Текст книги "Страшная тайна Ивана Грозного. Русский Ирод"
Автор книги: Наталья Павлищева
Жанр:
Историческая проза
сообщить о нарушении
Текущая страница: 30 (всего у книги 31 страниц)
И Вяземский снова едва удержался от опасного возражения: а как на это посмотрят москвичи? Мысленно махнул рукой и стал поддакивать.
На Михаила в Успенском соборе яблоку негде упасть. Стояли не дыша, боясь пропустить хоть слово из речи митрополита. Государя не было, но тот часто появлялся уже к середине службы. Стараясь не думать о его возможном приходе, Филипп оглядывал пришедших людей. Для себя он решил сначала провести службу, а потом высказать об опричнине всё, что думает. И в этом была его ошибка. Иван Васильевич не мог допустить, чтобы из уст опального и оттого ещё более уважаемого митрополита сорвалось хоть слово осуждения. В самый торжественный момент собор стали заполнять опричники. Их чёрные одеяния, точно страшная грязь, заливали пространство храма, выдавливая из него москвичей. А через толпу смутившихся людей, бесцеремонно расталкивая стоящих, к митрополиту пробирались Алексей Басманов с Малютой Скуратовым.
Филипп уже понял, что договорить ему не дадут. Мелькнула мысль: дали бы хоть закончить. И этого не позволили. Грубо прервав митрополита посреди недосказанного слова, Басманов принялся громко вычитывать постановление собора о низложении Филиппа с митрополии за неподобающее поведение во время его игуменства. Никто не понимал, что происходит. Только сам митрополит невесело усмехнулся: перехитрил его государь!
Додумать едва успел, Басманов принялся срывать с него митрополичью одежду, сбил митру. Прихожане, ахнув, даже чуть отступили подальше. Такого никогда не видывали, чтоб измывались над святым отцом в храме?! Но заступиться не успели. Или не посмели...
– Ты доколе тут будешь православных мутить?! – раздались вопли опричников, видящих, что те же самые православные не приходят на помощь своему любимому митрополиту. В ход пошли опричные мётлы.
Филипп только успел выкрикнуть:
– Прощайте, люди!
Благословить уже не дали, зажали рот и потащили в дровни, стоявшие на дворе у крыльца собора. Народ в оцепенении смотрел на то, как митрополита вытаскивают, точно преступника, волоком, бросают в дровни и увозят. А глаза у святителя были грустные-грустные... Не одни святители на Соборе оказались бессильны перед ужасами государевых псов, но и люди, только что с придыханием слушавшие произносимые им слова о Боге, добре и правде...
Когда Басманов наконец отпустил руку, поняв, что Филипп не станет просить о помощи тех же прихожан, митрополит поинтересовался:
– А сам государь, что же, прийти побоялся?
Мал юга зло покосился на него, для Скуратова все, кто неугоден Ивану Васильевичу, должны быть замучены или хотя бы казнены! Лучше, если всё же сначала замучены... Палач уже предвкушал тот сладостный миг, когда услышит крик боли от всаженных под ногти митрополита иголок или унюхает запах его палёной кожи... Скуратову было всё равно, Филипп это или кто другой, главное, что супротив царя, значит, достоин страшной смерти!
Но Иван Васильевич пытать митрополита в тот же день не позволил, всё старался придумать ему казнь пострашнее и никак не мог на что-нибудь решиться. Филиппа пока поместили в узилище в Богоявленском монастыре, всего опутав кандалами. Низложенный митрополит жалел только об одном – что так и не успел сказать всего москвичам. Но не мог же он корить государя вместо службы...
Малюта, убедившись, что кандалы тяжелы, замки крепки, а стражи из своих же опричников надёжны, отправился доложить государю о выполнении поручения. Хотя это уже наверняка сделал Афанасий Вяземский, тот уехал, едва показавшись в воротах монастыря. Вот так всегда – дело делать Малюте, а царскую благодарность другим. Но Григорий Лукьянович и не требовал благодарности, не за чины или деньги служил, за свою совесть... А требовала она от Скуратова беззаветной верности и преданности хозяину, безо всяких раздумий и сомнений. Сказано схватить и упрятать митрополита – сделал, а уж правильно или нет, то не ему решать. Повелит пытать Иван Васильевич, станет пытать Филиппа Малюта и не поморщится, потому как верный слуга своему государю.
