Текст книги "Страшная тайна Ивана Грозного. Русский Ирод"
Автор книги: Наталья Павлищева
Жанр:
Историческая проза
сообщить о нарушении
Текущая страница: 5 (всего у книги 31 страниц)
За 42 года до конца.
С ЦАРСКОЙ ГОЛОВЫ НА ЗДОРОВУЮ
Тень митрополита Макария послушно выплыла из полутьмы, споено говоря: «Я здесь, Иван. Я всегда рядом, когда нужен». Так было и в жизни, пожалуй, именно Макарию Иван обязан очень многим.
– Святой отец, я не забыл твоей учёбы, – губы царя едва разомкнулись, но из них не вылетело ни звука, слишком ослаб от хвори смертельной. Но теням не нужны звуки, Макарий и без того понял своего царственного ученика. Возразил:
– Да только так ли всё делал, как я учил?
– Вокруг всё время одна измена, один заговор! – Голос только хрипел.
Тень Макария подняла руку:
– Не кричи, я и так слышу душой, не голосом. Многих зря сгубил, Иван, многих...
– Сам же учил, что я царь, потому и власть моя над людьми от Бога!
– Да на толи власть дана, чтобы, ты людские жизни губил?
– И ты... и ты как другие...
Тень Макария сокрушённо покачала головой...
Март выдался холодным и неуютным. Ветер без устали тащил куда-то низкие тучи, до самого конца месяца то и дело лепил мокрый снег, переходя в холодный дождь... Не самое весёлое время для радости. Её и не было, хотя выбирали митрополита взамен сосланного на Белоозеро Иоасафа. Звон колоколов сообщил москвичам, что у Руси есть новый духовный пастырь.
Новым митрополитом по настоянию самих Шуйских стал архиепископ новгородский Макарий, изо всех сил противившийся такому назначению. Иван, впервые увидевший добрые, умные глаза игумена, вдруг тихо попросил:
– Не отказывайся, отче...
Этот умоляющий взгляд почти ребёнка, прихотью судьбы названного великим князем и бывшего игрушкой в руках то родственников, то сильных бояр, убедил священника согласиться на митрополию. Не мог Макарий бросить Ивана одного среди своры рвущихся к власти любой ценой. Может, именно тогда родилась у него мысль венчать на царство маленького князя? Объяснить Ивану, что вместе с царским венцом он получит власть, данную Богом, а значит, станет сильнее всех этих лиходеев с их загребущими руками... Но пока Иван был попросту мал для таких дел, и внушать ему мысль о самодержавии надо было осторожно, исподволь, не раздражая Шуйских, чтобы не поплатиться ни своей, ни его головой.
Макарий стал митрополитом, а заодно и духовным наставником Ивана Васильевича на многие годы.
А в стране настала безраздельная власть Шуйских, князья воспользовались ею сполна, внимательно следя, чтобы рядом с маленьким князем не оказались толковые люди. Так за близость к маленькому князю поплатился боярин Фёдор Воронцов.
Обед ещё не начался, в этот раз с князем за столом сидели совсем малым числом: кроме митрополита Макария, ещё трое Шуйских (куда ж без них?), князья Шкурлятьев, Пронский, Кубенский, Палецкий и боярин Алексей Басманов. Рядом с самим Иваном, как всегда в последнее время, боярин Воронцов. Князь Андрей Шуйский только глазом повёл в сторону Воронцова, как на того безо всякого обвинения вдруг... набросились Басманов и Шкурлятьев! Сам Фёдор не сразу взял в толк, чего они хотят, в чём вина:
– Да вы что?! Чего надо?
Иван вскочил со своего места, стоял с широко раскрытыми глазами, в оцепенении только беззвучно распахивая рот.
К первым нападавшим присоединились остальные, они рвали на боярине одежду, били по щекам, выкрикивая бессвязные обвинения, мол, его великий князь жалует и бережёт! Сладить с восьмерыми Воронцов, конечно, не мог. Митрополит бросился разнимать, даже огрел посохом Пронского, тот в ответ извернулся и разодрал мантию самого владыки! Иван показывал на дерущихся рындам, но они стояли у дверей, точно ничего и не происходило, даже глазом не вели на разбойников. Поняв, что силой с таким числом нападавших не справиться, Иван стал почти на коленях умолять князя Андрея Шуйского не убивать своего любимца, слёзно молил оставить жизнь Фёдору Воронцову.
