Текст книги "Страшная тайна Ивана Грозного. Русский Ирод"
Автор книги: Наталья Павлищева
Жанр:
Историческая проза
сообщить о нарушении
Текущая страница: 18 (всего у книги 31 страниц)
1564 Год.
КУРБСКИЙ
– Ты?!. – лицо исказила гримаса презрения и ненависти. – Ты как с ними?! Тебе тут не место! Изменник!..
Что ещё мог сказать Иван Васильевич, увидев не единожды проклятого им князя Андрея Курбского? Он отмахнулся от силуэта, не желая не только разговаривать с видением опального князя, но и даже вспоминать о нём.
Лекарь, подошедший со снадобьем, попробовал уговорить:
– Государь, это поможет, легче станет, Иван Васильевич...
Решив, что царь, как обычно, попросту боится принимать лекарство, он на виду у государя сам отпил из склянки и остаток снова протянул царю. В этот момент Иван Васильевич махнул рукой, и склянка полетела в сторону...
Юрьев спал, спали, разметавшись по своим постелям, малые дети, храпели на все лады их отцы, спали куры на насестах, спали собаки во дворах, однако прислушиваясь к каждому шороху, спали пока птицы на ветках. Подрёмывали даже дозорные на башнях. Не спал только боярин Андрей Михайлович Курбский. Сладко почивать и обнимку с молодой женой, которая уже в тяжести, не да вали воеводе Юрьева тяжёлые мысли...
Бледный рассвет, казалось, не собирался разгонять ночную тьму. Князь Андрей вздохнул: который день пс было солнца, от этого на душе становилось всё тоскливее. На дворе уже весна, хотя она мало похожа на московскую, но календарь не обманешь, прошёл год после назначения его воеводой в Юрьев. Срок вышел, но государь словно забыл о своём воеводе. К чему бы это? Сидеть спокойно Курбский никак не мог, к тому же сердце-вещун чуяло неладное.
И как на грех, Николай Радзивилл молчит! Неужто этот рыжий обманул? Гонцу давно пора бы прибыть. Его отсутствие могло означать что угодно. Если посланник попал в руки царских соглядатаев, то самому князю дыбы не миновать... За связь с литовцами, тем паче после провала русских армий, Иван Васильевич не пощадит и своего давнего любимца, недаром же отправил его в Юрьев, куда когда-то сослал и Адашева. Курбский вдруг усмехнулся: неужто желал, чтобы и он покончил с собой, как опальный советчик? Нет, князь Андрей поступил иначе, ему дорога жизнь, и он ещё поборется не только за себя, но и против власти близких к московскому государю Басмановых!
Где-то далеко забрехала собака, к ней присоединилась ещё одна. На душе стало совсем тоскливо, Курбский вдруг отчётливо понял, что его жизнь зависит от того, кто приедет раньше. Просто так уезжать в Литву безо всяких гарантий, без обещания хорошего содержания и без денег он не мог, а Радзивилл всё тянул. Конечно, Николай Радзивилл сам обещания раздавать не мог, но ведь мог поторопить польского короля Сигизмунда! Курбскому нужны твёрдые гарантии, что получит в Литве земли взамен тех. что теряет в Московии. Продать свои владения князь, конечно, не успеет, царь узнает об этом раньше, чем первые монеты появятся в кошельке беглеца. Монахи Псково-Печорского монастыря денег не дали, сколько ни убеждал. И отказать, правда, тоже не отказали...
Вдруг Курбского прошиб холодный пот. А что, если старцы донесли на него государю?! Ведь и в самом монастыре многое наговорил, и после уже из Юрьева столько написал, что впору на кол сажать за крамолу против царской власти!
Не выдержав, князь Андрей встал, подошёл к окну. Светало медленно, солнце словно не желало пробиваться сквозь сплошную пелену облаков. Будет хмурый серый день.
Снова залаяла собака, князь напрягся – почудилось, будто издалека донёсся конский топот. Сердце дрогнуло: а вдруг за ним? Уже стало казаться, что Иван Васильевич читал его письма к Васьяну. Одно дело писать согласным, надеясь, что не предадут, и совсем другое – вдруг понять, что тот, против кого писал, может это прочесть. А ведь многое не понравилось бы государю, прочти он это послание!
