Текст книги "Троесолнца"

Автор книги: Наталья Шунина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 16 страниц)

Казалось бы, это ещё оставалось во власти Константина Виленовича: в самом деле, придумывай и пиши. Отчего-то же безумному Коридону письмо не поддавалось. О, «мы», которые машем вам кожаными шляпами, намекая постоянно на нечто вас раздражающее, не знаем отчего! «Мы» лишь бесстрастно констатируем: Константин Виленович погряз, совершенно заразился баженовской мнительностью, ещё более подготовился к предательству со стороны Оксаны Фёдоровны, которую он был готов уже сам отлучить от себя и погнать из особняка, как дворняжку, припомнив ей пункт номер тридцать девять и обвинив её в сговоре с Арбитражем и тайным соперником.

О чём он писал все те четыре часа? О том, о чём совершенно не хотел писать! Знаете как? Он бы хотел писать со смехом, с самодовольством, с абсолютизмом, если желаете, а строчил, скорчившись, чувствуя то приступы тошноты, то головокружения, то бессилие от того, что и здесь – леща ему. И тут он не Абсолют! Бажен, этот Бажен Нежин, которого и не существовало бы вовеки и присно в столетиях, если бы не он, законнорождённый и сущий Константин Виленович Шевкопляс, гнёт свою дугу, размышляет о всякой ереси, от которой у Константина Виленовича ум за разум заходит, и, главное, его, самого автора, его настропаляет, что и как ему делать с Оксаной Фёдоровной и с кем надо пообщаться, чтобы проникнуть в тёмное дельце судейского заговора!

Тем временем страницы лились как по маслу, будто не им писаны, а автор их всё глуше, всё тише и точнее уверовал в заговор и в неверность Оксаны.

– И парень-то записки кидал! И служит двум чертям! И любовник он её, и приспешник арбитражный! Всё! Точно из Арбитража уши торчат, точно там кто-то подсиживает! И зеркало она разбила! Любимого потеряла! Любимого, видите ли! – на этой бесславной мысли, снова ударившей его в самое сердце, в котором хоть и не заводилось любви, но всё же похожие сентенции присутствовали и хилые любовные лишайнички произрастали, Шевкопляс отшвырнул компьютер и озлобленно покатил к Леночке. Естественно, за уткой.

Всё не по его было в тот день: Леночка спала, как нагулявшаяся, еле добудился, потом невпопад затараторила о том, какие ходят по городу сказки о судьях и какие милые на самом-то деле они, и какие жёны у них прелестные, и сколько нового она узнала, например… Константин Виленович подарил ей малахитовую собачку, стоявшую тут на полке, и отъехал в свой кабинет для серьёзных размышлений.

За окном кабинета уже повисла та серая, мутная темень, которая бывает только в Петербурге и напоминает слизня, распластавшегося по небу и готового в любую секунду вобрать тебя внутрь и засосать, облобызав всех неосторожных человечков, проживающих тут. Ночь слизняка северна и безумна. Удушливо пахнет газами, жжёной резиной и нечищеными каналами. Многих она уже сбила с пути. Многих. Всех людей, скинувшихся, свихнувшихся, отравленных, убиенных мы и не перечислим, но Шевкопляс держался, хоть и вынашивал недобрый план. И так как сон совсем покинул его, он снова сел писать, как будто повинуясь воле своего героя, учинившего с ним столько козней и обронившего в его душу ядовитое семя.

Дописавшись до ручки, то есть до самого утра, когда невразумительный, покрытый многослойной пеленой шар сквозь хмарь и морось поднялся, неловко ознаменовав рассвет, Константин Виленович воистину уже более напоминал Нежина, нежели Бажен – Константина Виленовича. На бледном лице судьи играли сизые блики, глаза его впали, лоб выдался вперёд, как будто кто-то подрисовал ему крутой изгиб, и, желая только себе трудностей, в некотором озлоблении (которое тоже подхватил) он сам перебрался на кровать, не вызвав Леночку и твёрдо решив на сон грядущий об Оксане.

