Текст книги "Страшная тайна Ивана Грозного. Русский Ирод"

Автор книги: Наталья Павлищева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 22 (всего у книги 31 страниц)

Однажды вдруг отчётливо приснился Суздаль. Почему Суздаль, зачем? При упоминании этого города сразу пришёл на ум Покровский монастырь, он бывал там дважды – один раз с Анастасией, когда та привезла свой дар на могилу бывшей княгини Соломонии, а в иночестве Софьи; второй уже с Марией и мальчиками. Но вторая поездка не получилась, царица ничего не чувствовала в святых обителях, ей не по нутру святость и благочестие.

Иван вздохнул, это было его бедой нынче, жена нужна только для ночных забав, а ему хотелось душевной теплоты и ласки. И чтоб царевичей любила. Нет ни того, ни другого. А для ночных забав у него есть вон Федька, тот не выкобенивается и не требует облагодетельствовать свою родню. Эх, не зря ли женился?

Мысли вернулись к суздальской обители. Почему-то появилась твёрдая уверенность, что туда нужно съездить, но самому, не брать в поездку жену, лучше совсем никого не брать. Мало ли что там...

Как в воду глядел. Даже Федьку Басманова оставил в Москве, уехал, никому ничего не объясняя. Вяземский решил, что государь переживает из-за Курбского. Всё было так и не так И из-за Курбского переживал тоже, но не только.

Суздаль не так далеко, и осень стояла тёплая, красивая... Листья как-то вдруг сразу все пожелтели и покраснели, но сильного ветра не было, и они устилали всё вокруг себя ковром постепенно, плавно кружась в воздухе, словно раздумывая, падать или нет. Все понимали, что такой благодати недолго стоять, скоро Покров, всё выстудит в одночасье, холодный ветер станет бросать в лицо ледяные брызги, забираться в рукава и за шиворот... Хорошо, если вдруг сразу ляжет снег, укрыв деревья и кусты белым саваном.

Ивана отвлёк от размышлений об осени и скорой зиме голос Скуратова:

   – Приехали, государь.

Покровский монастырь невелик, вернее, обители две – мужская и женская. Отправились, конечно, в мужскую.

Привычная обстановка отрешённости от мирской суеты подействовала на Ивана благотворно, на душе сразу полегчало.

Отстояли вечерню, можно бы и спать, но что-то не давало ему покоя. Словно почувствовав это, игумен вдруг покачал головой:

   – В Покровском монастыре игуменья совсем плоха, вот-вот Богу душу отдаст...

Почему-то сообщение об умиравшей от старости игуменье заставило Ивана подняться и отправиться в Покровский монастырь. С собой позвал только всё того же Малюту Скуратова.

Государь и сам не мог объяснить, почему в этой беспокойной жизни он доверял сейчас лишь не самому умному, но самому хитрому, а главное, самому верному слуге. Единожды глянул в глаза Григорию Лукьяновичу и навсегда поверил, что этот не предаст. Глаза у Скуратова были по-собачьи верные, такой даже на смертном одре будет думать о хозяине, а не о себе.

Игуменья и впрямь едва дышала. Увидев государя, попробовала приподнять хоть голову, но не смогла. И всё же знаком велела подойти ближе. Иван почему-то понял, что именно ради этого и приехал сюда.

   – Помру я скоро... Душу хочу пред тобой облегчить, Иван Васильевич...

Ему бы подивиться, почему это перед ним, но не подивился, кивнул и наклонился ближе, чтобы слышать всё, что скажет. Они были в небольшой келье одни, и всё равно голос ослабевшей старухи звучал слишком тихо.

   – У нас инокиня Софья жила, про то помнишь?

Государь кивнул.

   – Её мальчик не помер... Георгий не помер...

Больше старица ничего сказать не успела, лицо её вдруг дёрнулось и застыло, пальцы руки, судорожно сжимавшие край ложа, ослабли, глаза остановились, уставившись в низкий потолок.

Вокруг засуетились монахини. Иван вышел на крыльцо, Скуратов стоял, поджидая своего хозяина и беспокойно поглядывая на начавшие собираться облака.

   – Дождь будет, государь. Сюда-то мы хорошо доехали, а вот обратно намаемся.