Так размышлял Григорий Лукьянович, на всякий случай ещё раз проверяя верность запоров. Всё было крепким.
Неожиданность поджидала его за стенами монастыря. Едва выехали за ворота, как попали в гущу невесть откуда взявшегося здесь народа.
– Чего ждёте?! – нахмурился Скуратов.
– Митрополита когда выпустят?
– Чего?! Кто его выпустит, ежели он в опале?! – Малюте стало даже чуть смешно. Экий на Москве глупый народ, неужто не поняли, что для митрополита наступил конец в тот миг, когда его вытащили из собора? Вот тогда беспокоиться надо было, теперь уж поздно!
Но толпа не желала принимать такой ответ, люди придвинулись ближе к опричникам, возмущённо что-то выкрикивая. Скуратов напрягся, ещё не хватало, чтоб за Филиппа вступилась вся Москва. Но потом про себя решил: пусть постоят, небось устанут и сами разойдутся. А не уйдут, так поможем! Махнул рукой своим кромешникам, и вся орава с гиканьем умчалась прочь, оставив людей в неведении.
Нашёлся, правда, сердобольный старец, что вышел сказать, мол, митрополита заковали в цепи и посадили под запоры, что дальше будет – одному Богу известно. Почему-то упоминание Господа чуть успокоило собравшихся. Всё же Филипп не простой смертный, его Господь в обиду не даст! Но уйти страждущие не могли, до самой ночи стояли под стенами монастыря, плача и моля Господа о помощи своему любимому митрополиту.
Государь от известия о собравшихся перед монастырём людях пришёл в ярость:
– Гнать вон!
Басманов покачал головой:
– Государь, стоит ли? Сами разойдутся к вечеру.
Но люди не разошлись ни вечером, ни даже ночью, а утром толпа стала вдвое больше прежнего. Даже закованный в цепи Филипп не давал спокойно спать Ивану Васильевичу! Он помнил Воробьёвы горы и яростную толпу, способную снести всё на своём пути. Скрипел зубами:
– Измором возьму! Сам с голоду сдохнет! В крови весь род Колычевых утоплю!
Измором не взял, непонятно чем питаясь, Филипп жил. А вот Колычевых едва не извёл под корень. За это с удовольствием взялись кромешники. Как только не казнили родных Филиппа! С живых снимали кожу, рубили по частям одних на глазах у других, варили в кипятке и жарили на сковородах... А отрубленные головы принесли самому узнику на подносах.
Филипп с трудом подобрался ближе, двигаться не давали тяжёлые цепи на руках и ногах. Перед ним, залитые кровью, с выпученными от муки глазами, лежали головы его братьев, дядей и тёток, племянников и племянниц... Никого не пощадил зверствующий государь! Не помешали даже кандалы, Филипп смог дотянуться до каждой головы и благословить посмертно, плача, что погибли по его вине.
А толпа у стен монастыря всё не редела. Иван Васильевич рвал и метал, то требуя разогнать её, то вдруг отменяя приказ. Людей гнали днём, так они стали собираться по ночам.
По Москве пошёл слух, что закованный в тяжёлые цепи Филипп чудом смог от них освободиться. Люди охотно верили этим словам, Скуратов же провёл своё расследование, и трупы тех, кто действительно освободил старца от цепей, бросили бродячим псам. А вот опровергать слухи или нет, не знал даже государь. Опровергнуть – значит признать, что у Филиппа есть доброжелатели. Не опровергнуть – сознаться, что опальному митрополиту помогает сам Господь.
Пока Грозный со своими палачами размышлял, Москва придумала другое. Мол, пускали к митрополиту огромного лютого медведя на ночь, чтобы к утру и косточек не осталось, но, придя с рассветом в темницу, царь увидел Филиппа живым и здоровым, а зверь лежал приручённый у его ног!
Больше всего в этом слухе государя возмутила уверенность в том, что он ходил посмотреть на узника.