На следующий день Оксана Фёдоровна, во-первых, прибыла загоревшая, во-вторых, неласковая, в-третьих, якобы араб в аэропорту свистнул один маленький чемодан, купленный как раз в Париже, в котором ещё кое-что было, среди чего кашемировый свитер и шёлковая ночная пижама для Шевкопляса.

– Довольно! – прогремел Шевкопляс. – В Париже плюс три, дождина, а ты с пляжа! И это на мои деньги ты развлекаешься!

Напомним, что Оксана Фёдоровна была молчуньей. Она только накуксилась и заткнулась. Да так плотно и безапелляционно, что Шевкопляса, неспособного выносить это молчание, измотанного длительным ожиданием, предчувствиями поражения и заразившегося мнительностью, донесло-таки до самого адюльтера и заговора (хотя, передумав много раз, он планировал с ней попрощаться с достоинством и в двух словах).

Девушка стояла, как замороженная ставрида, не сморгнув и ни разу не удивившись, так что, наконец излившись, Шевкопляс хотел было извиниться, сказать, что это розыгрыш (тем более гротеск происходящего и нрав судьи делали вполне реальной версию), но Оксана медленно опустилась к чемодану, открыла его, достала тюбик с надписью «автозагар», молча положила его на стол, взяла дамскую сумку и вышла прочь, так и не издав ни звука рыбьими устами. Через несколько дней она забрала все вещи.

Так Константин Виленович остался один. И одиночество его усиливалось не только отсутствием потомка и женщины, но и вынужденным домашним заключением.

– Ну не ушла бы неделю назад, ушла бы через год! Ей-то рожать надо, судьбу строить, – думал он, когда отстранялся от работы по написанию книги, которая резко стала для него единственным возможным делом.

А книга всё писалась. Она теперь являлась анестезией, таблеткой от одиночества, тарелкой в мир иной. И так он ею увлёкся, что порой днями не просил Леночку о прогулках и как-то подспудно, как будто втайне от самого себя, стал думать вот над чем: «А что, если та женщина, моё падение и разрыв отношений с Оксаной – всё не случайности?» Мысль эта бередила теперь его, хотя раньше, до выдумки Бажена, он бы смеялся над подобными пустыми, напрасными размышлениями, но сейчас нет. Сейчас они вдруг стали его беспокоить. Точно вторая кожа налеплялась на него. Точно была эта кожа Баженовой.

И вопросы такие странные стали интересовать Шевкопляса! Мама дорогая, что за вопросы! Например, однажды, как раз накануне Нового года… И, боже, что это был за канун! Что за канун! Шевкопляс, обыкновенно объезжающий в красной шапке с прилепленной бородой всех своих друзей, коллег, без устали посещающий и своим визитом озаряющий все оплоты национальной юриспруденции, не брезгующий и злачными местами, где веселье всегда самозабвенно, как в день перед апокалипсисом, – он сидел дома один-одинёшенек, повинуясь какому-то порыву, отправил даже Леночку, Лёню, Любовь Григорьевну, всех щедро поздравил и отправил, и открыл все окна, до которых дотянулась рука его с коляски, как будто хотел простыть и умереть, и катался от одного окна к другому, от одного к другому, от одного к другому… Он заглядывал вверх, прислушивался, точно хочет что-то поймать, уловить, выцепить, а боль, самая настоящая, так поменяла черты Шевкопляса, что и старинный приятель его бы не сразу признал. Квадратное, всегда усмехающееся, уверенное, холёное лицо его потерялось, ищи-свищи, «мы» не знаем где. Теперь он… Да что говорить! Что говорить, когда и в зеркало он не глядел уж три недели… В общем, что-то с ним творилось. Увы, «мы» не знаем что и почему под залпы салюта и грохот разрывающихся петард он махал нервно руками, будто хочет разогнать, раздуть дым и на чём-то сосредоточиться.