Он навсегда запомнил насмешку в глазах князя Шуйского в ответ на его мольбы! Андрей Михайлович чувствовал себя хозяином не только в Москве, но и над этим малолетним ничтожеством, прихотью судьбы названным великим князем.
Воронцова милостиво оставили в живых, сослав в Кострому. Шуйские были довольны – Ивану показана их сила, теперь он надолго запомнит, что даже дружить можно только с их позволения! Сидя вечером за трапезой, братья Андрей и Иван Михайловичи удовлетворённо хохотали:
– А испугался наш князюшко!
Им вторил Фёдор Иванович Скопин-Шуйский:
– И митрополит с ним!
– Да уж, теперь будут знать, кто на земле Русской хозяева!
Недолго пришлось после того хозяйничать Шуйским. Иван даже с митрополитом Макарием не посоветовался, всё получилось неожиданно и для него самого. Заметил снова наглый взгляд князя Андрея Шуйского, взыграло внутри всё, что долго копилось, вскочил вдруг, указал на князя псарям:
– Взять его!
Повторять не пришлось, Шуйский только забился в крепких руках псарей. Последнее, что увидел Иван, – его глаза, в которых изумления было не меньше, чем ужаса. Но когда потащили, выворачивая руки, князь всё же понял, что не простят, забился, выкрикивая сначала мольбы о прощении, а потом проклятья. Выволокли на двор, ободрали по пути донага, по, помня многие обиды, учинённые другим, даже до тюрьмы не доволокли, убили по дороге. Где убили, там и бросили, изуродованным лежал наг в воротах несколько часов!
А по Москве уже метались посланные молодым князем люди, вытаскивая из домов остальных Шуйских и их пособников, избивая и раздирая одежды. Иван жестоко ответил своим обидчикам. Все были разосланы в дальние города. Бояре ужаснулись: молодой князь показал когти, способные рвать и калечить, ему пришлось по вкусу то, чему столько времени сами же учили. А ведь Ивану только исполнилось тринадцать!
А ещё он вернул своего Фёдора Воронцова, точно в назидание оставшимся в живых сторонникам Шуйских.
Где-то заголосил петух. За окном темно, значит, то ли первый, то ли второй, и до утра далеко. Князь вздохнул, теперь не сможет заснуть, а очень хотелось... Зарылся лицом в перину, смежил веки, но приятное сновидение упорно не возвращалось...
Ивану уже в который раз снился срамной сон, точно он тискает, а потом и ещё что-то делает с красивой девкой, которую недавно видел во дворе. Сначала чувствовал упругую грудь под своими руками, потом... потом во сне было такое, что и вспоминать стыдно, он задирал ей рубаху... Боясь сказать кому-нибудь о видениях, он всё же страстно желал, чтобы сон повторился, особенно тот миг, когда в конце его тело начинало сладко содрогаться... Конечно, Иван не глуп, не раз бывал свидетелем жарких ласк где-нибудь в укромных уголках, но самому пока не приходилось. Неужто это оно и есть? Тогда понятно, почему говорят, что слаще бабьего тела нет ничего.
Очень хотелось спросить того же Фёдора Воронцова, только вокруг все были люди, теперь толклись дядья Глинские, следили, чтобы Иван ни с кем долгих разговоров не вёл. Случай подвернулся нечаянно...
Фёдор явно куда-то спешил, он слишком невнимательно слушал Ивана. Тому показалось обидным, пристал точно банный лист к мягкому месту: скажи да скажи, куда это торопишься, почему не хочешь посидеть со мной рядом? Чуть смутившись, боярин признался, что ему привезли знатную девку, уж больно хороша, не терпится попробовать её тела. И тут князь потребовал то, от чего у Воронцова рот раскрылся:
– И я хочу!
– Чего? – осторожно поинтересовался Фёдор.