– Ещё немного, и к Богоявленскому монастырю будут паломники ходить, о Филиппе печалиться... Нашёлся святой! Вон его в Отрочь-монастырь в Тверь! И поставить над ним Степана Кобылина, тот спуску не даст, чуть что драться горазд!
Приказ государя поспешили выполнить, Скуратов уже сам устал от новостей о митрополите. А про то, что не дали помучить, только пожал плечами:
– Его Степан там умучает! А мне и здесь найдётся кого отделывать...
11 ноября митрополичью кафедру занял не страстно ждавший этого Новгородский архиепископ Пимен, а игумен Троице-Сергиева монастыря Кирилл, всегда отличавшийся послушанием царю. Больше других оказался потрясён Пимен. Чего ради было стараться? Но поделать ничего не мог; пришлось уползать к себе в Новгород зализывать раны.
В последний момент даже Пимен усовестился и, когда государь потребовал от Собора обвинения уже сидевшего в смрадной яме в кандалах Филиппа в колдовстве и сожжения за это на костре, стал вместе со всеми просить о помиловании его и заточении в дальний монастырь.
Пимену не помогло ни изначальное предательство, ни последующее раскаяние (если оно вообще было). Его ждала совсем незавидная судьба, и случилось всё немногим позже гибели митрополита Филиппа. Низложенного митрополита отправили в Тверь под жестокий надзор, но Москва его не забыла. Прожил Филипп под присмотром ещё год, и в его гибели всё же сыграли каждый свою роль Новгородский архиепископ Пимен и Григорий Лукьянович Скуратов по прозвищу Малюта.
Скуратов всё же оказался причастен к смерти Филиппа, но произошло это как-то просто и буднично...
Отправляясь через несколько месяцев в опричный поход на Новгород, Иван Васильевич удумал новую каверзу. Что могло ждать вольный город? Судьба фёдоровских вотчин в Коломне. И вдруг государь решил попросить бывшего митрополита... благословить его на этот поход!
Малюта ахнул:
– Не благословит, государь! – И тут же понятливо закивал: – А мы его и порешим за это!
Иван Васильевич вздохнул, простота Малюты иногда его раздражала. Ну нельзя же быть этаким простачком! Кто сомневается, что Филипп никогда не благословит расправу? Но вот заставить его душу смутиться... это было даже заманчивей, чем благословение.
– Пусть помучается. В Новгороде Пимен, который особо Филиппу досадил. Хочу, чтоб и у Филиппа душа помаялась... Не может быть, чтоб хоть на минуту не захотел расправы над Пименом!
И снова ахнул верный Скуратов! Да уж, государь волен распоряжаться не только жизнью своих людишек, но и их душами. Велик Иван Васильевич, истинно велик, если может вот так заставить человека и свою душу продать!
Отрочь-монастырь, где под надзором жестокого и злого Стёпки Кобылин а сидел в мрачной и холодной каморке бывший митрополит, был почти по пути из Москвы в Новгород, возле Твери. Но государь не поехал туда сам, отправил всё того же Малюту Скуратова. Перед отъездом дал странный наказ: благословение спросить, но не настаивать. Если не даст, то порешить быстро, чтобы ничего сказать лишнего не мог. Делать всё наедине, без свидетелей. Скуратов видел, что государь хочет предупредить ещё о чём-то, но не решается. Спрашивать не стал, не желает доверять больше, чем сказал, – не надо.
Отрочь-монастырь мал и беден. Дали бы Филиппу волю, он бы навёл порядок. Но бывший митрополит сидел на хлебе и воде под семью замками без права писать и с кем-нибудь разговаривать. Степан не в счёт, тот сызмальства больше трёх слов за день не говорил, только бить горазд. Первое время угрюмый страж всё ждал, когда представится возможность к чему-нибудь придраться, чтобы ударить и Филиппа, но такого не получалось. Узник был послушен и совершенно непривередлив. Дадут сухой кусок хлеба и воду, и тому рад, а не дадут – не спросит.
