Текст книги "Троесолнца"

Автор книги: Наталья Шунина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 16 страниц)

А я, чёртов триумфатор, сел снова задницей на сфинкса. И горестно, и сладко, и даже жутко мне становилось – эти ощущения неслись, как её серая фигура по Благовещенскому мосту. А я стал переживанием, переменчивым, чувственным… Homo reecto… Однако любить умел едва ли сильнее того куска сиенита, на который водрузил свою *** и который уже многие тысячелетия числится прекрасным сфинксом.

Что произошло после? Поклявшись ей не звонить и прогнав прочь все сладострастные помыслы (которые залетали в мою блудную голову), я всё же решил задержаться на несколько дней в Петербурге. Просто побыть там. Также мне хотелось исполнить несколько эскизов. Как раз с Галерной. С улицы наизнанку. А также запечатлеть остров Новая Голландия и одну крохотную безымянную кальянную, которая затерялась во дворах-колодцах и найти которую можно только с проводником. Во времена перестройки она являлась опиумокурильней, что не стёрлось полностью с её облика. Внутри, в низеньком помещении с единственным окном, завешенным ковром, несмотря на расслабляющие клубы дыма, до сих пор стоит дух риска, рока, обвала. И что-то в её размере и виде есть от Средневековья – если я не на виду, мал, тускл, сир, потерян, у меня есть шанс жить. А жить – это ютиться, прижиматься и дрожать… Там всего три диванчика, которые стоят друг к другу плотно, как безумные домишки Арля. На металлической чёрной дверце (чтобы войти в неё, надо нагнуться) звонок и домофон. Вряд ли вам удастся эту дверь найти, хотя и находится она во внутренних дворах самого Невского проспекта. Однако, уверен, в своих поисках вы натолкнётесь на что-то примечательное, так как в этих дворах поистине бездонный мир. И всюду там лестницы, ходы, коридоры, порталы, галереи, двери, лазы, канатные верёвки, висячие мосты, дыры – в иные Овидиевы слои и сны. А о кальянной мне рассказал старьёвщик, живущий в нашем городе и знающий безмерно много. Он мне оставил номер того конвоира (сложно его назвать кальянщиком или официантом), который мог меня встретить и проводить.

На следующий день вовсю хлестал дождь. Вышедши из филиала Русского музея и насытившись искусством, я направился туда. У меня были с собой карандаш и листы. Хотя писать не хотелось. Не знаю, зачем я туда шёл. Я позвонил по указанному номеру, но встретить меня отказались из-за того, что «есть посетители» (они там бывали редко, так как и мест для них, как понимаете, дорогой читатель, не наличествовало). Маршрут мне объяснили вплоть до каждой рекламки «Виагра задаром» и столба, но всё равно пришлось поплутать, а также промокнуть до нижнего белья. Купив ещё один сухой альбом, замотав его в десять пакетов, я всё же решил туда дойти. Дверь. Маленькая чёрная, как будто подвальная. Домофон. Кнопка. Нажал.

– Добрый день, к сожалению, у нас нет свободных столов, – сказал работник-конвоир, заслоняясь рукой от хлещущего дождя, который залетал вихрем мелких и крупных брызг в крохотное натопленное заведение и, казалось, нёс с собой всё лихоимство и безумие улицы.

– А можно я постою вот тут? Дождь пережду немного. Может, стоя чай или стопку выпью, – попросил я, чтобы более не мокнуть и увидеть, о чём говорил старьёвщик.

Я сделал шаг. Стряхнул как можно аккуратнее (иначе по причине тесноты были бы забрызганы окружающие) мокрую шевелюру и поднял голову.

– Нашёлся, кажется, стол…

Тут стояло ровно три стола. За одним из них сидела Василиса. Точнее, она, развалившись на диване, выпускала клубы из носа и рта и смотрела, запрокинув голову на спинку дивана, наверх, кажется, не замечая ничего, что творилось вокруг неё (хотя там не происходило ничего интересного, если не считать перемещения лысой египетской кошки и беседы двух мужчин).

– Василис, – произнёс я виновато и взволнованно, присаживаясь на диван.