– Попробовать твою девку!
Воронцов мысленно ахнул. Конечно, Иван вымахал уже ростом со взрослого человека, да ведь ему только четырнадцатый... Отказать? Но князь как из опалы вернул, так и обратно отправит. Согласиться? Те же Глинские со света сживут.
Иван не дал раздумывать, вдруг поднялся и скомандовал:
– Пошли!
– Князь... – осторожно начал Воронцов, мучительно раздумывая, как бы выпутаться из этой истории.
Иван обернулся и насмешливо спросил:
– Что, испугался? Или девки для меня жалко?
Выла не была, мысленно махнул рукой Фёдор.
Девка оказалась непорченая, но почему-то опытная, её сил хватило на двоих. А Глинские долго не могли взять в толк, чем это так доволен князь и где проводит время со своим любимцем. Когда Михаилу всё же донесли о красавице, обучавшей мужскому искусству молодого князя, он довольно хохотал. Пусть лучше по девкам ходит, чем в дела лезть! Бабка Анна, напротив, была крайне недовольна. Братья Глинские в два голоса убеждали её, что пока Иван тешится в постели, ему не до серьёзных дел.
– Да ведь заразу подцепит!
– Тебе Ивана жаль? – Глаза Михаила остро блеснули.
Анна покачала головой:
– Пусть тешится...
Он и тешился. Воронцовская красавица быстро была забыта, сделала своё дело, и ладно. Нашлись другие, иногда даже не специально приведённые услужливым приятелем, а пойманные в том самом укромном уголке холопки... Всё одно, сладкое это оказалось занятие... При одной мысли о возможности задрать кому-то рубаху, Ивана часто кидало в жар и по телу пробегало приятное возбуждение.
Но даже такие удовольствия не отучили молодого князя от кровавых развлечений. По-прежнему летели наземь с высоты кошки и собаки, корчились в муках, разбившиеся; истекали кровью замученные, затоптанные конём, обожжённые люди... Вид людских страданий явно доставлял Ивану удовольствие.
* * *
Иван стоял, сжав кулаки, ноздри его раздувались, губы сжались в тонкую ниточку. Потом вдруг опустил голову и быстрым шагом вышел вон. Бояре переглянулись меж собой.
– Экий он дёрганый... – сокрушённо произнёс Фёдор Воронцов. Он уже прикидывал, какую пользу можно извлечь из возмущения великого князя против Бутурлина, но придумать ничего не успел, всё решил сам Иван.
Всё так же тяжело дыша от бешенства, князь вбежал обратно в хоромы и вдруг указующим жестом ткнул в сторону Афанасия Бутурлина:
– Резать ему язык, чтоб не говорил невежливых слов супротив Глинских!
Стоявшие вокруг замерли, приказание князя было настолько неожиданным и страшным в своей нелепости, что никто не решился возразить. Конечно, Афанасий Бутурлин зря так отозвался о бабке Ивана Анне Глинской и его дядьях, но не лишать же боярина языка за это, в самом деле! Пожалуй, никто бы не удивился, если бы голову сняли, но не язык. Иван победно обвёл взглядом замерших от ужаса бояр, хмыкнул и, добавив: «И немедля!», вышел уже не торопясь, нарочито топая, с гордо поднятой головой.
Самым страшным оказалось то, что Афанасию Бутурлину и впрямь драли язык в назидание другим, чтобы помнили, что и сам великий князь тоже Глинский по матери! Глинские были довольны, бабка Анна усмехалась:
– Мы ещё покажем этим глупым московитам!
Она была очень довольна пятнадцатилетним внуком. Отрок, может, и горяч не в меру, но если его горячность умело направлять, то о Шуйских скоро никто и не вспомнит. Ивану постоянно внушалось, что вокруг враги, постоянно желающие ограничить его власть, а самим выдвинуться повыше... нет человека, который бы, оказавшись рядом с властью, не попытался и себе добыть хоть голику таковой... Он впитывал слова, как мягкая ткань воду, и раскалить добела Ивана можно было всего несколькими фразами, а уж дальше... Дальше не всегда удавалось подвигнуть молодого князя на скорую расправу, горячился, но в последний миг что-то останавливало. Тогда родственники принялись настраивать Ивана против тех, кто имел на него влияние, исподволь.