А в Новый год, в сам праздник, на который в особняк к нему напрашивались многие друзья-приятели, он писал в одиночестве, попеременно перечитывая тот листик, что составила Оксана Фёдоровна.

«Эх, где она? С кем сейчас празднует? И предавала ли она меня?» – думал с горестью он, корпя над книжкой.

И что-то, кажется, снова он подхватил от Нежина. Когда до полуночи оставалось семь минут (вся эта нездоровая арифметическая страсть к семёркам, наследуемая со времён первобытного счёта), вдруг взбрело Шевкоплясу, что надо бы разыскать Ио. Раздери его чёрт, но он захотел разыскать ту женщину! Зачем? А вот это лучше узнать у его героя, подсудобившего ему такую идейку, озабоченного вечно чем-то мистическим, вечно чем-то эдаким.

– Ну, для начала мне просто скучно… Кхе-кхе, – соврал себе судья, который от расстройств и физического своего положения уже не испытывал свойственной ему жажды веселья. – Во-вторых, что-то же она знала про меня? Она знала, что я – Константин, среди девятнадцати судей она знала, что зовут меня Константином и что я увлекался конным спортом… Допустим, она не знала, что я упаду, это совпадение, но она знала, что я катаюсь…

Так Константин Виленович снова удивил своих двух помощников, ибо, когда они написали поздравительные сообщения своему шефу, он перезвонил и, долго объясняя и оставляя контакты официанта (который более, чем они, смышлён и, должно быть, помнит женщину, которую они, соломенные головы, забыли), распорядился её разыскать всеми правдами и неправдами, и чем быстрее, тем лучше, иначе не видать им премиальных, и так баклуши который месяц бьют, лоботрясничают напропалую и в сетях сидят!

После разговора с одним и вторым помощником у судьи также возникла мысль о том, что это они, по старым обидам, могли ему козни строить и подбрасывать конверты… И, может, никакой это не заговор, а юношеские проказы! Мысль эта являлась по-настоящему новогодней! Поэтому, чокаясь бокалом сока с лицом президента, Шевкопляс впервые за долгое время улыбнулся и высоко поднял бокал, как будто ожидая богов, которые подсластят его питьё сахарком и истинным знанием.

На третье января адрес, телефон и короткая биографическая справка о той даме, звали которую красиво Анастасией Никитичной Несербской, была передана обоими помощниками вместе с тремя коробками новогодних и рождественских подарков для дорогого Константина Виленовича.

– Неужели поеду? – разговаривал (мысленно) сам с собой Шевкополяс. – Неужели, эге-ге-гей, тряхну старинишкой и вляпаюсь во что-нибудь пикантненькое?! Эх, прощелыга, эх, Нежин, не насочинял бы тебя, так и не вспомнил бы, что там за дамочка! Ух, кровь с молоком! Даром что сумасшедшая, зато кровь, у-у-ух, и мягонькая, видать, как перинка! – и становилось ему легче, веселее.

Однако в пылу своих планов, так быстро воскресивших в нём былой нрав, он совсем позабыл, что в кресле или на костылях негоже являться, пусть даже и в бывших конюшнях графа Шереметьева. Врач обещал ему снять гипс через две недели, и все эти две недели он ждал, писал и «настаивался» в побуждениях своих и противоречиях.

– И очень это выходит по-нежински: вдруг что-то захотеть, вдруг решить, что это было первым звеном в цепи, и стремиться туда, якобы там все тайны хранятся, якобы ты не имеешь никакого права пройти мимо! И всё это раболепие перед всеми началами, как это у них там – инициациями, всё это мистическое выискивание первого, – всё нежинское! – празднично-ехидно заметил он себе одним днём, когда отстранился от работы и мысли его улетели к Ио.