А ещё глаза у него... Больше всего Степана поразили глаза Филиппа, умные, все понимающие, точно бывший митрополит знал даже тайные мысли человека. Сначала Кобылин злился из-за этого понимания, но потом осознал, что Филипп не осуждает. Даже за жестокость и злость не судит!
– А чего ж ты, святой отец, нашего государя судил перед всем народом, ежели людские грехи и промахи не судишь?
– Потому и судил, что с государя другой спрос. Он Богом данный, Его волю на Земле Русской представляет, а нас перед Ним. Значит, и милосердным таким же быть должен! А у государя людская кровь рекой льётся.
Стёпка всё больше пугался таких разговоров, ему бы плетьми бить опального, а он уже сочувствовал. Это сочувствие, словно весеннее солнце снег, разъедало злость Кобылина. Чувство было настолько новым, что Степан даже мучился. Он слышал рассказ о медведе, пущенном в келью бывшего митрополита и им с лёгкостью усмирённом, сначала смеялся, но со временем даже поверил. Чем дальше, тем больше верилось в подчинение дикого зверя одному взгляду Филиппа.
Зато возникало новое сомнение. Однажды спросил, мол, почему бывший митрополит так же с царём не разговаривал... Филипп вздохнул:
– Разговаривал, и не раз, да только видишь, что вышло...
Кобылин немного подумал и для себя решил, что это у государя советчики такие жестокие, а сам он никак не может быть недобрым...
Когда 23 декабря в монастыре вдруг появился Григорий Лукьянович, Степан решил, что, видно, передумал государь и прислал за бывшим митрополитом, потому как лучшего советчика ему не сыскать. Но Скуратов прощать Филиппа не собирался, Кобылина посохом огрел по хребту, увидев послабление. А послабления-то всего было – крохотная лампадка перед образами в углу каморки. И это показалось много для Мал юты, так хватил стража, что у того в спине хрустнуло, Степан разозлился, но не на Скуратова, а на Филиппа, из-за него побили...
Григорий Лукьянович махнул Степану рукой, чтоб вышел вон и не появлялся на глаза, что Кобылин выполнил с удовольствием, убравшись вместе с отрочским игуменом на ветхое монастырское крыльцо.
В каморке так темно, что не спасли и две свечи, внесённые для Малюты. Тени метались по влажным, чёрным стенам, по убогому ложу, на котором стопкой сложено какое-то тряпье... Скуратов усмехнулся: аккуратен Филипп, даже в узилище у него порядок. Сам узник стоял на холодном каменном полу на коленях, вознося молитву к Богу. «Нарочно, что ли, встал, чтоб и я постоял?» – подумал Григорий Лукьянович. Вздохнул и чуть отступил к стене. Ладно, пока покажем смирение, потом будет другое. Он уже предвкушал, как смутит своей просьбой Филиппа, ну не может даже такой человек, как бывший митрополит, не желать наказать обидчика! Ведь немало из-за Пимена пострадал...
Старец долго стоять на коленях не стал. Закончил молитву, произнёс: «Аминь» и поднялся с колен. С трудом проследовал к ложу; с трудом же присел на краешек. Филипп был уже стар и после всех бед довольно немощен телесно, но глаза старца всё так же мудры.
– Святой отец, государь просит благословения на поход в Новгород...
Филипп только вскинул глаза, ничего не ответив. Малюта почувствовал тайное злорадство: ага, вот оно, начинается! Чтобы было совсем ясно, добавил:
– Новгородского епископа Пимена в измене обвиняют.
Даже в темноте была видна усмешка бывшего митрополита. Скуратов напрягся – радуется Филипп? Но тот ответил совсем другое:
– А что ж государь сам не пришёл?
И отвернулся, точно всё заранее знал о замыслах Малюты. Скуратова перекосило: он что, и впрямь смерти не боится?! Григорий Лукьянович стоял близко к ложу Филиппа, потому как сама каморка уж очень мала. Рука его сама потянулась к подушке, лежавшей поверх остального тряпья. Нащупав подушку, Скуратов ещё раз спросил уже злым голосом:
– Так благословишь на доброе дело государя нашего Ивана Васильевича?!