Ветер, налетая порывами, обрывал с берёз последние жёлтые листья, временами бросая в окошки пригоршни мелких брызг. Дождь не дождь, а мокропогодица. Неуютно в Москве поздней осенью.
Юрий Глинский наблюдал за племянником уже с полчаса – Иван читал. Он пристрастился к этому занятию благодаря митрополиту Макарию. Духовное и историческое чтение стало для князя любимейшим занятием, отвлекавшим его даже от диких развлечений вроде топтания конями толпы на торге или сбрасывания собак и кошек с верха теремов. С одной стороны, читающий отрок совсем не опасен Глинским, с другой – у Юрия Владимировича уже давно свои виды на племянника. Для выполнения задуманного дядей Иван не должен всё время сидеть за книгами, ему надо встать и идти кого-нибудь наказывать. Кого? Жертв намечалось несколько.
– Давеча едва отвязался от Фёдора Воронцова... – осторожно начал Юрий. Князь и ухом не повёл в его сторону, разглядывая какую-то картинку на пожелтевшем пергаменте. Такое невнимание племянника дядю совершенно не смутило, он продолжил: – Я смотрю, он всё за тебя решать стал?
– Чего это? – Глаза от картинки не оторвались, но уши встали торчком. Голос выдал интерес молодого князя к теме разговора.
– Да говаривал он Ивану Дорогобужскому, что тому к тебе не пробиться без его ведома, что ты, мол, только тех жалуешь, кого Фёдор укажет. А если нет, то ему, Фёдору, досадно, но ты досады Воронцову не чинишь, потому как…
Дядя не договорил, не знал, что сказать дальше, но князь живо додумал своё. Фёдор решил, что ежели первым научил его мужской науке, то теперь позволено всё?! Он, князь, теперь в руках этого боярина?
– Вот ещё! – фыркнул Иван. Больше Юрий Глинский ничего говорить не стал, он уже изучил нетерпеливый нрав племянника, тот умён и всё, что надо понял. Теперь будет остро примечать всё за Воронцовым, даром что когда-то сам его спас от тяжёлой руки Шуйских.
Юрий Глинский всё рассчитал верно, Иван и впрямь внимательно прислушивался ко всему, что говорил, приглядывался ко всему, что делал Фёдор Воронцов. Очень быстро стало понятно, что Воронцов действительно желал бы почти подчинения своей власти, а этого почувствовавший хоть какую-то свободу Иван терпеть уже не мог. Воронцова ждала опала. Но всё получилось гораздо круче, чем рассчитывал Юрий Глинский, Иван приказал казнить своего недавнего любимца! А ведь не столь давно самовольно, ни с кем не советуясь, вернул из ссылки Воронцова и дал ему боярский чин.
Пока кровожадность племянника была направлена в сторону от Глинских, оба дяди и бабка Анна могли не беспокоиться. Следующими жертвами стали Иван Дорогобужский и Фёдор Оболенский. Теперь постаралась бабка Анна.
Молодой князь мучил щенка, таская того за одну лапу по полу. Анна поморщилась: ну что за глупец?! Вымахал ростом с версту, а забавляется чем попало! Наконец ей надоело слушать щенячий визг, княгиня фыркнула:
– Иван, выброси его вон!
Князь не заставил себя долго ждать, щенок полетел наружу через распахнутое окно. Его визг стал сначала истошным, потом жалобным и быстро затих. Не впервые Иван бросал щенков с высоты, только сейчас не побежал смотреть, как мучается бедное животное, стоял, разглядывая бабку. Та снова поморщилась:
– С кем ты дружбу водишь?
– С кем? – почти с вызовом переспросил Иван.
– Да ни к чему тебе Телепнёва-Оболенского рядом держать!
– Отчего? – Глаза внука зло сощурились. Снова лезут в его жизнь! Снова распоряжаются, с кем говорить, а с кем нет!
