Текст книги "Страшная тайна Ивана Грозного. Русский Ирод"

Автор книги: Наталья Павлищева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 31 страниц)

Кроме Михаила Глинского, «сильным» человекам Семибоярщины был ещё один младший брат Василия III, князь Андрей Старицкий. Он, пожалуй, меньше всех зависел от Елены и её сына, а вот прав на престол имел достаточно. Слишком многие в Москве, да и во всей Руси читали развод и тем более второй брак Василия незаконным, а значит, и рождённого в нём сына тоже незаконнорождённым. Князь Андрей Старицкий имел свой немалый удел, сильную дружину, но главное – права на шапку Мономаха! Потому был самой страшной угрозой дня Елены и её сына. Такого человека, как и его брата Юрия Дмитровского, княгиня никак не могла оставить не только на свободе, но и на земле вообще. Дни Андрея Старицкого были сочтены.

Князю удалось бежать в свой удел в город Старицу но его достали и там. Сначала заставили подписать «проклятую» грамоту о верности новой правительнице. Но и после этого Елена не могла быть спокойной. По совету Телепнёва она вызвала Андрея Старицкого в Москву под предлогом необходимости в его дружине. Князь, заподозрив неладное, сам в столицу не поехал, но допустил роковую ошибку – отправил на государеву службу почти все свои войска.

Этой оплошностью не преминул воспользоваться Телепнёв, по приказу Елены он немедля, но тайно двинулся с московскими войсками к Старице. Нашлись люди, предупредившие князя Андрея об опасности, он смог бежать в Торжок, но тут допустил вторую ошибку. Вместо того чтобы уйти в Литву, он зачем-то направился в Новгород. На сторону Андрея встал не весь город, потому он не рискнул биться с московским войском, приведённым Телепнёвым. Напротив, поверил его клятвам и поехал в Москву, просить прощения у невестки. Надо ли объяснять, что совсем не для того, чтобы пожурить, вызывала князя в Москву Елена Глинская? Андрея Старицкого заковали в железную маску и бросили в темницу, где за полгода уморили. А по всей дороге от Москвы до Новгорода расставили виселицы, на которых повесили бояр, поддерживавших опального князя!

А вы говорите – Иван Грозный...

В результате всех «боевых действий» жестокой вдовы опекуны маленького князя Ивана были попросту уничтожены либо настолько загнаны в угол, что не подавали даже слабого голоса. У власти осталась, по существу, сама Елена Глинская. Но она не могла допустить, чтобы это поняли свои собственные подданные и иноземцы тоже. Потому всё активнее стали распространяться слухи, что Василий на смертном одре передал власть своей умной и деятельной супруге. Дворцовые лизоблюды даже стали называть Глинскую «Великая Елена Русская».

Чтобы разгон Семибоярщины не выглядел попросту захватом власти не только у бояр, но и у собственного сына, Глинская принялась усиленно изображать участие в управлении государством маленького князя. Иван важно восседал на троне в великокняжеском облачении со специально изготовленным для него скипетром небольшого размера, якобы принимая послов. Заседал в Боярской душе, куда самой Елене вход был закрыт, но там имелся свой рупор – глава бояр, всё тот же Овчина-Телепнёв. Видимо, по ночам получая в ложнице княгини наказы, Иван Фёдорович днём воплощал их на заседаниях.

Но одно полезное дело для Руси Елена всё же сделала. Зело в там, что страна столкнулась с явной нехваткой обыкновенных монет. Спрос всегда рождает предложение, потому стали плодиться фальшивомонетчики, в большом количестве чеканившие разновесное серебро. В результате правительство изъяло из обращения старую разновесную монету и перечеканило заново по единому образцу. Им стала новгородская деньга, получившая название «копейка» по изображению всадника с копьём. Полновесная новгородка вытеснила московскую «сабляницу», на которой всадник держал в руках саблю. Так Русь получила то, что пережило многие века и разные государственные устройства, – копейку. Хотя ценность эта монетка имела в разные эпохи разную, всадник на ней всё так же держит в руках разящее копьё, и название не поменялось. Право, будет очень жаль, если Россия всё же потеряет свою многовековую монетку.