Иван только кивнул, в его голове засела беспокойная мысль, почему старая игуменья сказала ему о сыне Соломонии? И вдруг как громом поразило: да ведь это его старший брат! Старший! Многие тогда не верили, что опальная княгиня в обители родила сына, он сам приезжал проверять, объяснили, что умер мальчик, показали могилку... А теперь эта старуха объявила, что нет?!

Скуратов видел, что государю не по себе, предложил:

   – Государь, может, к себе скорей? А то и в Москву поедем? Сдалась тебе эта игуменья...

   – Не-ет... – протянул Иван. И вдруг неожиданно даже для себя велел: – Раздобудь заступ и приготовься ночью сходить к могилам.

Тот ахнул:

   – Ночью к могилам?! Да что ж такое, Иван Васильевич? Если чего надо, я сам схожу.

   – Мне самому надо! – коротко отрезал царь.

Когда совсем стемнело, они сделали то, что задумал Иван.

Пока Малюта ловко работал заступом, а потом, пыхтя и то и дело крестясь, открывал небольшой гробик, Иван делал вид, что его это не касается, правда, огонь, тускло освещавший место действия, держал ровно и толково. Скуратов работал молча, а что уж там думал, только ему известно.

Наконец крышка гробика поддалась, открывая содержимое. Глядя на куклу, одетую в детскую рубашечку, царь закусил губу, потом велел:

   – Зарой всё как было! – и, круто повернувшись, отправился обратно в мужскую обитель.

Скуратов расспрашивать не стал, велено раскопать детскую могилку – раскопал, сказано закопать обратно – сделаем. Ему ни к чему раздумывать, правильно это или нет, думает государь. Если Иван Васильевич так решил, стало быть, так правильно.

Пока приводил всё в порядок, пока возвращался, полночи прошло. Но Иван не спал, он лежал в одежде, глядя остановившимися глазами в потолок. И тут Григорий Лукьянович спрашивать не стал, если нужно что, государь сам скажет.

Келью освещал только огонёк лампадки перед образами. Вспомнив, откуда пришёл и чем занимался, Малюта перекрестился. В полумраке раздался ставший вдруг скрипучим голос Ивана:

   – Верно крестишься, тати мы с тобой, могилу порушили...

Почему-то Скуратову послышалась насмешка. Но и он сам возразил:

   – Да какая могила, государь, ежели там человеческих костей нет? Кого и похоронили, непонятно...

   – Знаешь, чья она? – Конечно, Малюта промолчал, во-первых, потому, что не знал, а во-вторых, было понятно, что Иван спрашивает, чтобы самому же и ответить. – Сына княгини Соломонии и князя Василия!

Григорий Лукьянович глупостью никогда не страдал, напротив, схватывал всё с лёта, потому сообразил в мгновение ока, а сообразив, ахнул. Хотя дело и давнее, он помнил, что опальная княгиня, будучи обвинённой в бесплодии и постриженной в монахини, именно вот в этом монастыре, по слухам, родила сына Георгия. Князь Василий дознание хотя и провёл, но мер не принял, поговаривали, что наградил бывшую жену за сына, но обратно не вернул, потому как уже был снова женат. Куда девался тот мальчик – никому не ведомо. Когда дознаваться взялась мать Ивана Васильевича княгиня Елена Глинская, то сказали, что ребёнок помер, и даже могилку показали. А инокиня Софья, как стали звать Соломонию, вроде с горя в другую обитель перебралась в Каргополь. Правда, после смерти Елены вернулась, видно, чтоб с могилкой сына быть рядом....

А выходит, с какой могилкой?! Если там никого не было, то не хоронили мальчика? И... он жив?! А как же тогда с царствованием Ивана Васильевича, если жив его старший брат?!

Как ни скрывал свои мысли Малюта, но Иван, пристально следивший за лицом своего слуги, увидел, что ожидал, усмехнулся:

   – Всё понял?

Малюта вдруг принялся убеждать государя с отчаяньем хватающегося за соломинку:

   – Так, может, и не было там дитяти-то? Может, это не та могилка? Или просто Соломония всех обманула, сказала, что родила, а сама куклу схоронила?!