Очень медленно она перевела ошалелый взгляд в сторону, но не на меня.

– Я не понял, что ты тут куришь! Эй! – но места было очень-очень-очень мало. Нет, его вообще не было! Я орал, считайте, в уши мужикам. Все четыре человека, находившиеся в кальянной, кроме Василисы, на меня тут же ополчились. Но я не мог успокоиться! Она в неадеквате сидела передо мной! От вида Василисы, от её чёрно-голубых затуманенных глаз исходило нечто жуткое. Стекло, а не глаза! Кукла!

– У нас здесь свои правила, понимаете. Пройдёмте! – тут же дотянулся до меня конвоир.

– Василиса! – потормошил я её в отчаянии.

– А маленькие юбочки для девочек, – спокойно произнесла она, устремляя на меня полоумные, без проблеска рассудка, но всё ещё прекрасные глаза. Жуткие кукольные глаза.

– Пройдёмте!

– Мы вам поможем, – встали два мужика, желая помочь конвоиру меня выставить.

– Нет! – выдрался я. – Я уйду с девушкой! Василиса!

– У нас тут не шумят! – схватил меня за руку конвоир.

Девушка, сидевшая за третьим столиком, встала и ушла.

– Приедет водитель, – произнесла Василиса и снова стала затягиваться, обращая блеск бессмысленных глаз куда-то мимо бессмысленных завихрений дыма.

Через мгновение, пока они пытались меня сопроводить, раздался звонок.

Конвоир ринулся открыть дверь.

– За Василисой.

Вошёл, сильно наклонившись в проёме, высокий темноволосый мужчина с зонтом-тростью, одетый в элегантное и лёгкое, как ветер, пальто.

– Вы кто? – нахраписто спросил я.

Он посмотрел недоумённо и аккуратно взял под руку Василису.

– Совсем немного пройти, тут за углом, – тихо и заботливо произнёс он, и она встала. Меня она как будто не видела вообще.

– Вы кто? – Моё бешенство сменилось отчаянием, я взревел, но на самом деле мне хотелось зареветь.

Они вышли. Он вёл её под руку.

Мужчина не оборачивался. Вскоре он усадил её в голубой «Ягуар», на котором она ко мне приезжала, а я ворвался в первое подвернувшееся такси и попросил преследовать их.

– Ну, пятихаточку сверху, и они твои, – просипел разбуженный таксист и дал без промедлений и моего одобрения по газам.

Свет домов, вывесок, фонарей, виднеющихся из-за стены дождя, мелькал, как в прицеле камеры, и вдруг погас. Мы выехали с Невского, пересекли реку, заехали на Петроградский остров и встали перед неработающим светофором. Но свет также погас кругом. Всё погрузилось в темноту… И мигом, разом наполнилось невообразимым хаосом. Вот мы все со своими телефонами улетели к бесформенной совокупности материи и пространства. И как легко, оказывается, наклонить это пространство и нас взболтать. Как в шейке. Только некоторые жалкие бензиновые генераторы светились сквозь пелену дождя, а мы, их обладатели, утрачивали последние признаки порядка и самодисциплины.

– Что такое? – стали открывать окна люди и переговариваться.

Меж тем еще сильнее разбазарился ливень. На дорогах за какие-то десять минут образовались многокилометровые пробки, нас блокировали не только неработающие светофоры, машины, но и люди, выбегающие из обесточенных магазинов, кофеен, ресторанов, офисов, организаций… Самим смятением являлись эти мчащиеся неупорядоченно силуэты.

– Ёклмн! Отключили! – таксист сделал погромче радио:

«Без электричества осталось 40 % города, – сообщал бесстрастный голос, – а также один район Ленобласти. Шестьдесят электричек, пять поездов дальнего следования встали на железнодорожных путях. Люди заблокированы в темноте в поездах метро. Службы метрополитена производят эвакуацию людей. Снова авария на подстанции Восточная и Парголово. На станции Восточная пытаются привести в действие резервные мощности. Уже на данный момент аналитики оценивают ущерб в сотни миллионов рублей».