Правление Елены Глинской продолжалось менее пяти лет, в последний год, видимо предчувствуя скорую гибель, она всё же ездила по монастырям, замаливая свои грехи. Наверное, княгиня очень боялась предстать пред богом, за ней числилось много чего. Глинскую, скорее всего, попросту отравили, до того она надоела боярам своим властолюбием и зазнайством. В ночь на 3 апреля 1538 года бояре смогли вздохнуть спокойно – проклинаемой ими княгини Елены Глинской не стало. Бояре восприняли эту смерть как праздник. Вряд ли горько плакал кто-нибудь, кроме двух сыновей – Ивана и Юрия, да ещё мамки Аграфены Челядниной и Ивана Овчины-Телепнёва. Дети – потому что умерла их мать, а взрослые – прекрасно понимая, что привилегированного положения при покойной княгине им никто не простит.

* * *

   – Бог благословляет тебя, государь князь Великий Иван Васильевич, Владимирский, Московский, Новгородский, Псковский, Тверской, Югорский, Пермский, Булгарский, Смоленский и иных многих земель. Теперь ты государь всея Руси. Будь здрав на великом княжении, на столе отца своего-о-о... – Голос митрополита Даниила низок и мощен, а потому гудел под сводами собора.

Трёхлетнего малыша едва видно под большими бармами, богато расшитыми священными знаками. А уж из-под шапки вообще высовывался только его длинный нос. Чуть мотнул головой, чтоб шапка не наползала на глаза, мать дёрнулась помочь, но взгляд митрополита удержал её на месте. Князь должен сам, потому как теперь он не княжич, а князь! Глазёнки маленького Ивана с любопытством разглядывали всё вокруг. Ему очень хотелось потрогать висящее на длинной цепи кадило митрополита или снять эту большую, тяжёлую для детской головы шайку, но мать смотрела строго, и он старательно сидел прямо и ручками ничего не трогал. Потом его почему-то бросились поздравлять, даже мать. По поведению взрослых Иван понял, что он теперь главный! Это было внове, но всё равно ребёнку больше всего хотелось, чтобы действо поскорее закончилось.

Дома отчего-то радовалась и мамка Аграфена, звала его великим князем, смешно кланялась. Потом Ивана угостили всякими сладостями, брату Юре тоже досталось. Иван понял, что сегодня был какой-то большой праздник, который касался прежде всего его, что заслуга в этом празднике его матери и что она очень довольна.

Если маленький князь не понимал, что произошло, то Елена не могла нарадоваться, ведь получилось по её задумке. Теперь она не просто мать маленького княжича, она великая княгиня, мать венчанного на царство Великого князя Ивана IV Васильевича, хотя ему от роду всего три года! Это даже неплохо, что всего три, пока будет править мать, и постарается, чтобы бояре не мешали.

В дверь опочивальни, где сидела Елена, наблюдая, как мамка Аграфена переодевает Ивана в ночную рубашечку, чтобы уложить спать, постучали. Стоявшая ближе к двери девка вопросительно глянула на княгиню. Елена кивнула:

   – Впусти.

Она ждала Телепнёва и не ошиблась, пришёл именно он. Склонился перед маленьким Иваном, снова поздравляя с венчанием. Мальчик смотрел на боярина, прикидывая, стоит ли дёрнуть за красивую блестящую пуговицу на кафтане, которая давно нравилась? Он уже осознал, что сегодня можно всё, потому дёрнул. Телепнёв рассмеялся:

   – Нравится? Давай оторву.

Треснула нитка, которой была пришита пуговица, и драгоценность перешла в ручку малыша. Иван довольно рассмеялся, ему определённо нравился этот день!

Елена, чуть скривив губы в улыбке, всё же позвала:

   – Пойдём ко мне в светёлку, поговорить надобно.

Её не остановил недовольный взгляд мамки Аграфены. Та фыркнула: и о чём только думает?! Едва мужа похоронила, как тут же с чужим мужем разговоры бесконечные говорить взялась! Но великой княгине было не до неё, есть дела поважнее недовольства Челядниной. А вот Телепнёв дал себе слово постараться больше не оказываться в княжьих покоях в неурочный час, не то впрямь обвинят в том, чего и не было!