Его глаза возбуждённо заблестели, Скуратов даже обрадовался такому простому объяснению. Иван сокрушённо помотал головой:

   – Ты думаешь, почему я полез могилу рушить?

   – Игуменья сказала? – обречённо догадался Малюта.

   – Найди его! Сможешь? – Глаза государя впились в глаза Скуратова.

Тот кивнул:

   – Жизни не пожалею!

С той поездки Григорий Лукьянович Скуратов по прозвищу Малюта стал особо близок к царю. Почему, никто не мог понять. Конечно, Скуратов неглуп и безумно предан Ивану, но всё равно... Царица его на дух не переносила, но мнение жены Ивана перестало интересовать вообще. Царя занимали совсем другие мысли...

С этого дня Иван Васильевич стал жить своей, никому не понятной жизнью, иногда совершенно непредсказуемой. Правду знал только Малюта Скуратов, но у того и спрашивать бы не рискнули, если б и догадались о его всезнании, потому как Григорий Лукьянович сам был мастер спрашивать... с пристрастием...

На Московию опустилась ночь опричнины.

Каждый день Иван Васильевич задавал Скуратову один и тот же вопрос, которого верный помощник ждал с содроганием. Но что мог ответить Малюта? Только разводил руками:

   – Пока нет, государь...

Шли дни, но успокаиваться государь не собирался, напротив, его чело всё глубже прорезали морщины, а взгляд становился всё тяжелее. Иван Васильевич не в ладу с собой, душа его смятенна, в ней идёт борьба лучших сторон с худшими. Если бы в ту минуту рядом оказался умный наставник! Если бы помог преодолеть это сползание к худшему!

Но митрополита Макария нет, а Афанасия государь, хотя сам и возвёл на митрополию, не очень-то слушает. Государь всё больше размышляет, всё дольше сидит ночами за книгами, пытаясь в них найти ответ на свои тяжёлые мысли.

Долгое сидение за книгой в ночи привело к тому, что государь вдруг дёрнул головой на рынду, стоявшего у двери:

   – Вели позвать митрополита Афанасия! Пусть сюда придёт.

Рында не рискнул напомнить, что на улице ночь тёмная, что митрополит небось не первый сон видит, не всё же, как государь, ночами свечи жгут, но, зная, что Иван Васильевич терпеть не может, когда не выполняют его приказаний, только кивнул и поплёлся вон.

Уже через минуту посланец мчался в митрополичьи палаты передавать требование государя.

Митрополит Афанасий и впрямь сладко похрапывал после сытного ужина. Знатные пироги с визигой у новой ключницы! А ещё была хороша белорыбица... Даже во сне у митрополита потекли слюнки при воспоминании. Не чревоугодник он, однако не отказывался от удовольствия, получаемого за сытным столом.

Живот Афанасия, плотно набитый всякой вкуснятиной, довольно бурчал. В такт ему похрапывал и сам хозяин. Потому приезд нежданного гонца был совсем некстати. На первую попытку келейника разбудить митрополит только рукой отмахнулся, но стоило услышать: «Государь повелел...» – сон как рукой сняло!

   – Случилось что?! – испуганно хлопая осоловелыми спросонья глазами, поинтересовался Афанасий.

   – Не ведаю, владыко. – Келейник поспешно помогал митрополиту облачиться.

   – Чего же не спросил? Гонец какой к государю среди ночи прибыл или как? Не поговорить же зовёт в неурочный час?

Ошибся Афанасий, именно для беседы звал его к себе государь.

В царской опочивальне темно, только на поставце над раскрытой книгой горит большая свеча. Сам государь, задумавшись, даже не сразу заметил запыхавшегося от быстрой ходьбы митрополита. Где-то внутри у Афанасия появилась досада: чего было среди ночи звать-то, до угра не терпело?

   – Звал, Иван Васильевич? – Царь в ответ вскинул невидящие глаза, молча смотрел, не мигая, потом коротко кивнул. – Случилось что?

Снова кивок и приглашающий жест:

   – Присядь, владыко...