На Петроградке, где мы встали, неподалеку от «Ягуара», началось броуновское движение машин и людей. Изредка в дождевике мимо нас нёсся куда-то ошалевший регулировщик, пытаясь подчинить процесс своей палочке, которую едва ли было видно в водопреставлении дождя. А пешеходные массы пересекали поверху широкие проспекты, не спускаясь в тёмные подземные переходы. Как назло, на Петроградке ещё чинили дорогу. Кто-то снёс треугольник и ограждение, и один автомобиль упал в выемку асфальта. Всё, казалось, сошло с ума от гудения машин и голосов.

Вдруг кто-то постучал в окно к водителю. Какой-то невменяемый молодой человек, как и все, промокший до нитки. Он буквально наполовину засунулся в салон, когда ему открыли, при этом он кричал ещё кому-то что-то через улицу, а водителю: «Боря есть?»

– У Пашка на Горьковской спроси, – ответил тот и закрыл окно.

– Какой Боря? – подлез к нему с опаской я. – Вы частник или в конторе?

– Такси «Три семёрки», – крякнул недовольно таксист, не ответив про Борю, – «ягуарчик» вам, кажется, быстрее пешком нагнать.

– Нет, мне надо здесь, – ответил я и уставился в окно, за которым набирал обороты первозданный хаос, к которому мы все, лишённые электричества, возвращались.

Минут через десять голубой «Ягуар» развернулся через две сплошные и нырнул во двор.

– Так же! Нам так же! – похлопал я водителя.

– Тогда ещё косарь, – сказал таксист и опять, не дождавшись моего согласия, повторил манёвр.

Через дворы мы выехали в переулок и потом, виляя за «Ягуаром» по улочкам, доехали до набережной Карповки. Тут, около одного из домов, машина остановилась. Сквозь пелену я видел крыльцо и погасшую фиолетовую вывеску «Центаурия». Какую по счёту кожу содрала с меня эта вывеска?

Мужчина помог выйти Василисе, открыл ключом ей дверь, пропустил вперёд, вернулся в автомобиль и уехал. А я расплатился и отпустил таксиста. Тук-тук-тук, – постучал я и попытался открыть, но дверь уже заперли на замок. Дождь барабанил по маленькому кованому козырьку. А извилистая Карповка волновалась, но была более пустынна и поэтому среди этого хаоса даже более апокалиптична, чем всё, что мы видели до этого.

– Лпа-на-па-кл, – пролопотала Василиса, светя на меня фонариком и отсутствующим взглядом смотря мимо меня, но не пропуская вперёд и не двигаясь. Потом она чётко сказала: – Тот новодел ужасен, обходи его стороной.

– Василис, что ты мелешь, убери, – отодвинул я фонарик, которым она светила мне в рожу, и прошёл.

Внутри пахло цветами, они стояли в нескольких вазах. Я разглядел холодильник для растений, в котором также что-то стояло, и небольшой прилавок, шкаф для вещей, телевизор, художественный станок и… двуспальную кровать! Что еще за чёртова «Центаурия»? И почему всё, что связано с чертовщиной в моей жизни, связано и с кентаврами-китоврасами?

– Оставь дверь. Я не могу при фонаре. Так при нём и рехнуться можно, – сказал я, чтоб приободрить себя. С ней наедине, укуренной или обнаркоманенной, мне было некомфортно. Хотелось хоть какого-то доступа к улице. Тем более я совсем не понимал, зачем тут стоит полноценная кровать. Чем она тут занимается?

Василиса действительно никак не отреагировала. Заперла дверь и пошла к кровати. Она легла.

«Наверное, плотно сидит! Надо её увести обратно к нам! И кто муж? Почему он это допустил?! Она так по наклонной! Муж тоже нарик! Наверняка его уже погнали из адвокатской!» – неслись мысли.

– Василь, – подёргал я её.

– За мной приедет водитель, – повторила она, как в кальянной.

– Наркоконтроль за тобой приедет, – фыркнул я и взял фонарик у неё. Мне хотелось развеять тревогу, появляющуюся во всей этой пагубной атмосфере: её глаза-стекло, авария на АЭС, заблокированный город, коллапс, какая-то «флористическая» лавка для непонятных назначений, кровать, наконец, Боря… Может, сейчас приедет какой-то клиент, желающий поиметь цветочек на кроватке?! Может, и муж враньё? Может, она продала колье моё и ширнулась?..