   – Мыслю, как бы избавиться от опеки над сыном, – безо всяких предисловий начала Елена.

   – Тебе венчания сегодняшнего мало?

   – Что венчание? Если Ивану под боярами сиднем сидеть до пятнадцати лет, то какой с него прок?

   – Зачем тогда устраивала всё это? – недоумевал Телепнёв. Овчину обидело то, что Елена обошла даже его, обратилась к митрополиту сама. Но выговаривать ничего не стал.

Княгиня поняла обиду, положила холёную руку на его рукав.

   – Не обижайся на мою поспешность, тебя вчера не было в Москве, а я торопилась.

   – Чего торопилась-то?

Не отвечая на заданный вопрос, Елена начала говорить о задуманном:

   – Соберу новое окружение для великого князя, двор надо поменять. Посоветуй, кого взять, чтобы не отсекать сразу всех, убирать постепенно.

Телепнёв изумлённо уставился на княгиню: она начала показывать свой характер! Да, боярам ещё предстоит узнать, какова настоящая Елена Глинская! Но, подумав, покачал головой:

   – Трудно будет. Семибоярщина сильна...

   – Кто? – изумилась Елена.

   – Бояр при княжиче семь, оттого и Семибоярщина.

   – Иван великий князь, не зови его княжичем! – Телепнёв готов был поклясться, что в голосе любовницы послышались не обещавшие ничего хорошего нотки.

Ого! С ней надо осторожней, не то найдёт себе другого, а его отправит в темницу помирать от голода.

   – Конечно, конечно, – поспешил отвлечь от своей оплошности. – Оставленная опека просто так власти не отдаст.

Елена недобро усмехнулась:

   – Заберём сами!

Телепнёву очень хотелось спросить, кто это мы, но не рискнул.

   – Елена, среди опекунов Михаил Глинский, как с ним сладить?

   – Сладим! Среди бояр нет единства, каждый на себя тянуть станет. Тем и воспользуемся.

Весь вечер Телепнёв размышлял о том, как же он плохо знал Елену. Эта способна не просто венчать маленького сына на царство, но и взять власть в свои руки, отодвинув в сторону бояр, назначенных самим великим князем в завещании. А кто не пожелает подвинуться, тому и до плахи недалеко. Почему же Василий не разглядел такой прав у своей молодой жены? Или разглядел, потому и оставил целых семь бояр опекунами, а её саму в положении простой вдовы?

Телепнёв старательно гнал от себя мысль, что бояре могут быть не просто отодвинуты, а даже уничтожены, и что ему самому придётся принимать в этом участие, если не хочет оказаться в опале. Верно опасался, так и произошло.

Над суздальскими монастырями кружат обеспокоенные птицы. Звон разносится по округе, но звон тот не светлый, радостный, а поминальный...

В монастыре звонят колокола, потому что из Москвы принесли тяжёлую весть – умер великий князь Василий Иванович. Монахини молятся за помин его души. Грешен покойник, ох грешен. Его главный грех – старица Софья, а в миру Соломония – вместе со всеми стоит на коленях, истово кладёт поклоны. Старицы тоже женщины, нет-нет да кто-нибудь бросит любопытный взгляд на Софью – не радуется ли, что обидчик помер? Князь Василий сильно обидел жену, сослал в монастырь, зная, что тяжела. Верно сделала старица Софья, что не отдала ему сыночка, каково было бы мальчику при мачехе, да ещё такой, какова новая княгиня? Говорят, зла, ненавистна, властолюбива. Иноземка, одним словом, что ей на Руси?

Волей-неволей появлялась мысль: как будет теперь? Княжич совсем мал, кто править станет? Снова приглядывались к Софье старицы, не пора ли всему миру предъявить Георгия? Тому лет много больше. Настоятельница не выдержала, после вечерни зашла к Софье в келью.