Рында, видно, поняв, что не для его ушей будут речи, выскользнул вон, плотно прикрыв за собой дверь опочивальни. Митрополит устроился в глубоком кресле подле ложа. Сам хозяин присел на высокий стул у поставца. Немного посидели молча, Афанасию уже надоело играть в молчанку, очень хотелось попить кваску и обратно на свою постель, сладко почмокивать до утра. Но, услышав глубокий, тяжёлый вздох Ивана Васильевича, понял, что разговор будет долгим и непростым.

   – Как жить? – На вопрос не надо было отвечать, это митрополит осознал сразу. Не его спрашивал Иван Васильевич – себя! Себе вопросы задавал, и сам же пытался найти ответ. Просто ему нужен человек, который поймёт, направит мысли в нужное русло. Интересно, были ли у него такие беседы с Макарием?

Царь тяжело поднялся, подошёл к окну, долго глядел в тёмное ночное небо, вряд ли понимая, что там за окном. Снова хрипло заговорил:

   – Дед Иван боролся с боярами, отец тоже. Я столько лет уж борюсь. – Неожиданно резко обернувшись, усмехнулся: – Мне Пересветов давно твердил, что единая власть должна быть в государстве! Если только станут им править бояре по своей воле, то непременно меж собой передерутся и всё прахом пойдёт!

Афанасий не мог понять – кто же против? Попытался осторожно ответить:

   – Бояре твою власть, государь, признают...

   – Только в словах! Только в словах! – взъярился Иван. – А на деле? Измена за изменой! То один бежит, то другой! Почему они бегут? – Глаза государя впились в лицо митрополита.

Тот чуть пожал плечами:

   – Опалы боятся...

   – Служи верно да худого не замышляй, так и опалы не будет!

Афанасий промолчал, но Иван, видно, и сам понял, что не всё так, как он сказал. Криво усмехнулся:

   – Я тех, кто верен и голову передо мной склоняет по своей воле, не обижаю.

И снова промолчал митрополит, и снова царь понял невысказанное сам.

   – Да, не обижаю! О Сильвестре и Адашеве думаешь? Я у Вассиана в Песношском монастыре был, о том помнишь? – Афанасий кивнул: как же не помнить ту поездку, когда княжич Дмитрий погиб? – Ведаешь, что он мне сказал? Не держать рядом с собой умников, потому как они под себя возьмут и сами править станут! Что, не прав?! Ну, скажи, не прав?!

Митрополиту пришлось кивнуть со вздохом, что уж тут возразить, всё верно. Взяли под себя государя Сильвестр с Адашевым, может, потому и в опалу попали? Как же осторожно нужно рядом с ним жить, чтобы и себе не оказаться в клетке заживо сожжённым? От этих мыслей его отвлёк Иван Васильевич:

   – Но не о том сейчас... Я на царство венчан, по Божьей воле властвую над Московией! А где та власть? Боярская дума своё гнёт, удельные князья своё, бояре, чуть что не по ним, в Литву бегут... Скажи, владыко, если я Богом на царствие венчан, то над животом их волен?! Отвечай: да или нет?! – Лицо Ивана приблизилось вплотную к лицу Афанасия. Тот выдержал бешеный взгляд царя и покачал головой:

   – Не всегда, государь...

   – Как так?! Кому нужен государь, который ни казнить не смеет, ни миловать?! На что же власть тогда?

Афанасий собрал все свои силы, чтобы твёрдо ответить:

   – Государь, твоя воля над всем людом твоим, да только не карай бездумно, не подозревай всех вокруг. Больше милуй, чем наказывай, и тебе верны будут более, чем если жесток будешь...

Иван махнул на него рукой:

   – Нет, не то!

Снова тяжело заходил по опочивальне, разговаривая сам с собой:

   – Это всё бояре-предатели! Хотят сами власть держать? Ну и пусть держат! Уйду! А куда уйду? Я не Курбский, чтоб к Сигизмунду бежать... Моё отечество здесь, я его сыновьям оставить должен...

Иван Васильевич не заметил, что разговаривает уже сам с собой, мягкое кресло, глубокая ночь и обильный ужин всё-таки сделали своё дело – митрополит задремал! Ему бы прислушаться к словам государя, многое бы заранее понял, но Афанасия сморила дрёма.