Однако через пару мгновений то, что вызвало весёлую усмешку и удовольствие от самоиронии, серьёзно его озадачило: «Так не шучу ведь. И что это? Хм… И почему я сюжет переписал? В самом деле, да, переписал… Хм, на корню переделал и идею всю, кстати, изменил… Неужто пал под чьей-то властью? Ой, нет, что-то я совсем романтическим стал с этой книгой… Или старческая ранимость ко мне стучит? Наверное, не пойду я к Ио. Что мне с сумасшедшей взять? Пора себе кого-то подыскивать! Пора-пора! И дурь эту нежинскую из головы выбросить! А лучше его переделать. Да, этого вычеркнуть! К трубочистовой бабушке его!» – но стало как-то лениво мучиться, создавать еще другого Бажена, снова сочинять сюжет.

Тем более он написал уже достаточно (подошёл к тому моменту, когда юноша занемог, стал страдать психическим расстройством и балансировал между разумом и безумием, проклиная свою прядильню и отказываясь от мечты). Вернувшись к работе и описав мытарства героя, Константин Виленович тоже почувствовал себя на редкость плохо и одиноко. Его, конечно, не мучили фобии (если не считать заговора и того, что он без потомка тлен тлена, развеянный пепел), но весь он обессилел. Вызвал Леночку. Та где-то замешкалась. А ему непременно хотелось сейчас оказаться рядом с людьми. Что делать, пришлось спускаться вниз по пандусу, так как он слышал её шаги внизу. И пока он спускался, аккуратно работая рычажком коляски и кряхтя более от нахлынувшего на него одиночества, чем от напряжения, его замутило. Казалось, бабахнуло давление (видно, от усердия и сопереживания герою).

– «Скорую»! «Скорую» мне! – крикнул он на весь дом.

Его стало потрясывать, руки слабели, двинули неаккуратно рычажок, и коляска на скорости покатилась по пандусу – врезался судья головою в стену. Свалившаяся венецианская картина (там двое в лодочке и поёт гондольер) зарядила по макушке.

В больнице сбили давление и снова наложили бинты на голову (рама расцарапала высокограмотный судейский панцирь, отвесное чело от темени до бровей).

Первым и пламенным его желанием – как только он в полной мере пришёл в себя – было уволить Леночку. И вот уже на полуслове (столь крепкой конструкции, что «мы» бы предпочли избежать её цитирования) рот Константина Виленовича затворился, будто кто-то тихенько прикрыл его.

– Нет, ну в самом деле! Ты думаешь, что творишь! Да я тебя засужу! Я посажу тебя! Будешь в Крестах! – беленился он, а сам думал: «Нет-нет, что-то тут не то… Я, кажется, боюсь возмездия… В самом деле-то, как-то опасаюсь теперь! И что за напасть, уже и человека взашей погнать нельзя. Ну, щелудяга! Ай-ай-ай».

Леночка осталась.

Что бы вы думали дальше? Точнее, что бы вы ни думали, а Константин Виленович, которому спустя десять дней сняли гипс и вручили костыли, намылся, набрился, надухарился, принял для веселья десять капель, облачился в наглаженные, напаренные, благоухающие по его повелению изысканнейшие свои одеяния, с тем чтобы посетить Ио, где-то в обеденный час, чтоб солнце (ох, уж это забельмованное петровское солнце) если и не обливало его золотым тамариндовым маслом, то уж хотя бы хиленько что-то освещало, не забивая тенями дивный шевкоплясовый блеск. И надо бы видеть Константина Виленовича в тот час и миг, когда он, окрылённый, романтический, осушивший чашу страдания девяностодневной колясочной жизни, одинокий юридический пассионарий, бриллиант бриллиантов, озарённый, быть может, последним зенитом перед долгим хладным сумраком, спускался, взмахивая костылями, аки крыльями, по белым мраморным ступеням. О! Он был достоин кисти!