Оранжевый свет фонарика только усиливал мои неприятные ощущения и добавлял обстановке какой-то роковой неясности. В таком свете и правда можно было предположить, что Василёк снаркоманился, ушёл от мужа и попался в лапы сутенёра.

И тут я обратил внимание на картину, которая висела между двух пилястр на стене… Доля секунды. Я сжал волосы и, задыхаясь, стал пытаться открыть дверь, но руки мои стали трястись и мазать мимо. Дверь не открывалась. Я зажмурился. Постарался унять панику. Открыл глаза. Повернулся. Но то же самое! Господи, да что же за логово! Куда я угодил! Я кинулся открывать дверь этой проклятой «Центаурии»! Но грёбаных замков висело так много, что я не знал, какой провернуть. Упал ключ. Я его поднял, вставил судорожно. Ещё раз. Вот! Наконец, я выбежал на крыльцо.

– Я сошёл с ума!!! Василиса меня испугала! Я сошёл с ума. Срочно надо феназепам. Срочно что-то. Нет, такого не может быть. Надо посмотреть. Боже, неужели спятил? Нет, харош, всё, харош бояться, тебе просто привиделось… нервы расшатались… да и психикой ты крепкой не отличался…

Посидев под дождём и освежившись, решив оставить дверь нараспашку, я набрался храбрости и снова вошёл внутрь. Навёл фонарик. И снова задрожало всё. Коленки так и подкосило! Нееееееет!!!!! Неееееееееет!!!!Только не это!!!!!!!!

– Схожу с ума! С ума… Господи! Господи, как страшно! Нет, нет, оптический обман!!! как страшно! – Паника, казалось, разбила мир, он раскололся на тысячу кошмарно мелких мини-мириков, и я просто потерялся в них, и моё сознание медленно-медленно гибнет! Моё сознание умерщвляется… А я, прозревая, лишаюсь разума… Нет… нет же… это всё оптический обман… больное воображение…

Я снова кинулся на крыльцо. Закрыл руками лицо, и тут непроизвольно из меня стали выходить какие-то стоны и рыдания. Меня всего выворачивало от желания зарыдать и зарычать! Но как будто, позволив себе это, я бы совсем потерял силу и больше не собрался. И, кажется, найдя последнюю каплю сил и надежды, я постарался прекратить эти непроизвольные стоны, помыл лицо грязной хлещущей из водосточной трубы водой (до чего космогонической дрянью оказался тот пахнущий всеми грязями водопоток) и снова стал себя успокаивать, хотя отчаянье всего меня заливало, как дождь обесточенные районы. А ужас вселенский не давал ни понимать, ни видеть. Потом мне стало казаться, что и Петербург, и коллапс – всё это я выдумал, всё игра моего разума, а я очнусь где-нибудь среди баклажанов у бабушки Алёши и пойму, что сам наркоман.

– Карповка, вот она течёт. Значит, я еще не сошёл, – всё менее внятно говорил я, – а там эта игра разума… это просто какой-то блик… люблю навоображать… да всё отлично…

Но всё как будто плыло в стороны, и даже Карповка, даже речушка становилась хищной и какой-то жутко не такой…

– Ну нет! – топнул я, поймав в этом ужасе проплывшую, по счастливой случайности, около моей буйной головы молекулу рассудка. – Там нет этого! Это оптический обман!

Собрав волю в кулак, я вошёл. Навёл фонарь. И на мгновение, два, три, пятьсот, восемь тысяч, три целых, один, четыре, один, пять, лишился рассудка… Да, на диване лежала Василиса с полуоткрытыми пластмассовыми глазами, а над ней висела картина, которую я мечтал нарисовать и название которой «Троесолнца»… «Троесолнца» находились над ней!!!