   – Я пастырь над своим людом! Хотят Русь? Пусть берут! Я свою долю сиротскую выделю и стану своей волей на ней править! В праведной жизни мне Господь поможет! Орден создам, как у иезуитов...

Долго ещё уговаривал сам себя Иван Васильевич, напрочь забыв о дремлющем в кресле митрополите, а когда вспомнил, оглянулся недоумённо, разглядел сладко посапывающего духовного наставника и криво усмехнулся. А славного он митрополита выбрал, ни в чём поперёк не идёт!

Закончилось лето, налетели холодные осенние дожди, всё пожелтело, потом побурело, и облетевшие листья открыли голые ветки деревьев. Самая неприглядная пора на Руси, всем очень хотелось, чтобы скорее покрыло белым снегом землю-матушку. После стылой, неуютной осени первый чистый снег особо приятен. Пусть и холода впереди, и даже голод из-за бескормицы, но от белого покрывала, кажется, и на душе становится чище.

Первый снег выпал ночью тихо и сплошным белым ковром. Его не сносило к заборам, не мело по проулкам, лежал, укрыв осеннюю грязь и облетевшие листья. Выглянув поутру на двор, люди ахнули: зима пришла! Особенно радовались ребятишки, зима – время санок и снежков, время весёлых игр. Да и взрослым радость – санный путь не в пример слякотному осеннему мучению по ободья колёс в грязи.

Зима встала сразу, без оттепелей и, казалось, не отпустит до самых весенних деньков. Но знающие люди качали головами: рановато выпал первый снег, будет, ох, будет ещё оттепель, развезёт дороги.

Микола сеном для скотины на зиму запасся, он хозяин крепкий, не то что сосед Антип, тот в горячие летние деньки бока чешет до обеда, а потом норовит чего у других выклянчить. Антип хотя и сродственник, но в прошлом году не дал Микола сена для его скотины, едва самому хватило. У Антипа корова едва до весны дотянула, на верёвках во двор выносили, сама на ногах не стояла. Думал, что этим летом руками Антип траву станет для бурёнки рвать, только чтоб хватило на зиму, но тот проболтался в Москве в самый покос, а его баба в одиночку много ли накосила? И чего делал в столице? Говорит, торговал. Миколина жена Марфа ворчала: ну и торговал бы по зиме, когда время есть, чего же семью в самый срок бросать? Марфа жалела свою сестру Анею, жену Антипа, помогала чем могла, подсовывала для мальцов Антиповых втайне от мужа, но не могла же накормить всех...

Дверь в сени бухнула, видно, Марфа зашла с полным подойником, руки заняты, нечем дверь придержать. Микола, уже плескавшийся у рукомоя, оглянулся. Так и есть, в дверь боком протиснулась жена. Молоко едва не плескалось через край. У них хорошие коровы, двух доить не выдоить, а третья стельная, скоро телёнок будет, тоже прибыток...

   – Слышь, Микола, Антип снова в Москву собрался. Наказать чего?

Хозяин дома хмыкнул:

   – Да есть что наказать, только как ему, непутёвому, деньги доверить?

   – Может, сам съездишь ненадолго? – Жена высказала то, о чём думал и Микола. – За ним присмотришь...

Снова усмехнулся мужик, если поедет, то никак не затем, чтобы родича оберегать от беспутства. Его деньги, пусть как хочет, так и тратит. Но спорить не стал, накинул на плечи тулупчик, шагнул на двор.

У соседей и впрямь шли сборы, только не слишком споро. Анея вяло ругалась с мужем, призывая того двигаться шустрее, скоро рассвет, а ничего ещё не уложено. Микола подошёл к хлипкому забору, окликнул:

   – Антип, ты никак куда ехать собрался?

Тому лишь бы ничего не делать, споро подскочил к родичу, закивал:

   – Еду, еду... В Москву еду.

   – А чего ж с вечера не собрался?

Антип, скосив глаза на жену, таскавшую из дома в сани кули, развёл руками:

   – Дык... как-то не успел. Ничего... сладится...

Микола поскрёб затылок:

   – Мне, что ль, съездить?