– Оттого, что слухи ходят про его отца и твою мать! Возомнит себе, что он твой брат сводный, потому, мол, и привечаешь...
Иван несколько мгновений стоял, замерев, потом нервно дёрнул головой:
– Было такое?!
Анна уже пожалела, что завела разговор, но сказанного не воротишь, опустила голову, сокрушённо пробормотала:
– Было... Не уберегли княгиню...
– А... я?.. – Голос отрока дрогнул, самым страшным было сейчас узнать, что он не князь.
– Тебя князь Василий сам крестил, как своего сына... – что могла ещё ответить ему бабка Анна?
– Ложь! – резко заявил Иван, но по тому, как он задумался, было ясно, что поверил и Фёдору Овчине-Оболенскому теперь несдобровать. Чем мешал Анне Глинской молодой князь Фёдор, сын Ивана Телепнёва-Оболенского? Видно, чем-то мешал...
Но великий князь ничего не предпринял. Только спустя полгода, в январе, перед самым венчанием на царство случился у него нехороший спор с Фёдором Оболенским. С чего завязалось, оба и не помнили, только Фёдор держал себя старшим, он и был старше возрастом. Ивану показалось это обидным, постепенно князь сердился всё больше и больше. Потом вдруг зло вперился в боярина взглядом:
– Ты во всём себя умнее ставишь, может, ты и по положению меня старше?
Оболенский, не почуяв опасности в этом простом вопросе, усмехнулся:
– Может, и в положении. Я возрастом старше, а значит, и положением.
Что он имел в виду, неизвестно, только Иван разозлился окончательно:
– И сидеть выше хочешь?
Телепнёв, у которого было хорошее настроение, и тут посмеялся:
– И сидеть!
Больше великий князь ничего не спрашивал, а потом свершилось страшное – Фёдора Оболенского, сына Ивана Телепнёва-Оболенского, посадили на высокий кол на лугу за Москвой-рекой, на виду у всего города. Шутившего с ним вместе Ивана Дорогобужского казнили отсечением головы!
Михаил Глинский нашёл Ивана у окна, откуда тот наблюдал за мучившимся на колу Фёдором. Князь стоял, вцепившись руками в оконную притолоку, даже фаланги пальцев побелели, лицо его покрылось красными и белыми пятнами вперемежку, губы от волнения были сжаты, левое веко чуть подёргивалось. Дядя даже испугался за племянника, не ровен час хватит удар, что тогда? До луга, где был врыт в мёрзлую землю кол, далеко, даже если бы Оболенский кричал, ветер отнёс крик в сторону, да и видно плохо, различим только силуэт. Но все и так знали, что Фёдор не кричал, он умер довольно быстро, а Иван почему-то запретил снимать бедолагу. Кол был высоким, и теперь труп постепенно сползал по нему всё ниже. Князь оглянулся на дядю, резко дёрнув головой, и тут же снова уставился в окно.
– Хотел сесть выше меня? Вот... сидит...
Сказать, что объяснение жестокой казни успокоило Михаила Глинского, нельзя, кто же знает, кто будет следующим? С Фёдором Оболенским Иван часто играл в детстве, если его не пожалел, как и Воронцова, то на всё способен. Что-то нехорошее шевельнулось внутри у дяди, по крайней мере одно он понял отчётливо – за него Иван в случае чего не заступится. И самого Ивана никуда не денешь – великий князь как-никак... а Глинские попросту при нём. Пока... при нём...
В тот вечер братья Юрий и Михаил Глинские долго беседовали наедине. О чём? Кто же знает?..
Пожалуй, больше всего времени Иван проводил за дурачеством, причём злым дурачеством. То потопчет кого конём, то вдруг велит согнать девок, раздеть их догола и заставит искать на земле разбросанные деньги. Девки лазают голыми задами вверх, копаются в траве, а то и в простой грязи. Князю с его дружками смешно! После выловят всех девок, загонят в баню, якобы помыться, потому как в грязи вымазались, всех перепробуют и погонят голышом по улице прочь. Народ плюётся, но исподтишка наблюдает. Не все девки до дома добирались, кто на глаза родным после такого срама показаться не мог, а кого и попросту к себе во дворы забирали сердобольные любители женской красоты.