Потом ко мне пришёл смех. Мне хотелось бить себя по ляжкам, и я бил себя по ляжкам, а потом, разойдясь не на шутку, уже со всей дури мочил по бёдрам кулаками, радуясь боли, выбежал на улицу и там дубасил ногой стену, стервенея от капавшей на меня потоками воды… От дождя, который шумел, как изверг, и топил всех нас, глупых людишек, расщепившиеся атомы, способные умереть без своего электричества!.. Я зверел… Кто-то спёр мой эскиз! Кто-то нарисовал! Уверен, очень пакостно (пока о качестве в таком состоянии, да под фонарём, я не брался судить)! Но вот как это оказалось у Василька? Как оказалось у Василька? Нет, и я этого так не оставлю! Отсужу своё авторство! Докажу всем, что это моё, у меня ведь свидетели, эскиз! И я напишу мастерски!

Меж тем Василиса встала, подошла к холодильнику. Открыла его и стала собирать букет. Обращаться к ней было бесполезно. Она отвечала что-то вообще отвлечённое.

– Где ты взяла картину? Как она называется?

– Вот там, видишь, – вдруг стала указывать она в пространство, как будто, наконец, услышала меня.

У меня от страха зашалило сердце и полил ручьями пот. По щекам моим от бессилия стали течь слёзы. Вечер с дьяволом. Нет. Всё же рехнулся.

– Что там?

Но она, не слыша меня, отвечала:

– Смотри же!

Но там ничего не было. Я бы убежал по Карповке к Адмиралтейскому, затем пешком к самолётам, которые, наверное, тоже не взлетают и не садятся из-за коллапса… Нет, пешкодралом до самой Вологды! На байдарке по рекам! Как угодно!.. Но нет! Картина… Мои родненькие Троесолнца! Они меня останавливали.

– Кто вы? – услышал я недовольный мужской голос.

Обернулся. Там стоял мужчина. Тоже высокий, тоже в лёгком пальто. С зонтом-тростью. Но лицом чуть постарше. «Видно, такая мода, – пробежало у меня. – А может, двойник? Напарник?»

– Нежин, – неопределённо и механически ответил я.

– Что вы тут делаете? – грозно спросил он, приближаясь ко мне.

– Измените тон прежде всего! – включил бычка я и, пребывая в том состоянии аффекта, спокойно мог наброситься на него. Но всё-таки он не походил на сутенёра. Хотя ввиду творившегося на улице светопреставления и последнего дня бытия любое лицо, поверьте, было каким-то чрезвычайно особенным, необыденным.

– Что вы здесь делаете? – ещё раз очень строго повторил он.

– Жду, пока Василиса придёт в себя! – процедил я. – А вы кто?

– Она придёт в себя под моим присмотром! – отрезал он недовольно. – Мне Женя докладывал, что за ним кто-то увязался. Пойдёмте поговорим. (Василиса тем временем перестала раскладывать букет, легла на кровать и уснула.)

Мы вышли на улицу. Я понял, что это не галлюцинация.

– Я её муж. А ты какого хера за ней увязался?

Услышав, что это муж, Андрей, я испытал облегчение, поэтому совершенно не отреагировал на грубость.

– Вообще-то я её одноклассник. И никакого вреда ей причинять не собирался. Встретились мы в кальянной, в таком вот, как понимаете, состоянии я её заметил. Поэтому и решил проследить. А вот к вам вопрос, как вы это допустили?

– Что допустил? – сдержанно спросил он.

– Чтоб она начала употреблять!

– Что употреблять?

– Да откуда же я знаю!

– Она ничего не употребляет. А здесь она потому, что мы не хотим пугать детей. У неё редкое сомнамбулическое заболевание.

– Боже! – воскликнул я. – Да что же это! И когда она придёт в себя?

– Никто не знает. Может, через пять минут, а может, через пять часов.

Оказалось, что врачи за два года не дали им точный ответ. А кальянная принадлежала друзьям мужа. И там за ней присматривали.

– А картина у неё откуда? Там вот висит! – наконец, дошёл я до самого интересного. «Или всё-таки это сон и я нарик?» – мелькало в голове.

– Картина? – удивился он. – Какая?

– Над кроватью!

– Одну она нарисовала.

– Какой ужас! – не удержался я. – Та, что над кроватью?