Ждал возмущения: «Доброе?!», а услышал:
– Делай скорее то, за чем пришёл.
И не выдержал Григорий Лукьянович, подушка накрыла лицо Филиппа, прижалась к его носу и рту, не давая дышать. Сначала ноги узника поневоле дёрнулись, ведь любой человек хочет жить, даже тот, кто ждёт смерти. Но, почти сразу осознав свой последний миг на земле, Филипп успокоился.
Не ожидая, что всё получится так легко, Скуратов зачем-то всё жал и жал подушкой уже задушенного Филиппа. Потом опомнился, отбросил её в сторону, за лежанку, заставил себя вглядеться в неподвижное лицо узника. Понял, что тот мёртв, выскочил за дверь. Коридор был пуст, постарался Степан Кобылин, ни к чему слушать, о чём беседует царский посланник с бывшим митрополитом.
Сапоги Малюты затопали к крыльцу, рванул на себя дверь с криком:
– Недоглядели?!
Игумен ждал его на ступеньках ни жив ни мёртв. Крик Скуратова заставил игумена побледнеть окончательно. Мысли бедолаги метались живее мышей, застигнутых котом в поварне. Что там в келье Филиппа случилось?!
– Недоглядели?! Уморили опального смрадом печным?!
С забора взметнулась стая ворон, точно выжидавшая свою добычу. Их «кар-р-р!» заставило вздрогнуть старцев не меньше скуратовского вопля.
Тут и игумен, и даже тугодум Степан Кобылин поняли: Филиппа больше нет, но на себя вину за это Скуратов брать не собирается. Игумен спешно осенил себя крестом, а Кобылин бухнулся на колени:
– Не вели казнить, боярин!
Скуратов для виду погневался, но обещал перед государем слово замолвить, мол, не со зла недогляд был, без злого умысла, по нерадивости...
Григорий Лукьянович так и доложил Ивану Васильевичу, мол, помер опальный старец Филипп от неуставного зноя келейного по недогляду его стражей. И замер от раскатов царского голоса:
– Да как посмели! Погубили Филиппа?! На кол посажу!.. Велю самих казнить смертию лютой!
Ужас сковал сердце Малюты, но подняв глаза на Ивана Васильевича, он увидел насмешку в царском взгляде и понял, что крик для других, а для него самого вот эта усмешка. Бухнулся на колени, как Стёпка на монастырском крыльце, запричитал:
– Пощади, государь-батюшка! Недоглядели проклятые!
Государев посох всё же прошёлся по спине Скуратова, для порядка и его иногда поколотить можно, но не слишком больно и недолго. Игумена и Стёпку Кобылина тоже наказали, но не до смерти, отправили в дальние монастыри. Вечером, разговаривая со своим зятем Борисом Годуновым, Григорий Лукьянович кряхтел:
– За что и бит был?
Спина верного Малюты болела несколько дней, зато понял, каково тем, кого государь отходит тяжёлым посохом всерьёз.
А Филиппа сначала похоронили в самом монастыре, но в первый год по смерти Ивана Грозного он был перевезён в родную обитель – на Соловки. А в 1652 году царь Алексей Михайлович из рода Романовых по совету патриарха Никона повелел перевезти прах бывшего митрополита в Москву и его мощи выставить в Успенском соборе Кремля. Сам Филипп решением Собора был причислен к лику святых. Царь новой династии просил прощения у убитого митрополита от имени всей России, от себя и своих потомков.
Ныне в Москве у Яузских ворот стоит величественный храм Петра и Павла, возведённый на средства бояр Колычевых. Есть версия, что он накрыл могилу Григория Лукьяновича Скуратова, того самого Малюты, убившего митрополита Филиппа. Потомки выполнили заповедь своего замечательного предка «любить врагов ваших».
За 15 лет до конца.
АЗ ЕСМЬ ЦАРЬ!.. ЕДИН, И ДРУГОГО НЕ ДАНО!
Если бы кто увидел тень, поразился – не святой отец, не ближайший советчик появился из тьмы угла, а словно сам Иван Грозный, только постарше и покрепче.
– Нет тебя! Нет! И не было!
– Чего ж ты тогда боишься?