Старица стояла на коленях перед образами, молилась. Перекрестившись, матушка присела на лавку, огляделась, хотя хорошо знала каждую мелочь в келье. Было тех мелочей совсем немного, хотя и дано на содержание Софьи и её сына князем достаточно, но живёт старица скромно, почти как все. Настоятельница вспомнила слухи, что ходили по Москве, мол, князь и Новодевичий монастырь для своей жены строил, да почему-то отправили её сюда, в Суздаль, видно, и впрямь не своей волей шла.

Окончив молитву, Софья поднялась с колен, приветствовала игуменью. Та не знала, с чего начать осторожный разговор. Но на вопрос о мальчике Соломония сразу отрицательно покачала головой:

   – Ни к чему ему Москва. Раньше хотела, чтобы стал великим князем, чтобы за меня, поруганную, отомстил, а теперь по-другому мыслю. Он ещё мал, быстро изведут, там есть кому... А подрастёт, сам решит, что делать. Войдёт в силу, я ему расскажу, как доказать, что он княжий сын.

   – Как? – не удержалась настоятельница.

Соломония чуть подумала, но всё же усмехнулась:

   – Знак есть на теле такой, как у покойного князя был.

Они ещё долго разговаривали, никогда прежде старица Софья не беседовала о своей жизни, о поломанной судьбе, о сыне. Не утерпела настоятельница, задала ещё один вопрос:

   – Неужто ты не догадывалась, что князь задумал про тебя?

Соломония тяжело вздохнула:

   – Господь ему судья! Видела я всё, да верить не могла, что любимый муж вот так предать может. Ладно бы просто сказал, что другую взять хочет, я бы сама постриг приняла, думала об этом, чтоб его освободить. А тут... после стольких лет молений Господь наконец дитя дал, а он даже поинтересоваться не сподобился, всё Шигоне поручил! Позорили всяко, мол, волхованием занималась. Брат мой тоже хорош, наговорил, чего и не было вовсе...

Сердце настоятельницы обливалось кровью: ради новой женитьбы князь отправил Соломонию в монастырь. И вот и живёт маленький княжич простым дитём в женской обители. Тоже верно, пусть лучше без княжеской шапки, и живой, чем наследником, да травленный...

Снова помянули князя, помолились, прощая его грехи.

   – Каково теперь будет? – горестно вздохнула настоятельница. – Кто на Москве править станет? Князь, слышно, при сынке своём малом бояр оставил.

Соломония вдруг резко ответила:

   – Это не его сын!

   – Откуда ты знаешь?! – ахнула настоятельница.

   – Знаю. Не его.

   – А чей, Телепнёва, думаешь? – осторожно поинтересовалась монахиня.

   – Телепнёва? Не-ет, куда ему! Захариха просто Еремея нашла.

   – Кого?

   – Да так, помнилось что-то. – Больше Соломония ничего рассказывать не стала. Пожалела и о том, что проговорилась.

Она не стала говорить матушке, что был на Москве такой немой, как две капли воды похожий на великого князь Василия, сама не раз дивилась этой схожести, а одна из ближних боярынь даже намекала, что можно бы и от него родить, князь не догадается...

Тогда княгиня взъярилась, боярыня полдня в ногах валялась, умоляя простить глупые мысли, а потом не до неё стало, великий князь принялся Новодевичий монастырь строить, причём втайне от супруги. Не надо быть большого разума, чтобы понять, для кого это всё. Сердце : схлестнула горячая обида, тем паче та же боярыня о Елене Глинской рассказала. У великой княгини даже мысль мелькнула и впрямь от того двойника княжьего родить, да, видно, Господь от греха страшного уберёг, без измены в тяжести оказалась. Только мужу уже не нужна была ни Соломония, ни её дитё, у князя Василия Глинская на уме, добрую жену и не замечал вовсе.

Гордость не позволила тогда ему открыться, вернее, ждала, что сам придёт о жестоком решении сообщить, да, видно, струсил князь Василий, не пришёл. Вот и не услышал о сыночке будущем.