– Да, ту как раз она нарисовала.

– Когда? Точнее, вот так, да? Вот в этом состоянии? Она сейчас букет собирает! Как будто не спит!

– Да, в основном она собирает букеты и пытается куда-то уехать на машине. Если ей дать трубку кальяна, она будет сидеть и курить и не пытаться уехать, – с горечью добавил он.

– Нет, ну это правда кошмар! А можно мне разглядеть картину?

– Ну, сейчас сюда должны привезти генератор. Можете подождать. А тебе это зачем?

– Мне она очень понравилась, – процедил я и почувствовал, как поднимается во мне ярость! Украли мою картину! Её уже исполнили! Но об этом я решил не говорить, не настраивать против себя, а разузнать побольше. – А она разве рисовала? Я помню, в детстве она писала стишки. Но не рисовала.

– Ну, не то чтобы прям рисовала… Так, может, полгодика с красками поиграла, – пренебрежительно хмыкнул её муж, кажется, совершенно не понимая, зачем мы в такой ситуации так долго говорим о какой-то картине, когда Василиса в сомнамбулизме пытается сесть за руль…

Он стал отзваниваться Жене, чтоб тот срочно вёз генератор.

Тем временем на крыльцо вышла Василиса. Вид у неё был бледный и несчастный. Глаза измученные.

– Бажен, как ты здесь оказался? – спросила расстроенно она. – Что происходило?

– Ничего, ты пошла к Максу. Ты молодец. Уже сама. Он мне позвонил. Послал за тобой Женю. Вот, кажется, ещё букетик собрала. Всё хорошо на этот раз, не переживай. Всё хорошо, – приобнял он её.

– А откуда ты, Бажен? – спросила она, закрываясь руками. – И почему нигде нет света?

– Я увидел тебя в кальянной и поехал за вами.

– Авария на двух подстанциях. Поехали тогда домой. Хорошо, что ты проснулась, – сказал ей Андрей.

– Василис, я никак не ожидал… Ты береги себя, – проблеял я. – А картина эта твоя?

– Да кто ж знает, Бажен, вроде как моя… Я её потом и не во сне дорабатывала. Но начала во сне.

– А как же… А можно посмотреть?

– Так смотри…

Я взял фонарик и снова пошёл к стене. Там, перед Троесолнцами, застыл как вкопанный.

– Она прекрасна, правда? – сказала Василиса. – Видно, думала о кентавре Хироне, в честь которого хотела назвать лавку, и выплыл образ. Андрей, иди посмотри. Она, кажется, светится в темноте.

– Да, хорошая, – донеслось с улицы и нетерпеливо: – Поехали! У нас Иван Павлович сегодня! Для детей ты делала букет невесте, слышишь?

– А что ещё ты пишешь? Какие ещё картины? – скороговоркой, боясь не успеть, стал выспрашивать я.

– Всё пустяки, Бажен, – ухмыльнулась она, – вот только эта удалась! Мне очень хотелось понять, как это, – и снизив голос до шёпота, она добавила: – Как ты живешь, что чувствуешь… Вот я попробовала, хотя не знала, что так выйдет прекрасно… Но ты, пожалуйста, больше не появляйся! У меня приступ, когда я перенервничаю, всё это усиливается… Были совсем случаи страшные! Просыпалась в секунде от трагедии… А знаешь, – на глаза её навернулись слёзы, – я подарю эту картину тебе! Возьми, пожалуйста! – Она заплакала. – Это последний мой подарок! И прошу тебя… Сам видишь… Не появляйся!

И она вытерла влажную щёку и крикнула другим голосом:

– Андрей, помоги, пожалуйста, снять картину. Мы её подарим Бажену! Пусть увезёт в Вологду! Пусть на родной земле будет!

Я их поблагодарил и побрёл по всему этому первозданному хаосу к себе в гостиницу. Дождь прекратился, но влажность была такая высокая, что я снял с себя куртку, обмотал ею картину и нёс, думая о том, что сначала посплю, а потом ещё раз на неё гляну. Вдруг всё это сон?