За грехи погибли древние царства, за грехи погублен и Рим. И на Руси, оставшейся последним оплотом православия, дьявол начал смущать умы правителей государства. Все беды от них в Московском царстве, от негодных правителей все притеснения, беззаконие, оскудение...
Курбский в письмах обвинял Васьяна с его старцами в том, что не встают супротив такого правления. А сам? Почему-то мелькнула шальная мысль: а что было бы, скажи он это царю в лицо? Не пощадил бы Иван Васильевич, не любит государь правду слушать, только свои слова признает...
Что было делать? Бросить обвинения тирану в лицо, хорошо понимая, что попадёт прямо на плаху? Нет, не на плаху, отправят в Пыточную на дыбу, где изувечат, замучают... Пропадёшь мало того что безвинно, но ещё и безвестно. Князю отчаянно хотелось жить, он всей душой ненавидел не только царя Ивана, но и этот свой страх ал жизнь! И непонятно, что больше.
Говорят, Григорий Лукьянович очень любит загонять иглы под ногти. Спина покрылась холодным потом от одной мысли, что будет, если и он попадёт в руки Малюты Скуратова. Андрей Михайлович даже глянул на своп холёные руки, словно убеждаясь, что его аккуратно стриженные ногти целы. Он всегда боялся боли, любые мучения, даже ноющий зуб, выводили князя из себя. Нет, только не это! Бежать, бежать... А там будь что будет! Даже если от Радзивилла не прискачет гонец, он всё равно убежит хоть в Ливонию, хоть куда, лишь бы жить... О семье при этом почему-то не думалось совсем, хотелось оказаться как можно дальше от Москвы и её страшного правителя, в безопасности. А там он подумает, как бороться с тира ном, как помочь тем, кто всё же попал в неволю, там подумает. Сначала надо спастись самому...
Собачий лай раздался теперь уже неподалёку, и конский топот гоже. Всё-таки кто-то спешил на двор воеводы... Курбский перекрестился, застучало в висках, сердце зашлось, его удары, казалось, слышно, точно набатный колокол. Когда в дверь сунулся верный холоп Васька Шибанов, Курбский готов был закричать от ужаса. По мертвенно-бледному лицу хозяина холоп понял, что тот страшно испуган, видно, не спал ночь, потому поспешил успокоить:
– К твоей милости от Радзивилла...
– Никто не видел?
– Не-е...
– Зови, – махнул рукой Курбский. Даже если и видел, то теперь всё равно...
Гонец был забрызган грязью по самые уши, всё же погода стояла не лучшая для дальних поездок, но кто же на это смотрит? Гонцы на то и гонцы, чтобы в любой час быть готовыми отправиться в любой путь, хотя бы и с опасностью для себя.
Он протянул князю свиток и какой-то плотный свёрток. С первого взгляда видно, что свёрток тяжёлый, пожалуй, такой за пазуху не спрячешь, небось притороченным к седлу вёз. Интересно, он понимает, что привёз? Неужто так честен, что, понимая, себе не взял? Курбский почему-то думал о честности посланца больше, чем о содержании письма, которое тот подал. Ему было ясно и без слов, давно ждал. В свёртке деньги, по весу понятно, что большие, а в письме, соответственно, охранная грамота, без которой в Литву бежать боялся.
Даже не вскрывая ни то, ни другое, велел:
– Иди, отдохни.
Гонец помотал головой:
– Сказано ответа ждать.
Курбский удивлённо посмотрел на бедолагу, пожал плечами:
– Хотя бы пока я писать ответ стану, отдохни да поешь. Или велено устно сказать?
– Нет, – голос хрипл, сам едва не валится с ног. Благодарно глянул, ушёл. Васька повёл подальше с глаз челяди, чтобы пристроить на время. Ни к чему многим знать, что к князю посланцы прибывают...
Курбский развернул свиток. Так и есть, охранная грамота с обещанием всяких благ и новых владений взамен тех, что теряет на Руси. В свёртке большая сумма денег. Торопясь отправить гонца обратно до света, князь спешно взялся за перо. Его должны ждать в Вольмаре и принять, как дорогого гостя, ведь едет князь не как беглец, а по приглашению самого короля Сигизмунда!