А бывает и того хуже – выпустят огромного медведя, да так, чтобы холопам со двора деться некуда было. Медведь людей дерёт, а Иван на верхнем ярусе радуется.
Но притом князь часто и подолгу беседует с митрополитом Макарием. Владыка стал настоящим наставником молодого князя, конечно, не в его развлечениях, за них выговаривал, хотя и не слишком строго. Казалось бы, Макарию ругательски ругать Ивана за непотребства, которые творил, но умный митрополит понимал, что, единожды отругав, князя близ себя больше не увидит. А чему научат другие – ещё не ясно. Потому осторожно, исподволь внушал то, что считал главным, мягко выговаривая за непутёвость в мирских делах.
Не всегда Иван приходил в собор, часто сам митрополит посещал молодого князя, трапезничал с ним, подолгу сидел в его горнице. Вот и тут Макарий спешил к князю через двор. Иван, ни от кого другого не знавший добра и привета, был рад видеть митрополита, потому спустился с крыльца навстречу. Следом за Макарием служка нёс какой-то манускрипт. Митрополит всегда старался показать привезённую новинку своему подопечному. Сам он начал составление «Четьи Минеи», страстно желая, чтобы и на Руси были чтимы святые лики, тайной задумкой Макария было признание Руси главой православия, но для этого предстояло много потрудиться. Трудиться на благо веры Макарий готов всю жизнь, лишь бы мирская власть не мешала.
На нынешнюю вряд ли можно рассчитывать, потому взор митрополита обратился на молодого великого князя. Иван не просто юн и неразумен, он и необразован. Впервые побеседовав с князем, Макарий мысленно ахнул: да кто ж его учил-то?! Ивану тогда было двенадцать, но ростом он со взрослого человека, вымахал с версту, в кости крепок, лицом пригож, на щеках румянец не хуже девичьего, глаза блестят... Да только вот что в тех глазах?
Князь очень любопытен и сообразителен. За неимением других занятий, свою сообразительность использует непотребно, на бесовские развлечения. И любопытство удовлетворять нечем, о людской мерзости уже, поди, всё ведает. А вот о добром, о святом не удосужились рассказать. Макарий почувствовал, что перед ним открылось непаханое поле воспитания молодого князя! Иван необразован, но любит читать? Значит, надо направить его чтение, чтобы не проходили умные мысли из книг зря.
В этом и увидел свою главную цель в отношении молодого князя Макарий. Только действовать предстояло осторожно, чтобы самому раньше времени обратно в монастырь не вернуться или, того хуже, на плаху не взойти. Великий князь горяч и несдержан, такому враз бесовские развлечения не запретишь, исподволь надо, осторожно. Митрополиту осторожности не занимать, уговаривать умеет. Но главное, начитан он так, что у Ивана рот сам гобой раскрывается, когда слышит рассказы митрополита, а рука сама по себе тянется к книге. Макарий радуется: появилась возможность давать князю читать не что попало, а образующее его душу.
Анна Глинская, заметив, как сорвался с места внук, завидев в окно своего наставника, привычно ворчала:
– К чему столько беседовать с митрополитом?
Но открыто возражать против духовных бесед с главой церкви, конечно, не могла. Да Иван и не послушал бы, блестя глазами, он пытался объяснить Глинской:
– Макарий говорит, что Москва – наследница Византии!
Бабка смеялась:
– Было бы чему наследовать! Где ваша Византия теперь?
В ответ Иван не на шутку ярился:
– Я внук Софьи Палеолог! И в моём роду немало цареградских родичей!
Разговоры о цареградских корнях князя Анна Глинская не любила, а потому старалась внука не задевать.
– А ещё Макарий говорит о священности царской власти!
Не удержалась Анна Глинская, фыркнула:
– Да ты царь ли?
Иван неожиданно возразил:
– Буду! Скоро буду!
Вот это уже вызывало у бабки открытый смех, хоть и рослый князь, вымахал с версту, а глуповат. Тешится мечтами о своей власти, не понимая, что от него мало что зависит. Вон сколько времени Шуйские всё государство держали, теперь Глинские держат. Не в обиду князю сказано, чтобы властью гордиться, её сначала иметь надо!