Соломония много размышляла, пока была в тяжести, решила, что Господь ей ребёнка дал, а не Василию, будущее дитё отцу не нужно, значит, и знать о нём ни к чему. Но ребёнок не иголка, выносила, родила и только потом задумалась, как дальше-то быть. Пока Георгий мал был, жил с ней в обители, но ведь годы шли, мальчонка рос, и скрывать его становилось всё труднее.

Шуйские не раз намекали, что пора подальше перебираться, но Соломония всё не решалась, а когда Василий вдруг странно помер и к власти Глинская пришла, поняла, что пора бежать, да не просто бежать, а с хитростью.

Рано утром, до света, из ворот женской обители выехали два возка. Старались не шуметь, проснулся только старый сторож, что отпирал и запирал ворота, даже собаки не залаяли. Так же тихо проехали улицами Суздаля и скрылись в предрассветном тумане. Кто поехал и куда? Это осталось загадкой. Только с той ночи опустели небольшие кельи старицы Софьи, видно, не вынесла бедная тяжести ударов судьбы, не смогла жить рядом с могилкой горячо любимого сыночка.

За день до того похоронили вдруг заболевшего маленького Георгия, которого Соломония родила уже в обители. С чего заболел, ведь был же крепеньким? Пошли слухи, что потравили те, кто из Москвы дурные вести принёс. Может, и так, только мать слёзы лить в обители не стала, схоронила бедолагу и отправилась подальше. Тоже верно, добрались до сыночка, доберутся и до неё.

От нынешней ненавистной правительницы-разлучницы надо держаться подальше.

Так рассуждали монахини, а возок тем временем уносил сидевших в нём в далёкий каргопольский скит, подальше от людских глаз, что злых, что добрых. Никто не должен знать, куда уехала старица Софья и кто с ней.

   – Не высовывайся! Закрой полог! – строго скомандовала мать мальчику, любопытно высунувшему мордашку.

   – Никого же нет... – раздосадованно протянул тот.

   – Вот доедем до места, там и станешь глядеть вокруг, а пока сиди тихо!

Приказ матери раздосадовал маленького путника.

И чего она боится? Вокруг почти темно, никого не видно, да и кто их может испугать? Чего боится такая смелая мать? Она то и дело заставляет возницу смотреть, нет ли за ними кого следом?

Вообще, вокруг творилось что-то непонятное. Его посадили под запор безо всякой на то вины, заставили говорить шёпотом и никого не окликать. А в обители, где все так любили маленького мальчика, целый день стоял плач.

   – Мама, что случилось?

Мать прижимала сына к груди и уговаривала:

   – Молчи, только молчи пока! Я потом тебе всё расскажу.

   – Когда это потом?

А ещё мать молилась, точно была очень грешна, клала поклоны весь день и всю ночь, рыдала и умоляла Господа простить её за что-то.

А потом они вдруг среди ночи тайно уехали, даже с сёстрами монастырскими не простились. Одно мальчик понял уже хорошо – его почему-то прячут от всех, даже случайных встречных людей на дороге.

Всю дорогу они ночевали в самых малых и худых избах, стараясь выбирать глухие деревеньки и объезжать подальше места, где много людей. Когда добрались до места и сопровождавший их человек кивнул: «Вот ваш скит», стало совсем тоскливо.

Вокруг шумел под напором ветра тёмный лес. Вековые деревья качали только верхушками, стояли плотно, а потому были крепки у земли. Перед приехавшими высился тын, собранный из таких же огромных деревьев, небольшие воротца в нём вместе с этими в два обхвата стволами надёжно защищали от любого непрошенного гостя. Ни поверх тына заглянуть, ни в щель. И хотя поляна, вычищенная под скит, довольно велика, Соломония передёрнула плечами:

   – Точно в клетке какой.

   – Пока так, – отозвался сопровождавший. – Там есть всё, пока поживёте.

Внутри действительно оказалось всё, что нужно. Стояла изба-пятистенок, скотный двор, ещё домик, видно людская, и банька. Сердце бывшей княгини сжала тоска. Сколько же придётся здесь жить? Но иначе нельзя, новая княгиня наверняка запомнила то неосторожное проклятье прежней, не простила, а значит, станет искать и мстить. Здесь надёжно, если и найдут, то пока доберутся, можно будет сбежать. Главное, чтобы не поняли, что Соломония не одна, чтобы поверили в ту детскую могилку в суздальской обители. Для матери самым важным было сберечь жизнь своего сына.