Когда гонец, так и не успевший ни поспать, ни даже толком поесть, спешно ускакал из Юрьева, Курбский принялся укладывать нужные вещи. Прежде всего охранные грамоты короля Сигизмунда и Радзивилла. В большой мешок сложены монеты, князь с удовольствием хмыкнул: набралось немало! 500 немецких серебряных талеров, 300 злотых, 30 дукатов и 44 московских рубля дадут ему возможность неплохо провести время в Литве до тех пор, пока Сигизмунд не выполнит своего обещания наделить его новыми владениями взамен московских. В отдельные мешки были сложены особо дорогие ему книги Всего взять, конечно, не удастся, ничего, тем явственней будет, что он не бежал, а отъехал, ничего не пожалев ради справедливости!
За сборами его застала некстати подошедшая жена.
– Князь Андрей, ты никак в Москву собираешься? А мы?
Курбский поморщился, только её не хватало! Небрежно бросил то, что держал, в угол:
– В любой час государь может в Москву позвать, хочу быть готовым.
– Так и нам собираться надобно? – заблестела глазами жена. Она очень тосковала в далёком Юрьеве, душой тянулась в родную Москву и была бы рада возвращению Как сказать, что не туда едет, да и говорить ли вообще?.. Почему-то помотал головой:
– Вы пока здесь подождёте. Мало ли куда ещё государь направит, туда и поедете...
На глазах княгини выступили слёзы, ей очень хотелось повидать родных. Курбский почти бегом бросился вон. Жена снова тяжела, да и девятилетний сын хворает. Что с ними-то делать? О своей матери князь почему-то даже не вспомнил.
Но долго думать не пришлось. В тот же вечер прибыл ещё один гонец. На сей раз с очень плохими вестями. Московские друзья прислали сказать, что государь готовит на него опалу! Мол, из Москвы отправлен гонец с повелением ехать под государевы очи.
– Где ж тот гонец? – Голос Курбского дрогнул.
– Перехватили, князь, на первом постоялом дворе, напоили так, что день проспит с устатку. А я вперёд него поторопился.
Вот теперь у князя выбора не было, бежать, только бежать! Вовремя пришли грамоты от Сигизмунда и Радзивилла! Значит, завтра же и нужно ехать, не дожидаясь, пока прибудет этот самый гонец с царским повелением. У князя всё готово, даже верные люди с лошадьми ждут в условленном месте.
Юрьев накрыла ночная тьма. После нескольких недель бесконечных облаков небо наконец стало ясным. Крупные звёзды словно вымыты надоевшими уже дождями, потому светили ярко, чуть подмигивая...
И снова Курбскому не спалось, даже платья не снимал, так и стоял в кафтане у окна, точно ждал этого проклятого гонца. Чего бы ему не сгинуть по дороге? Напоили... надо было совсем упоить до смерти! И вся вина с князя снята была бы. Сам себя одёрнул: нет, гонца нового пришлют, а за проволочку царь взъярится.
И вдруг Курбский вспомнил князя Курлятева. Тот тоже бежать хотел, да прознали свои же бояре и, догнав, отправили к царю. А ну как и его так же?! До литовского Вольмара далеко, уехав у всех на виду, быстро получит погоню вслед!
Князь Андрей заметался по горнице. В дверь с опаской заглянул всё тот же Васька Шибанов. Вот слуга, верней не сыскать!
– Княже, дозволь слово молвить...
– Говори, – вздохнул Курбский.
– Спешно бежать надо. Коли завтра гонец прибудет, тогда как быть?
Шибанов говорил то, что думал сам Курбский. Если и впрямь завтра гонец привезёт ему грамоту с царским повелением, то отступать будет некуда. Только надо решить, куда ехать, потому как самим до Вольмара ночью им не добраться, нужен проводник. Придётся сначала направиться в замок, что поближе, – в Гельмет. Там нет своих, но помогут охранные грамоты от короля. Князь долго смотрел в лицо холопу и вдруг размашисто перекрестился:
– С Богом!
Васька коротко кивнул и, повернувшись, вышел вон. Курбский, удостоверившись, что его никто не видит, вдруг полез в подпечь, вытащил оттуда два свитка, развернул пробежал глазами, хотел, видно, что-то ещё дописать, но вдруг заторопился и, старательно скрутив манускрипты замотал в кусок полотна и спрятал их обратно. Потом ещё раз перекрестился, глубоко вздохнул и направился к выходу из горницы. Навстречу ему уже шёл Васька.