Государь уже захрипел, посинел, заваливаясь на спину, лекарь всё пытался чем-то его напоить, хотя было ясно, что это бесполезно...
Так кого же больше других испугался умиравший царь?..
* * *
Иван Васильевич в который раз уже не мог успокоиться в тяжком раздумье.
По Руси гуляла его опричная армия, грабя и наводя ужас одним своим существованием. Никто и не помышлял уже о сопротивлении, уже уничтожен весь род Старицких, и старую княгиню Ефросинью в монастыре извели, и князя Владимира с женой не было больше, Иван Васильевич сам уничтожил, некому поперёк царя к власти рваться... А он всё думой какой-то страшной исходил, всё измену выкорчёвывал...
Только один человек знал, что это за дума. Знал, но помочь ничем не мог.
Снова и снова разводил руками Малюта Скуратов:
– Нет, государь...
Кажется, уже пол-России по человеку перебрали, сквозь опричное сито просеяли, но Георгия не нашли. Иногда закрадывалась мысль, что нет его вовсе, мало ли что могло за столько времени с человеком случиться... Но Иван Васильевич стоял на своём:
– Есть! Нутром чую, что есть. Ищи!
Скуратов искал. Но на сей раз царь позвал к себе в тайную молельню, озабоченный явно не собственными грехами.
И верно, стоило плотно закрыть дверь, как огорошил заявлением:
– Не там ищешь!
У Малюты не просто похолодело на сердце, оно обмерло:
– Дак как же, государь? Где велено, людишек перебираем.
– Он не станет ноне в тайниках отсиживать, не мальчик, чай. По Руси измена множится, дай волю, бояре один за другим прочь побегут, только потому и не бегут, что земли у них здесь да пойманными быть боятся.
Малюта чувствовал, что не ради него говорит это государь, Иван Васильевич вслух рассуждал сам с собой, точно выговаривал то, что в мыслях накопилось. Наверное, так и было, а потому молчал верный пёс, только слушал.
– Откуда проще всего за границу бежать, чтобы на нас чужую помощь привести?
– Из Полоцка...
– Не-ет... От литовцев мы всегда неприятностей ждём, как и от Девлет-Гирея. А ежели ждём, значит, готовы отбиться. Пусть захватывают город, другой, мы снова отобьём, в ответ чего захватим. Хуже, когда внутри измена. Самое страшное – это коварство, от него защиты нет, понимаешь это? Когда уж ясно станет, что коварством побеждён, то сопротивляться поздно. Старицких нет больше, один он остался, значит, пора и ему тоже... Откуда может этот змей выползти? Откуда и не жду, но если его рядом не оказалось, значит, сидит там, где силу свою чувствует. А сильным остался только Новгород с его землями. И удобным во всём, и своих сил немало, и помощь есть откуда взять.
Скуратов ахнул:
– Да ведь в Новгороде Пимен?! И смирные они...
Царь почти забегал по маленькой молельне, из-за широкого шага полы его длинного кафтана распахивались, задевали Скуратова. Но тот не шелохнулся, даже не отступил дальше к стене, настолько поразили Малюту слова государя. Мысли одна другой быстрей мелькали в голове. Хотелось сказать, что Новгород опричников не потерпит, можно людишек положить зря, да и как там перебирать?
– С чего Пимен так в митрополиты рвался? Не с того ли, чтоб сподручней меня было убрать?
Это была уже нелепица, но Григорий Лукьянович не привык даже задумываться над словами государя. Если сказал Иван Васильевич, значит, так и есть! Решился наконец верный пёс спросить:
– В Новгороде людишек перебрать, государь?
– Нет! Он не там, город хоть и большой, а там на виду был бы. Он где-то ближе... Отправь ловких в Тверь, да таких, чтоб никто ничего не заподозрил. Пусть всех Георгиев переберут, всех поимённо.
Он остановился, чуть постоял, а потом усмехнулся:
– А в Новгород вместе пойдём, позже. Новгород силён против Москвы, слишком силён. Бил их дед, да не добил.
– Спалить?