Жизнь в далёком скиту, что на каргопольской земле в тёмных непроходимых лесах, покатилась потихонечку.

Соломония вернётся в суздальский монастырь после смерти Елены Глинской, но вернётся одна и никому не расскажет, кто был с ней в скиту и куда девался... Для всех ребёнок, рождённый бывшей царицей Соломонией, а к тому времени старицей Софьей, похоронен умершим пяти лет от роду в детской могилке на монастырском кладбище. Через много столетий ушлые потомки обнаружат в детском гробу... тряпичную куклу, одетую в заботливо вышитую рубашечку. Но ещё раньше до этой могилы доберётся тот, для кого она страшнее любой молвы, потому как означала существование очень опасного призрака.

* * *

В углу горела небольшая лампада и на столе всего один поставец с тремя свечами. Для небольшой комнаты, в которой за скромным ужином сидели двое – только что выпущенный вдовой княгиней из тюрьмы князь Андрей Шуйский и дьяк удельного князя Юрия Дмитровского Третьяк Шишков, – было вполне достаточно. Говорили совсем тихо, ни к чему ни лишние уши, ни лишние глаза.

Третьяк оправдывал удельного князя Юрия:

   – Его бояре приводили к целованию, заперши... Какое то целование? То невольное целование.

Князь Андрей не торопился с ответом, он старательно обгладывал крылышко, раздумывая. Дядя малолетнего царя Ивана удельный князь Юрий Дмитровский снопа звал к себе в удел на службу. Заманчиво, да Шуйский только что отсидел пять лет именно за верность этому князю. Конечно, великого князя Василия нет в живых, за малолетнего Ивана, которого вдруг венчали на царство, правят те, кто в силе, но кто знает, как повернёт? Больше всего Андрея Шуйского волновала возможность прогадать, поддержать не того. Он хорошо понимал, что, оказавшись у власти, Юрий Дмитровский не пощадит ни вдовую княгиню, ни её щенка, ни тех, кто не поддержал его в трудную минуту. Но если князь Юрий проиграет, то второй раз та же Елена не пощадит самого Шуйского.

Куда ни кинь – всюду клин!

   – Подумаю, – вздохнул князь Андрей. – Пока ещё руки да ноги болят от оков, какие пять лет носил...

Дьяк не слишком приятно усмехнулся:

   – Долго не думай, князь, от долгих мыслей головная боль бывает...

Андрей понял, что выбор труднее, чем он ожидал.

Шишков засиживаться у князя Андрея не стал, поспешил вон, да и хозяин не слишком старался задержать опасного гостя.

После ухода дьяка Шуйский долго сидел, уставившись на пламя свечи, пока та не стала коптить, догорая. В себя князя Андрея привело только появление слуги, менявшего огарок на новую свечу. Решение было принято – попытаться поговорить с умным и влиятельным князем Борисом Горбатым-Шуйским, тот лучше знал нынешние московские дела. Князь Андрей даже с братом Иваном советоваться не стал.

Но разговор с Горбатым ничего хорошего не принёс. Князь Борис поморщился:

   – Снова ты с удельным княжеством связываешься? Не ко времени, верно говорю. Хотя великого князя Василия нет уже, но власть в крепких руках. Не поеду к Юрию.

Андрей едва сдержался, чтобы не спросить, в чьих это крепких руках. Зато испугался, что Горбатый донесёт о разговоре, и поутру побежал доносить сам. Опоздал, князь Борис Горбатый и впрямь всё пересказал Михаилу Глинскому. При разбирательстве больше поверили Борису Горбатому, чем бывшему в опале за измену Шуйскому. Кроме всего, он дал вожделенный повод Глинскому и Елене уничтожить Юрия Дмитровского!