– Княже, всё готово. Выносить? – кивнув на сложенные вещи, поинтересовался он.
Тут Курбский засомневался:
– А как?..
Холоп доказал, что он умён и продумал всё:
– Спустимся со стены тайно, а там уже ждут в условленном месте.
– Добро, жди меня.
Глядя вслед направлявшемуся в покои княгини Курбскому, холоп качал головой. И было непонятно, за что осуждает он хозяина, то ли за то, что тот оставляет семью на верную гибель, то ли за то, что вообще отправился прощаться...
Княгиня страшно испугалась неурочному появлению перед её постелью мужа. Князь был взволнован и явно пришёл не для того, чтобы лечь спать рядом, давно уж не ходил, всё ему не до того. «Пожалуй, после последнего раза и затяжелела», – вздохнула жена. И вдруг услышала то, от чего потеряла дар речи.
– Любишь ли ты меня? – Дожидаться ответа князь не стал, не для того спрашивал. – Чего же больше желаешь видеть меня мёртвого перед собой или, зная, что я жив расстаться навеки?
Голос Курбского был не просто суров, его глаза про сто впились в лицо ошарашенной вопросами княгини. Та растерянно молчала, прижав руки к груди.
– Ответствуй! Воли и жизни мне желаешь или смерти лютой?!
Жена замахала руками:
– Воли! Господь с тобой, Андрей! Жизни!
– Тогда никому не говори, что бежал я, пока ответствуй, что недужен...
Сын, проснувшись, сидел, хлопая глазами. Князь подхватил его на руки, на миг прижал к себе и тут же отстранил. Так же быстро попрощался с женой, стараясь не глядеть в её блестевшие слезами глаза.
Княгиня ещё долго смотрела на закрывшуюся за мужем дверь. Медленно сознавая, что князь попросту бросил их с сыном, женщина тихонько гладила волосы ребёнка, уговаривая не плакать и поскорее заснуть. Она уже поняла, что в семью пришла большая беда. Даже если князь Андрей сумеет бежать, то семью государь не пощадит. Мелькнула мысль, что мог бы и с собой забрать родных людей, но княгиня её тут же прогнала. Пусть уж хотя бы он выберется...
А Курбский при помощи своих верных слуг уже перелезал через стену. Тем пришлось встать друг дружке на плечи, чтобы подсадить дорогого хозяина. Следом перетащили Ваську Шибанова. Внизу ждал ещё один слуга. Кони быстро понесли теперь уже бывшего юрьевского воеводу в сторону от города. Там в условленном месте ждали конные, туда ещё вечером тайно переправил большую часть скарба Васька Шибанов. Только мешок с литовским золотом был у князя при себе. Да ещё те самые грамоты, которых так долго ждал, рискуя каждый день жизнью.
Зато теперь князь будет недоступен даже для всесильного Ивана Васильевича с его дурными советчиками! Курбский не вспоминал об оставленных матери, жене и сыне, не до них, самому бы выбраться.
Четырнадцать всадников и три вьючные лошади неслись к литовской границе, стараясь, чтобы утро застало их уже подле замка Гельмет.
Ветер свободы был сыр и прохладен. Не менее прохладной оказалась и встреча беглецов на чужбине. Стража замка едва не проспала появление необычных всадников. Забеспокоились, лишь услышав топот копыт у моста через ров. Но всадников было всего полтора десятка, и они явно не представляли угрозы. Гельмет не самое приветливое место для чужаков, и литовские немцы совсем не жаждали помогать русским, даже если те бежали из своей страны. Тем более представилась возможность поживиться за счёт этого князя большим мешком денег Если бы деньги были русскими, как сам князь, то стоило подумать, хотя и рубли можно пристроить купцам, те по всему свету ходят. Но в мешке богато одетого беглеца нашлись талеры, злотые и дукаты. Это гельметцам понравилось, перетряхнув содержимое перемётной сумы Курбского, они попросту отобрали деньги и всё, что нашли ценного.
Князь кричал, что имеет охранные грамоты от польского короля. Это мало помогло. Немцы толи делали вид, что не понимают русскую речь, то ли и впрямь не понимали, но смотреть на охранные грамоты не захотели, даже разговаривать с Курбским не стали, избив пытавшихся защищать его слуг и самого господина, бросили в какую-то тёмную, тесную клеть.