Когда я добрался до середины пути, в городе стало появляться электричество. Засветились Петроградка и Адмиралтейский. И в облике людей проявилось нечто инфантильное. Угроза миновала. Она всех сблизила. Сплотила. Облизала апрельским языком. Пассажиры метро выбрались живыми из подземелий. Шок прошёл. И массы людей, выбитых из привычной колеи, казались возбуждёнными и даже немного праздничными, как будто радовались не только появлению электричества, но всей этой необычной шумихе, нарушившей серость их будней и заставшей их врасплох. Многие звонили по телефону и рассказывали о том, где и как их застал ливень и электрический коллапс и как они из него выбирались, что видели, слышали, чего становились свидетелями. И кажется, глазами они друг друга поздравляли с этим всеобщим коллапсом, даже когда цокали про ущерб.

Улететь из Петербурга из-за коллапса в Пулково мне удалось на следующий день. Дома первым делом я отыскал эскиз, поставил рядом с ним картину. Конечно, там были некоторые отличия, и написана она (наверное, я пытался убедить себя в этом) не так мастерски. Но всё-таки, как ни крути и ни верти, это была картина с этого эскиза. Это была моя картина. Моя! И когда я воображал, что это плод некоторого бессознательного, всеобщего поля, что она не моя, – всё брехня. Даже написанная чужой рукой, она была моя! Ведь Василиса заболела два года назад (как оказалось, лунатила она с детства, но не так серьёзно), а я её выдумал, ещё работая у Кострякова, то есть совсем юнцом! Во что бы то ни стало я решил написать такую же! Ещё одну! Но ещё краше! Ещё прекраснее. Василиса как будто мне дала толчок. Василёк как будто снова спас меня от яда какой-то там гидры.

Я не выходил два месяца. Всё писал и писал. Во время короткого отдыха я читал про сомнамбул, про то, какие с ними приключаются истории, и до конца не верил, что можно просто так украсть (не желая того) чью-то идею. Я работал, как раб на галерах. Отринул всех натурщиц. Снова, как в юности, сел на пост. И наконец написал, поставив крупно, размашисто свою подпись.

О болезни Василисы я рассказал друзьям, но о картине умолчал. Поэтому, собирая их на просмотр, я огласил, что написал два полотна и им предстоит выбрать лучшее. Также мне не терпелось поделиться своим счастьем и отметить главное свершение моей жизни. Мне хотелось их всех встретить и накормить, как царей: я набрал гору еды, питья, хорошего алкоголя, прибрал всю квартиру и сказал им вести своих друзей.

– Друзья мои, я открою сейчас две картины, – объявил им я, чувствуя переполняющую меня радость. – Вот на эту я прикрепил ленту «1», вот на эту «2». Предлагаю вам анонимно написать всё, что вы думаете о первой и о второй! – и раздал им листы.

Она написали и сдали. Все листы я перемешал и уложил, не читая, и мы принялись пировать. Нас было пятнадцать человек (большинство собравшихся были либо художниками, либо искусствоведами).

Зачем мне понадобилось голосование? Потому что порой меня мучила ревность, что у Василисы картина вышла немного иначе и в чём-то лучше (когда впервые сравнил её картину со своим эскизом, мне бросились в глаза расхождения, конечно, совершенно понятные, ведь какими бы ни были неизученными способности сомнамбул и их мозга, но они не могли быть безграничными; тем более она дописывала её и в состоянии бодрствования, на которое я и относил все те нюансы и настроения, которые не наличествовали в моём эскизе).

Сабантуй наш завершился ближе к рассвету. Проводив последнего гостя, уединившись, успокоившись и настроив свой разум на нужную (как понимаете, сакральную) волну, я стал открывать их анонимки.

«Первый супер, а во втором чего-то не хватает! – прочёл и отложил. – Голосую за первый. Второй хуже».

«Второй ФИГНЯ, ПУПСЯ! Но вот первый! Эх, сволочь, где насобачился?» – в этом я признал Мареева, и всё у меня постепенно стало умирать.

«Бажен, какой ты молодец!!! Уверен, это пойдёт уже при нашей жизни в музей! Очень рад за тебя! Ну, а второй… Не знаю… Можно для наглядности оставить, чтоб подчёркивал блеск первого! Поздравляю!» – это точно Федя (и по стилю, и по длине).