Антип не очень-то поддержал соседа: с одной стороны, ехать вдвоём сподручней и торговать тоже, а с другой – всё время под приглядом будешь. Осознав, что может попасть под соседский дозор, он вдруг заторопился:

   – Ну, ты пока думай, а я поехал.

Микола тоже отправился в Москву на следующий день, только у него всё было сложено с вечера, потому выехал ранёхонько утром, почти до света. По пути ему встретился странный поезд, пришлось спешно отступить с дороги – царские люди везли из монастыря что-то. Но это мало интересовало Миколу, со своими делами разобраться бы...

Глядя вслед удалявшимся саням, он размышлял. И кто только не наползал на Русь, кто только не полонил русских людей! И у самих вечно меж собой ругань стоит... А кто лается? Не мужики же, тем всё одно, какой боярин или князь во главе. И надо-то всего – не влезать в их дела. Дай тому же Миколе на себя трудиться, он и другим заработает. Не трогай русского мужика, не мешай ему, он сам с жизнью справится, и боярина своего накормит, и государю достанется, но мало было на Руси таких времён, чтобы не мешали. Может, потому и голодала она веками? Нынче единый царь-государь на Руси, а покоя всё равно нет.

Чудные дела творились в Москве, государь не просто ездил по монастырям и храмам и истово молился, к такому привыкли, но приказал отовсюду увозить образа с собой во дворец! Сначала служители только дивились, но, когда во дворец перетащили большую часть дорогой церковной утвари и икон, стали роптать. Государь не обращал никакого внимания на недовольство церкви. Во всех монастырях и храмах просил благословения на дела будущие, не объясняя какие. Молился истово, отказать в благословении было невозможно.

А в саму Москву по царскому вызову съезжались далеко не самые родовитые, но никак не связанные со Старицкими бояре, дворяне и служилые. Ломая головы над тем, к чему государю такое, везли свои семьи и скарб...

Морозы стояли знатные! Птицы на лету мёрзли, деревья по ночам трещали, но и снег выпал вовремя, укрыл всё белым покрывалом, спрятал землю-матушку от жгучих холодов. Люди старались зря из тепла не выходить, но как не пойдёшь, коли скотина есть и пить требует, если на торг идти надо, если другие дела зовут?

Всё одно, немало обмороженных оказалось в ту зиму...

Ко дворцу с лёгким прискоком мчался служка Успенского собора. Хотя под рясу надета меховая скуфейка, на ногах валенки, но уши всё равно мёрзли, потому и спешил бедолага, на бегу растирая их озябшими руками. Он зажал под мышкой толстую книгу в богатом переплёте, спрятав ладонь левой руки за пазухой, а правой тёр ухо. Когда правое ухо покраснело, служка решил потереть и левое, но не удержал тяжёлый фолиант, и тот скользнул на снег. Воровато оглядевшись, служка убедился, что никто из важных персон такой крамолы не видел, любопытные мальчишки да пара нищих, что устало брели вдоль улицы, не в счёт.

Он нёс книгу государю, тот чтение любит...

Вдруг служка замер, забыв о холоде и своём отмороженном ухе. Застыть его заставило большое скопление подвод перед царским дворцом. К чему в Кремле подводы? Словно государь куща уезжать собирается... Служка вспомнил, что Иван Васильевич был у заутрени, постоял, помолился, а потом вдруг велел собрать всю утварь да снять иконы, какие ценные, и снести к нему. Для чего сие – не сказал. Унесли и книги соборные тоже, одна вот осталась случайно, велено и её принести во дворец.

В спину кто-то толкнул:

   – Чего встал, рот раззявив?!

Не слишком вежливое обращение вернуло мысли служки на место, он посторонился, пропуская несущих большой сундук холопов, и засеменил дальше.

И всё же в Кремле творилось что-то необычное – огромное количество подвод и возков загружались всякой всячиной, начиная от сундуков, окованных железом, и до тюков, видно, с мягкой рухлядью. «Точно переезжает государь, – подумал служка. – Только вот куда? И к чему ему церковная утварь? Неужто для нового храма какого?»

Книгу едва успел протянуть дьяку, что распоряжался погрузкой, тот выхватил толстенный фолиант, кивнул и сразу протянул рослому холопу в распахнутом зипуне:

   – Тимошка, добавь в осьмую подводу!