И вдруг как гром с ясного неба – молодой князь собрался венчаться на царство и жениться! Глинские задумались, но возражать не стали, пусть себе зовётся царём, оттого доход у них не меньше.
Боярам же очень понравилась задумка молодого князя – венчаться на царство и жениться на русской девице. О женитьбе он сообщил ещё месяц назад, в декабре, причём сказал, что не желает искать заморскую царевну, вдруг жизнь с ней не сложится, как тогда быть? Боярская дума, живо помнившая Софью Палеолог и Елену Глинскую, обрадовалась. Своя, значит, боярская дочь, значит, кто-то из них в царские родственники угодит, как Сабуровы, когда Василий женился на Соломонии. Принялись наперебой предлагать дочерей, племянниц, внучек.
И вот с самого утра, не евши, не пивши, обливались потом в тяжёлых шубах знатные и состоятельные мужи на лавках, полна палата... Маются, лаются, меж собой поминают, кто родовитей, кто кому свояк или дальний племянник... Понимают, что, возможно, сегодня кто-то из них возвысится, а кто-то будет локотки кусать оттого, что не случилось.
Иван вошёл в палату чуть не к вечеру, длинный, нескладный, голенастый. Острые коленки не спрятать ни под каким платьем, локти торчат. Бояре прятали ухмылки в усы и бороды, нескладен князь, ох нескладен... Пронзительные, цепкие глаза Ивана пробежали по лицам, ни на ком не останавливаясь. Возле престола стоял Михаил Глинский, поджидая племянника, но приветствовать не стал, даже головы не склонил. Много чести перед сыном сестры преклоняться, а что он князь, так не его заслуга, и что у власти как бы, так это только пока. Власть, она не у того, кто на престол садится, а у того, кто, сидя на нём, может распоряжаться, за кем сила. Потому как с престола и скинуть легко. Меж собой братья несколько дней назад решили – Ивану сидеть недолго, пока они сами не укрепятся, полгода, не больше. Захотел племянничек жениться? Да пусть его. Подыщут боярскую дочь, чтоб род был поплоше и родственников поменьше, отвлечётся молодой князь, а там... там видно будет!
Иван, подойдя к престолу, неловко, почти боком присел, шапка явно мешала, но терпел. Стоящий в стороне Юрий Глинский даже усмехнулся: неловок племянник во всём, когда ещё в силу войдёт... Князь тем временем снова оглядел бояр и вдруг объявил:
– Устроить смотр девиц, как у отца было, князя Василия! Сам выбирать буду, сам погляжу! – Он дал время боярам попрятать новые улыбки в кулаки и добавил: – Но прежде венчаться на царство буду! Чтоб царём зваться, а не князем! После Крещения!
Не давая опомниться, встал и, чётко печатая шаг, вышел вон. Только после этого зашумели, заволновались бояре, Глинские переглянулись меж собой. Пока действия племянника им особо не грозили, но мальчишка оказался упрямым, мало ли что придумает? Решили проследить, чтобы не выбрал кого из Шуйских, не дай бог, или тех же Оболенских! О-хо-хо, гораздо проще было, когда молодой князь, дурачась, запрягал вместо лошадей холопов и пахал на них или играл в собственные похороны, наряжаясь в саван и укладываясь в гроб, чтобы девки целовали его в губы, а он совал руки под их подолы.
Но князь уже вышел из повиновения, он сам метнулся по крупнейшим городам, Михаил Глинский едва увязался следом. Нельзя было допустить, чтобы в таком важном деле Иван наломал дров! Дядя смотрел на разряженного в меха и блестящую парчу племянника и дивился, как тот вдруг похорошел. Иван даже стал красив, решив жениться, он точно вдруг повзрослел. Не так заметна угловатость, появился весёлый блеск в глазах. Иван ждал встречи не просто с красивыми, но и умными девушками, а девицы при одном только виде великого князя проглатывали языки, краснели или бледнели безо всякого повода, жеманились либо слишком старательно показывали свою скромность. Ни одна Ивану не глянулась, из поездки в Новгород и Псков князь вернулся разочарованным.