– Нет, но разорить так, чтоб впредь супротив Москвы головы поднимать не смели ни в торговле, ни в чём другом.
Только к декабрю к Малюте примчался какой-то человек, по виду и не опричник, из тех, что шныряют по городам и весям, свою выгоду во всём ищут, а чем занимаются, и не сказать, то приторговывают чем-то, то слухи распускают... О чём шептался гость с правой рукой государя, не знал никто, да и не рискнул бы спросить, у Скуратова таких доносчиков каждый день по десятку бывало. Только после разговора с этим Григорий Лукьянович вдруг к царю засобирался, а гостя велел от души накормить и напоить в своих хоромах. Не вышел из них гость, так, видать, с непривычки напился, что не проснулся поутру. Схоронили скромно, никто не пожалел, потому как не любили таких нигде.
И самому Малюте не до гостя, он действительно отправился к государю...
– Государь, не вели казнить, вели слово молвить...
Голос от волнения даже сиплый. Иван Васильевич с недоумением уставился на Скуратова: с каких это пор он так заговорил? Но понял, что разговор важный и тайный, махнул рукой, зовя за собой в молельню. Басманов только вздохнул, глядя вслед рыжему Скуратову, семенившему вслед за царём. Как ни ублажал Федька государя в опочивальне, как ни старались для него отец и сын, а не достичь того положения, которое невесть с чего у Скуратова. Какая же тайна связывала государя с этим рыжим палачом? Однако Басманов старался не задумываться, выяснять себе дороже...
Дверь в молельню закрылась особенно плотно.
– Есть...
– Где? – и спрашивать, о чём речь, нет смысла, оба прекрасно понимали.
– В Торжке. Семья у него – жёнка и сын, мальчонка ещё...
Иван Васильевич замер, стоял долго. Малюта тоже замер, не дыша, боясь двинуть даже рукой.
– Из Новгорода письмо есть, якобы от Пимена и лучших людей к полякам, чтобы под их руку встать. Знаю, что подложное, но сделано ловко. Пора Новгород и Тверь под себя брать, а меж ними и Торжок почистим, чтоб никто не сказал, что ради него идём. Готовь опричников. Только всё тайно, никто не должен ведать, куда и зачем пойдём, и про Новгород тоже. Не то потом ещё десять лет по всей Руси искать будем.
Мороз в декабре стоял нешуточный, птицы на лету мёрзли, деревья по ночам трещали. Только это и спасало Русь от полной погибели, потому как снова по земле мор чумовой страшный гулял. В который раз уж привозили купчишки заморские эту гадость, едва управлялся русский мороз за зиму с ней. А бывало, так косила, что города пустыми оставались.
Но и сейчас дороги опустели, тем паче государев приказ был попусту не шляться, чтобы мор за собой не тащить. Это было движущемуся опричному войску на руку, никто не мешал и весть о его движении разнести не мог. Иван Васильевич строго наказал всех встречных уничтожать, чтобы заразу не разносили, а уж о попутных и вовсе говорить нечего.
На подходе к Твери Иван Васильевич отправил Скуратова к бывшему митрополиту Филиппу благословения на разбой просить. Знал, что не даст, понимал и то, чем дело кончится, но он хорошо помнил, что Филипп проклясть может. Малюта справился как надо. Вроде и не убивал старца, тот от духа печного угорел, царь даже попечалился, что слишком душно в обители топят, как бы ещё кого излишней жарой не уморили...
Руки были развязаны, Тверь откровенно ограблена, с ней расправились споро и деловито, вымели всё подчистую. Пока Скуратов с Филиппом разбирался, опричники округу будто вымели, забрав всё путное, а тех, кто пробовал сопротивляться, отправив к праотцам.
Следующим был Торжок Удивительно, но к нему подошли почти тихо. Крайние избы совсем засыпаны снегом, синие дымки едва видны из сугробов. Собак не обманешь, какой бы ни был мороз, а нюхом чужаков учуяли, забрехали из подворотен. Перебить бы, но Скуратов показал, что не до того.