Тимошка замер, видно, пытаясь сосчитать, где она, осьмая. Дьяк зло ткнул холопа в спину тяжеленной палкой, на которую опирался:

   – Где гнедая запряжена! Семён возница!

   – А-а-а... – протянул Тимошка и неспешно потопал к подводе с гнедой лошадью.

«И как ему не холодно?» – поёжился от одного вида холопа служка и тут же получил посохом дьяка по собственной спине:

   – Чего встал?

Служке поспешить бы прочь, но любопытство пересилило:

   – А чего это? Уезжает куда царь-батюшка?

Дьяк, то и дело шмыгавший уже побелевшим от мороза носом, разозлился окончательно:

   – А оно твоё дело?! Пшёл вон отседова, ротозей проклятый!

Служка припустил восвояси, и впрямь, чего лезет не в свои дела? Но любопытство не отпускало, отойдя подальше от посоха дьяка, всё же оглянулся и постоял, пытаясь понять цель таких сборов. Окончательно замёрзнув, решил одно – государь уезжает, а куда – и правда не его дело. С тем и отправился в собор, где получил нагоняй от своего дьякона за долгое отсутствие.

Повинившись, он всё же сообщил об огромном количестве подвод, возков и саней в Кремле. Дьякон нахмурился:

   – Со вчерашнего вечера собираются. Москва полна бояр и дворян, какие с семьями государем вызваны. К чему – никто не ведает.

   – Уезжает он! – твёрдо заявил служка.

Глаза дьякона стали насмешливыми:

   – Это Иван Васильевич тебе сказал?

   – Чего это? – перепугался служка такому предположению. – Не-е... только по всему видно, что сборы те в дорогу...

   – Экой ты дурной! – возмутился дьякон. – Конечно, в дорогу, не в пруду же топить станет государь всё добро! Только вот куда и почему?

Сказал и тут же затих, оглядываясь, – всем ведомо, что ныне лучше язык лишний раз не распускать.

По Москве пополз нехороший слух об отречении государя от венца своего! Тревожные вести передавались шёпотом от одного к другому. Как это, царь отречётся?! Такого Москва не видывала! И кто?! Москвичи ещё не забыли, как стоял перед ними молодой государь такой же зимой без шапки, кланялся, прощенья просил за самовольство и бояр корил, что власти ему не дают. Загудела столица: выходит, так и не дали государю-батюшке власти проклятые вражины?! Не может из-за их предательства с врагами справиться?

Всё решилось в воскресенье 3 декабря. С утра мороз сильно спал, даже потянуло теплом. Снег чуть просел, стал рыхлым и тяжёлым. Отстояв обедню в Успенском соборе, Иван Васильевич после литургии подошёл за благословением к митрополиту Афанасию. У митрополита язык чесался спросить, к чему стоят несколько тысяч гружёных подвод на дворе и готовые сани для многих людей, но государь не дал спросить. Допустил к своей руке бояр и вдруг принялся... прощаться! Ошеломлённые люди были даже не в силах поинтересоваться, куда же едет государь? Всех взяла оторопь.

Царский поезд из огромного числа возов и саней отъезжал из Москвы чуть ли не в полной тишине. Были слышны только голоса возниц и охраны. Государь отправлялся в сторону Коломенского. Почему туда? – гадали молчавшие москвичи.

Иван Васильевич ехал непривычно для себя – тоже в санях, а не верхом. В следующих санях сидели царица и двое его сыновей. В возах из столицы уезжали не только люди, на них была и казна государства, но сейчас о том думалось меньше всего.

Царица Мария сидела, вжавшись в стенку саней, почти до бровей укрывшись меховой накидкой. Царевичи с любопытством оглядывались вокруг. А государь сидел молча, стиснув зубы так, что выступили скулы, и глядя прямо перед собой. В голове билась одна мысль: остановят или нет?

Остановят?..

Почему они не останавливают и даже не спрашивают, куда он едет?!

Рады?!

Ему, Богом данному государю, позволяют вот так уехать, не противясь?!

Должны были под полозья саней бросаться! За полы шубы хватать, на коленях умолять не покидать их!

Не остановили, дали уехать!

