороге, в сторону от пустыни. Я смотрела ему вслед, чувствуя горечь во рту. Он был одним из «нормальных» легатов.

Этот мимолетный союз с Юрганом лишь подчеркнул мое одиночество. Я была между молотом и наковальней. Между Храмом, видевшим во мне инструмент, иномирцами, видевшими во мне угрозу, и такими вот честными воинами, для которых я была всего лишь беглой преступницей.

Я углубилась в пустыню, к заставе Умбары, с тяжелым сердцем, но с еще более твердой решимостью. Мне нужно было узнать правду. Чтобы понять, против чего я сражаюсь на самом деле. И чтобы, возможно, однажды найти способ объяснить таким, как Юрган, что не все в этом мире делится на черное и белое.