Князь Михаил не совсем понимал племянницу: ну чего она так взъелась на бедолагу Юрия? Конечно, он опасен как претендент на власть; если брать по прежним правилам, то наследовать умершему Василию должен был брат Юрий, а не малолетний сын Иван, так издревле повелось на Руси. Кроме того, немало тех, кто до сих пор считал, что развод Василия с Соломонией неправеден, а потому женитьба его на литовке Елене незаконна. Но ведь Иван уже венчан на царство, да и с Юрия можно взять грамоту с крестным целованием, что от шапки Мономаха откажется на веки вечные. Куда он денется, согласится, целовал же, присягая ещё не венчанному Ивану. Жизнь небось дороже?

Но Елена словно взбесилась, требовала одного – обоих братьев умершего Василия извести! Всех, кто им служит или служить желает, уничтожить! Особо злилась на самого Юрия и на жену младшего брата Андрея княгиню Ефросинью.

   – Эта-то что?

Глаза Елены зло блеснули:

   – Удавить вместе с её щенком! – И глухо пробормотала, дядя едва расслышал: – Чтоб не болтала обо мне дурного!

Брата умершего Василия III князя Юрия Дмитровского и всё его окружение ждала незавидная судьба. Сам Юрий был закован в оковы и помещён в мрачную темницу, где умер медленной голодной смертью.

Княгиня нервно теребила в руках край большого плата, которым покрыта голова. Со всех сторон приносили неприятные вести – князья, бояре и воеводы расползались кто куда мог. Литовские войска стояли у границы, нацелившись на Чернигов и Смоленск. От Сигизмунда Елена не ждала ничего хорошего, но никак не представляла, что война с Литвой начнётся так скоро. А тут ещё измена в войсках! Многие воеводы и боярские дети бежали в Литву, рассудив, что служить литовке, самовольно усевшейся на московский престол, ничуть не лучше, чем служить самой Литве. Михаил Глинский скрипел зубами, он понимал, что племянницу не любят в Москве, по не думал, что настолько! Москва потеряла свою притягательность для очень многих. И не без помощи злой, надменной литовки, быстро опорочившей супружеское великокняжеское ложе.

Елена расправилась с изменниками с неженской жестокостью. Помогая ей в дознании и розыске, дядя упустил из виду своё собственное положение, которое вдруг стало шатким.

Началось всё из-за того же Телепнёва. В очередной раз услышав краем уха, как поносят его племянницу за блуд, Михаил Глинский не выдержал и отправился поговорить с вдовой княгиней. И у самой её опочивальни встретил Ивана Телепнёва! Тот хорошо чувствовал своё особое положение при княгине, едва склонил голову перед старшим его по возрасту и положению Глинским, точно одолжение делал. Это разозлило дядю правительницы ещё больше.

   – Почему подле тебя снова этот конюший?! Так-то ты блюдёшь мужнину честь?

Елена приподняла бровь, выражая крайнее недовольство:

   – Телепнёв во главе Боярской думы ныне стоит! Советуюсь я с ним.

   – По ночам и в опочивальне?!

   – То моё дело! – резко оборвала дядю правительница.

   – Нет, не только твоё! Известно тебе, что блудницей на Москве зовут? Словами непотребными поносят?

   – А вот ты и разберись с теми, кто поносит, вместо того чтобы мне плакаться! – Глаза Елены метали молнии.

Глинский даже растерялся. Похоже, она даже молвы людской не боится, верно её ещё при жизни государя блудливой кошкой прозвали. И как с такой бабой сладить? Он вспомнил слова умиравшего великого князя, который предупреждал, что допускать до власти княгиню нельзя, потом беды не оберёшься. Всё верно понял про свою жену князь Василий, да не послушал его предостережений Михаил Глинский, слишком заманчиво было самому править за племянницу. Не вышло, как бы теперь головы не потерять.