НЕ ОСТАНОВИЛИ !!!

ЕГО не остановили!!!

Никто не подозревал об ужасе, испытанном Иваном Васильевичем в те минуты. Он увозил казну, увозил всю московскую святость – иконы, церковную утварь, грузил всё на виду у Москвы, потом торжественно обходил храмы и монастыри, со всеми прощался, но никто не спросил, почему он уезжает, никто не попытался остановить, никто даже толком не спросил, куда это он! Ни священники, ни бояре, даже народ московский... Точно не государь покидает Москву, а простой купец. Иван усмехнулся, небось послы литовские уезжали, и то зевак больше было!

Билась злая мысль: «И пусть! И ладно, если не нужен, то пусть сами попробуют! Отрекусь! Совсем отрекусь!»

К царским саням подъехал Алексей Басманов, направлявший движение:

   – Государь, куда сворачивать? Куда едем?

А Иван Васильевич попросту не знал, куда ехать! Но уверенно махнул рукой:

   – В Коломенское!

В Коломенском делать нечего, да и жить там особо негде такому количеству людей, которые при нём. И всё же до самого села государь не проронил ни слова. Он ничего никому не объяснял: ни сопровождавшим его боярам и дворянам, ни сыновьям, ни тем более жене, потому как сам не знал, что делать!

В Коломенском, конечно, переполох. Царской семье ночлег устроили какой положено, а остальные уже сами, как смогли...

До вечера государь молчал, никто не рискнул спрашивать, что делать дальше. Остановившийся взгляд Ивана Васильевича заставил бы любого отступить, не задав вопроса. Обычного вечернего пира не было, напротив, царь очень долго молился, о чём – знал только он.

   – Господи, вразуми! Господи, наставь на путь истинный!

Что теперь делать? Уезжал, показывая всем, что обижен на изменников. Надеялся, что станут уговаривать не бросать Москву, не гневаться... что приползут на коленях с мольбами... А вышло? Стояли, широко разинув рты, и молча ждали, что будет дальше.

Как быть? Возвращаться просто нелепо... но и ехать некуда... Огнём обожгла страшная мысль: а ну как Старицкого вместо него царём назовут?! Тут же отмёл её. Нет, не могут! Он царём венчан, он жив и пока не отрёкся, никого другого не могут таковым назвать!

А что, если отречься? И снова испугался – а возьмут и примут отречение! Тогда он кто? Князь, и только. Из монастыря сразу вернётся Ефросинья Старицкая, а от неё пощады не будет ни ему самому, ни сыновьям...

Самую страшную мысль – о том, что вдруг объявится тот единственный, с которым и Старицкие спорить не смогут, сын Соломонии, – гнал от себя, не позволяя додумать до конца. Гнал, а она упорно возвращалась. Вот кого Иван Васильевич боялся больше всего, боялся до дрожи в коленях, до сердечного обмирания, всюду ему чудился призрак Георгия, виделась кукла из могилки Покровского монастыря, ряженная в детскую рубашечку...

Нет, никто не должен об этом не только знать, но даже чуть заподозрить! Малюта не в счёт, тот не предаст, другим ни слова даже во сне, даже в предсмертном бреду!

И Иван Васильевич молил и молил Заступницу помочь, оградить от призрака его самого и детей. Просил одолеть... А нужно было просто просить себе спокойствия, потому как много лет этот призрак станет донимать его, не давая ни жить, ни даже думать по-человечески. Всё будет казаться, что вот уже нашёл Георгия Малюта, вот-вот уничтожит... Но снова и снова призрак ускользнёт...

Был ли он на самом деле? Бог весть, но на семь лет жизнь московского государя превратилась в сущий кош мар, когда царь подозревал всех вокруг и отовсюду ждал удара в спину. Иван Васильевич стал не просто подозрителен, временами он казался умалишённым, непонятный в своей жестокости, а оттого ещё более страшный...

Вместе с царём кошмарной станет жизнь и всей Московии заодно. Ведь именно среди своего народа, своего окружения Иван Васильевич станет искать спасённого Георгия, искать тайно, жестоко расправляясь с любым, кого хоть как-то заподозрит в причастности к спасению старшего брата.