И как «нам» жаль, как искренно «мы» сокрушаемся, что Анастасия Никитична, только что снявшая кружочки огурцов с глаз и не успевшая надеть линзы, не разглядела его так, как «мы». Приоткрыв, как подозрительная старушонка, дверь (на два пальца шириной), она спросила чуть испуганным голосом:

– Кто там?

– Судья Конституционного суда Константин Виленович Шевкопляс, – с удовольствием представился судья, хотя местные интерьеры наслаждению, конечно, не способствовали, а прыгающие лестницы напоминали о конюшнях, но всё же он был без ума от своего визита, сумасбродного, головокружительного и, без застенчивости признаем, яркого, особенно если оный завершится чем-то, то это будет триумф!

– Подождите десять минут, мне нужно одеться! – услышал он, и промелькнули все изгибы и прошуршали прозрачные, дразнящие шелка.

Анастасия Никитична за эти десять минут успела сделать даже укладку, разметав тёмные кудри по белой пышной груди так прихотливо и затейливо, будто вышла только из салона, но вот линзы ввиду изобилия хлопот по сборам так и не надела. Минус три. Зато прекрасная, как вечная спутница Юпитера, она вышла с таким удачливым прищуром, что Шевкопляс расшифровал как полное томления и неги «Да», перворождённое, елеепомазанное, совершенно сакральное «Да», без которого не появилось бы даже «Нет», а потому всемогущее, олицетворяющее всё потенциальное, сущее и то, что померкнет, и то, что будет воспламеняться и литься в самом безвременье! Ох, сколько потенциального открылось судье, стоящему в костылях и в собственном сиянии перед Ио! Любой герой любой книжки обзавидовался бы! И она сказала: «Проходите». Райские нимфы в проницаемых, как свет, хитонах не сказали бы лучше!

Константин Виленович вошёл. Уже через час он обещал Анастасии Никитичне, очаровательной правозащитнице, поправки относительно сношений с инопланетянами, кои в примерных формулировках, защищавших все права её и достоинства на Земле и в России, он озвучил, отчего женщина пришла в восторг и удостоила его обещанием с ним поужинать. И что это был за ужин! И сколько их последовало! И до чего Константина Виленовича воодушевляли отношения с женщиной, в коей де-факто и де-юре не стоило подозревать твёрдого разума. И вы бы знали, дорогие читатели, как понравилась Анастасии Никитичне книжка про Бажена Нежина, и как поняла она все его сентенции, и как стройно растолковала их самому автору! Нет, воистину замечательно, что Константин Виленович поломал ноги и сел за писательство.

Но, увы, небо не бывает безоблачно. Порой, когда Анастасию Никитичну заносило уж очень далеко, случались и с Константином Виленовичем недомогания. Например, доводилось ему сомневаться, казалось бы, в непреложном, в том, для чего и в кодексы, и в справочники лезть не надо… Ой, нет… Даже разглашать за него как-то стыдно, такой ведь почитаемый человек… Хотя что может быть, в сущности, постыдного даже бы и в белиберде. В общем, бывало, судья испытывал некоторые колебания и тихенько бурчал под нос: «Эх, Нежин, так я твой герой или ты мой?» Это, вообразите, как если бы юрист перепутал, где истец, а где ответчик, – настоящая драма!.. Но он сомневался! Он его выдумал или тот его создал?!

Скончался Константин Виленович Шевкопляс в Ессентуках, где пропивал углекисло-сероводородную слабосульфидную воду номер один для сердечников, в возрасте восьмидесяти девяти лет, познав на старости лет радость отцовства. Анастасия Никитишна родила ему сына, ставшего по окончании академии юристом; в день кончины она написала трогательный и очень разумный некролог. Заговора в стенах Конституционного суда не было, являлся он только плодом разбушевавшейся мнительности Константина Виленовича. А записки подкидывали попеременно оба помощника, так ни разу в том и не покаявшиеся. Хотя знали бы они, как сыграло это мелкое пакостничество на руку!