Для себя Михаил Глинский решил, что Телепнёва пора убирать. Он не знал, что то же самое решил про него Телепнёв, услышав от любовницы о беседе с дядей. Ночная кукушка дневную всегда перекукует, Телепнёв, внушающий свои мысли под покровом ночи в постели, оказался сильнее. Ему понадобилось совсем немного жарких ночей, чтобы убедить блудницу, что для неё важнее сожитель, чем дядя. Михаила Глинского обвинили в том, что опоил зельем умирающего князя. Особо кощунственно по обвинение звучало со стороны Елены. Но ради любовника вдова была готова на всё, даже уморить голодом и тюрьме своего дядю. Елена Глинская предпочла голубоглазого красавца, ублажающего её в ночи, к тому же не слишком смелого, чтобы спорить открыто со своей благодетельницей, единственному, не считая малолетних к гей и их мамки Аграфены, родственнику, стоявшему за неё. Было ли это её ошибкой? Возможно.

Иван Телепнёв ходил в опочивальню княгини, уже не скрываясь. От кого таиться? Все и так знали о его положении, а саму Елену заискивающе величали Еленой Великой или Еленой Русской, словно подчёркивая, что забыли её литовское происхождение.

Овчина-Телепнёв стал совсем близок и дорог правительнице после того, как обманом выманил в Москву удельного князя Андрея Старицкого и схватил его.

Старицкий оставался единственным соперником, который мог побороться за власть с малолетним царём Иваном. Дядя маленького Ивана по старым понятиям имел больше прав на шапку Мономаха, чем племянник, но никто из Боярской думы или окружения правительницы Елены не собирался допускать его в Кремль.

Уезжая к себе в Старицу, князь Андрей Старицкий попытался намекнуть Елене о том, чтобы дала ещё городов в удел. Ответ получил не слишком ласковый, мол, хватит и того, что имеет. Правда, был жалован шубами, кубками и конями. Обиженный князь отбыл со своим семейством, не скрывая неудовольствия.

Осознав, что такого соперника лучше держать ближе к себе, а ещё лучше совсем упрятать в темницу, Елена принялась звать его обратно. Хорошо понимая, что может последовать за братом Юрием, князь Андрей отговаривался как мог.

Непривычно докладывать о делах женщине, пусть даже умной, но государь слишком мал, приходится всё говорить его матери. Вдовая княгиня Елена сидела рядом с пустующим троном в удобном кресле и слушала. По её бесстрастному лицу не сразу можно было понять мысли правительницы, научилась уже сидеть неподвижно, только глаза изредка сверкали, выдавая недовольство или, наоборот, радость, что бывало много реже. Злилась правительница, многое шло не так, как ей хотелось бы... Вокруг недовольные, каждый своим – кто тем, что на троне малолетний царь Иван, кто тем, что за него правит литовка Елена, кто боярами... Всегда найдётся чем, потому и хмурится Глинская. Не о таком она мечтала, лёжа без сна ещё при жизни мужа. Хотелось остаться мудрой правительницей, чтобы вслед шептали:

   – И красива, и разумна...

Не шепчут. В глаза лгут, что Великая, а за спиной поносят и блудницей, не сохранившей честь мужнина ложа, и проклятой литовкой. Она постаралась, чтобы в летописи попали только хорошие слова о её разумном правлении, ведь толково же распоряжается, деньги вон заменила, что вразброс были, а теперь новгородская копейка для всех одна... Всё равно недовольны...

Елена так задумалась, что чуть не пропустила важные слова дьяка, осознав, что тот говорит, даже вздрогнула.

Дьяк Сыскного приказа склонился перед правительницей ниже некуда, но сверкал глазами исподтишка, пытаясь определить реакцию Елены на сказанные слова: есть подозрения, что князь Андрей Старицкий замыслил бежать в Литву. Сразу понял, что проняло, глаза княгини зло сощурились, а потом сверкнули недобрым блеском. Правы были те, кто твердил, мол, Старицкого убрать можно одной такой клеветой. Пока разберутся, правда это или нет, князь Андрей уж в узилище сгниёт... Да и не с руки княгине разбираться в правдивости таких наветов, они ей точно дёготь для колёс – хоть грязно, а полезно...

   – Звать в Москву! Да только ласково, чтоб опасности не измыслил, мол, на Казань идём, всех зовут.

Дьяк мысленно ахнул: вот баба! Небось и Посольскому мри казу не сразу такое придумать...