Я всё быстрее и быстрее разворачивал листы и везде видел одно и то же! Первый, первый, первый… «Нет, это ошибка!» – выло во мне. Я судорожно перечитал их все несколько раз. Но ошибки не было! Посмотрел, правильно ли прикрепил ленты, не перепутались ли случайно номера…

– О боже! Нет! – взмолился я.

Как же резко мне сделалось больно! Эту боль даже сравнить не с чем! Никогда и ничто мне не делало так невыносимо больно! Как будто меня искромсало, исполосовало заживо, и не только мою тушку, но и само ядро. Но вскоре, к моему удивлению, эта резкая, душераздирающая боль исчезла. И появилась ненависть. Я ещё раз взял листы и перепрочёл. Я вычислил каждого гостя и каждого возненавидел. Я даже возненавидел их описки, помарки, высмеял ошибки, почерки, загогулины, эдакие хвостики, крупные, как лапти, буквы. Но более всего, более всего я возненавидел Василису! «Она даже не художник! Она больной человек! Она, скорей всего, уже где-то в неврологии! В палате с решётками! Пытается во сне уехать на машине! Как ей удалось! Как и почему? Почему именно мой эскиз! Почему? – приходил в ярость я. – Почему именно моя картина? Моя! Моя! Моя!»

И что-то мне подсказывало, что из-за любви… Ведь если б она не любила, она бы не смогла украсть, настроиться на моё творчество! «Горела бы её любовь где-то далеко в аду! – проклинал я. – Мне не нужна её любовь! Мне нужны Троесолнца! Мои! Мои!»

Я схватил картину, которую она нарисовала, и хотел побежать с ней на улицу! Сжечь её! Стереть с лица земли! Но уже у двери остановился. «Это же моё! – зарычал я, опомнившись. – Я, это я автор! Моя, моя идея!» Я черканул свою подпись крупно, поставил обратно на место. Схватил «Троесолнца» номер два (которые писал два месяца) и понёс во двор. Бросил их в контейнер. Попытался поджечь мусорник, но он, как назло, не разгорался, а только смердел. Тогда я вытащил её из мусорника, измазавшись по локоть в помоях и отходах, и побежал снова в квартиру. Взял нож и стал резать её. Я заносил нож и обрушивался, как помешанный, на картину. Когда она превратилась в лохмотья, в языки, я ещё прошёлся ножницами и снова вынес на мусорку.

И всё равно облегчение не приходило! С того дня во мне поселилась тихая ненависть. Я ненавидел Василька! Она украла у меня всё! Главную цель в жизни! И все, как будто сговорившись, обсуждали, какая у Нежина картина! Ко мне поступили заказы из Москвы! А вы бы слышали, что говорили: «провидец», «славянское светило»! Её вызвалась оценить Луиза Николаевна! И как она меня чествовала!

Спустя три мучительных, отвратительных года я нашёл в себе силы, стёр свою подпись и вернул её заказной почтой Василисе (чтоб избежать малейшего с ней контакта), написав сухо, но честно о том отклике, которого удостоилась её работа, и тех предложениях, которые поступили на данный момент. На самом деле мне это дорогого стоило. До последнего я колебался: сжечь её или отдать. Ведь если бы я сжёг, то все лавры отошли бы мне: я бы восстановил справедливость, так как идея принадлежала мне. Но что-то внутри подсказывало, что если я сожгу из ненависти и ревности, то уже и сам ничего не напишу.

Затем в течение пяти лет я писал третьи «Троесолнца». Их, как и картину Василька, встретили на ура. Да и я сам понял, что они получились безупречно. Однако через год в доме, в который я переехал (наконец купил квартиру в том доме на набережной, где в юности снимал квартиру), произошёл сильнейший пожар. Полыхала квартира на шестом этаже, происходили взрывы газа… И картина, которая выстроила всю мою жизнь, сгорела… Как будто её мощное сияние привлекло всё зверство огня. И когда я оправился от шока утраты, мне почему-то показалось, что я уже знал давным-давно, что так будет.