Но в Москву уже привезли десятки других красавиц. И каких только не было! Рослые и низенькие, полноватые и тоненькие, светловолосые и с чёрными как ночь волосами, старательно убранными под праздничные венцы... Иван смотрел и смотрел, но глаза не останавливались ни на одном лице. За обедом он вдруг поманил к себе Никиту Захарьина, показал, чтоб наклонился ближе, что-то зашептал почти на ухо. Никита был стольником, потому такому разговору никто не подивился, лишь Глинские внимательно прислушивались, но и им ничего не удалось разобрать. А Иван спрашивал своего стольника:
– А ваша сестрица где? Что-то я её не видел.
Захарьин чуть не поперхнулся от таких слов. Никак не ожидал, что князь заметил Анастасию. Если вдуматься, то немудрено, Анастасия Захарьина чудо как хороша собой, умна и скромна, но в княгини никак не метила, потому братья и не придавали значения смотринам, даже не думали вести сестру среди других. Теперь придётся. Никита закивал:
– Завтра придёт, князь.
Тот вскинул глаза, чуть усмехнулся:
– Смотри мне!
Где же Иван смог углядеть красоту Анастасии? Верно, приметил где-то в церкви, ведь в другие места Захарьина не ходила. Род их хотя и знатный – Захарий Иванович Кошкин, по которому фамилию получили, служил у Василия Тёмного, – но небогатый. Захарьины прославились боевыми заслугами при Иване III, а дядья девушки занимали прочное место в Боярской думе при Василии III. Правда, отец Анастасии Роман Юрьевич, пожалованный окольничим, при дворе появлялся редко, служил всё больше воеводой в разных городах и несколько лет назад умер. А вот дядя Анастасии, Данилы и Никиты Михаил Захарьин даже был в числе опекунов самого Ивана, но против его матери Елены Глинской никогда не выступал, рассудив, что жизнь дороже власти, потому для Глинских не опасен.
На следующий день молодой князь поднялся раньше обычного и, не успев как следует одеться, спросил, готовы ли к смотринам следующие девицы. Михаил Глинский, приглядывавший за племянником ежечасно, подивился такой торопливости, ответил, что пока собираются, мол, рано ещё.
– Поторопить, мне недосуг!
Голос Ивана был почему-то взволнованным. Глинский встревожился, с чего бы? Молодой князь почему-то плохо спал, о том дяде уже доложили, плохо ел и явно торопился. Снова решил поехать чудить? Негоже князю, который объявил о своей женитьбе, якшаться с кем попало, до сих пор помнят его гречиху, которую сам сеял, и ходьбу на ходулях помнят, и саван, в который обряжался, всем на смех. Пора бы остепениться. Но если вдуматься, то пусть лучше потешается, чем в дела московские лезть, вон как указывать начал, голос откуда-то взялся. Давно ли трясся от страха, когда с его любимцами расправлялись у него на виду? Растёт, взрослеет птенец, как бы в стервятника не вырос.
В большую горницу, где выстроилась для осмотра новая шеренга московских красавиц, Иван вошёл быстрым шагом, пригнувшись, чтобы не зацепить лбом притолоку. Это показалось смешным кому-то из девушек, хихикнула, на неё цыкнули со всех сторон. Нашла время смеяться, дурёха! Остальные обмерли, почему-то неуместный смех одной показался настоящим приговором остальным. Теперь великий князь наверняка рассердится и не станет смотреть ни на кого.
Но Иван, похоже, даже не заметил смешка и им вызванного волнения, его глаза побежали по лицам. В княжеских хоромах жарко натоплено, девушки прели в своих нарядах, туго стянутые в косу волосы (чтобы спрятать под венец) не давали не то что поморщиться, попросту вольно моргнуть, брови подведены, щёки намазаны свёклой. Глупые мамки изуродовали девичью красоту, мало кому из стоявших удалось выглядеть не хуже, чем обычно в жизни. Но среди них не было той, которую Иван искал, – Анастасии.