Город взят в кольцо, чтобы ни одна живая душа не убежала, а царь с верным псом отправились в местную тюрьму, где содержались пленные, взятые у литовцев и крымских татар. Татарские пленники были знатными мурзами, а потому им оставлены длинные ножи, чтоб уж совсем не позорить. Вот уж чего не ждал Малюта, так это оказанного сопротивления. И не собирались убивать вот так сразу татар, мыслили перебрать по одному, чтобы присмотреть себе помощников во вражеском стане. Худшего государь ожидал от литовских пленных.
Но вышло нелепо, татары напали на Скуратова с его небольшим числом опричников, и всё едва не закончилось печально. Малюта был серьёзно ранен, правда, сами татары расстреляны стрельцами. Двое опричников погибли, охрана едва сумела защитить самого царя!
– Уничтожить всех!
За пленными пришла очередь самих жителей Торжка. Невелик городок, а расправлялись с ним жестоко. И всё же Скуратов вёл себя чуть странно, он записывал всякого убитого, ведя подсчёт и зачем-то узнавая имя. Объяснил просто:
– Для поминального списка.
Такого ещё не видывали: убивать, а потом поминать.
Скуратов сам принёс государю весть:
– Нашли.
– Всех?
– Только его. Жёнка с сыном в Новгороде у родственников.
Иван Васильевич даже побледнел:
– Кто предупредил?!
– Нет, государь, никто, она с осени там, а возвращаться боялась, потому как мор по дорогам.
Царь только зубами заскрипел от досады. Малюта поспешил успокоить:
– Найдём, государь, и их найдём.
К Новгороду отправился передовой полк, чтобы перекрыли все пути ухода из города до подхода опричного войска. Государь наказывал всё делать тайно и не упустить никого!
В Москве у Малюты Скуратова Пыточная просторная, есть где и огонёк развести, и на цепях подвесить, и кнутом размахнуться, да так отделать, чтобы кровью стены не забрызгать... И работников Григорий Лукьянович подбирал себе умелых. Это только кажется, что кнутом махать легко и просто, а заплечных дел мастера тоже разные бывают. Иной сдуру гак полоснёт, что человек больше уж ни на что не годен. Нет, бить надо так, чтобы мучения были посильней, но дух от тела не отлетал, во всяком случае, пока нужного не скажет. И на дыбе чтоб суставы трещали, а сознание не терял...
А вот когда скажет, что от него требовалось, выдаст всех, кого ждали, признается в чём, тогда можно и добивать...
В поход Скуратов взял с собой Тимофея – мастера умелого, способного и жилы по одной вытянуть, и шкуру спустить действительно узкими полосками... Ему никакие щипцы не нужны, смачивал кнут солёной водицей с перцем и хлестал с оттяжкой, рубцы жгло нестерпимо.
Вот и теперь человек висел на дыбе, но пока с целыми суставами, ежели снять, так через пару недель и ложку ко рту поднести сможет... И костерок под ногами не разводили. Григорий Лукьянович сказал, чтоб пока живой был и говорить мог.
Тимофей с любовью разглядывал своё орудие труда – кнут. Хорош! Кожа вымочена в меру, не пересушена, но и не сырая, такой воздух режет со свистом, от которого у жертвы уже внутри всё холодеет. А уж как по коже проходится... одно загляденье – в умелых руках хоть буквицы на спинах рисуй...
Кат так залюбовался своим орудием пытки, что даже вздрогнул, когда дверь в избу открылась, пропустив внутрь государя и Скуратова.
Плотно прикрыв дверь за собой, Малюта ловко подвинул Ивану Васильевичу принесённое откуда-то кресло и скромно кивнул на висевшего:
– Вот...
Только сев, Иван Васильевич решился поднять глаза на человека, руки которого были закреплены наверху в цепях. Изба не пыточная, спешно вбили крюк в потолок да прицепили, на что вешать. Кат стоял в углу с плетью на изготовку. Царь кивком головы отправил его прочь из избы.
У тех, кто служил Григорию Лукьяновичу, не принято спрашивать, сказано выйти, надо выйти. Дверь снова плотно прикрылась.
Не стоило и спрашивать, кто перед ним. Человек в цепях был очень похож на самого царя, только до Александровской слободы, и постарше.