Рассвет застал Курбского на полу в литовской темнице. Остатки соломы на полу, истоптанной, видно, многими ногами, тусклый светильник в проходе за решёткой, низкие, грубо сколоченные нары. Темно, сыро, тревожно... Что было делать? Хвататься за оружие, защищая своё добро от гельметской стражи? Но князь предпочёл отдать золото, чтобы сохранить жизнь. Ведь если начать бой, то в Литву дороги не будет, а как объяснить московскому государю, что делал ночью на литовской границе с десятком слуг и большим мешком денег? Вздёрнёт на дыбе, не дослушав оправданий. «И будет прав», – вздохнул Курбский. Денег, конечно, жаль, а жизнь дороже. Ничего, стоит добраться до Вольмара, и ему помогут вернуть потерянные талеры и дукаты, да ещё и прибавки дадут!
Однако не очень похоже, чтобы его собирались с почётом провожать в Вольмар. Напротив, немцы вели себя всё наглее. Они на виду у обобранного князя поделили его деньги, раскатисто хохоча, порвали сам кошель, чтобы не спорить о том, кому достанется. Курбский зубами скрипел, но поделать ничего не мог.
Вдруг к нарам подполз Васька Шибанов. У него были связаны не только руки за спиной, но и плотно перемотаны ноги, потому как отбивался ногами от наседавших немцев.
– Княже, тут есть один... Он немецкую речь понимает и говорить немного может.
– Кто таков?
– Да наш, псковский, давно уже сидит... ждёт, когда за него выкуп привезут. Говорит, что немцы собираются тебя поутру... – слуга не сразу решился повторить слова узника, – вздёрнуть.
Вот это поворот!
– Надо сказать им, что у меня охранные грамоты короля Сигизмунда! Вели, чтоб этот псковитянин перевёл!
Рослый, заросший бородищей мужик в рваной одежде сидел у самой решётки, привалясь спиной в стене и вытянув ноги. Узник, видимо, был старожилом тюрьмы, его даже не связали. Васька принялся убеждать:
– Слушай, помоги развязаться, а?
Тот внимательно посмотрел на бедолагу и вдруг поинтересовался:
– А вы как в Гельмет попали-то, да ещё ночью?
– Не твоё дело, – буркнул Шибанов.
– Не моё, так и не замай! – мужик отвернулся к стене. Ему-то что, его не собираются вешать поутру.
Васька решил всё же уговорить мужика освободить их от уз. Подобравшись поближе, зашептал:
– А сам-то ты откуда? Как сюда попал?
– Сказал же, из Пскова, в плен взяли, когда неподалёку в веси у сестры был. А князя твоего за лазутчика принимают. Поутру повесят и всё. Чего он сюда-то сунулся?
Васька что-то вяло промямлил в ответ. Мужик не отставал:
– Меня связанным притащили и били так, что после два дня глаз разлепить не мог. Да и взяли безоружным. А вы при оружии и на конях, чего же в замок полезли?
Шибанову совсем не хотелось говорить, что бежали, принялся крутить, объясняя что-то про разведку... Лицо мужика перекосила гримаса презрения:
– Разведка, говоришь? А чего же князь в разведку с мешком денег ездит? Изменник он, вот что! А изменников пусть казнят, хотя и немцы!
Шибанов разозлился:
– Не твоё дело, что князь удумал! Ты, смерд, своё ме сто знай!
– А я и знаю, – усмехнулся псковитянин. – Только наше место сейчас одно – литовская темница, что для меня, смерда, что для твоего князя.
Немного погодя слуга всё же снова подполз к мужику:
– Слышь, тебя как кличут-то?
Тот открыл один глаз, хмуро поглядел на Ваську и процедил сквозь зубы:
– Андреем крещён...
– Как и князя, – не удержался Шибанов. – Помоги объяснить этим дурням, что князя надо спешно отправить в Вольмар.
– Это зачем? Чтобы он там русских людей предавал? Нет!
Уговорить мужика так и не удалось, но к утру в Гельмете нашёлся немец, знавший русский язык Он явился, почёсываясь спросонья во всех местах, до каких могли дотянуться пухлые, давно не мытые ручонки. Видно, и сам гетьметец тоже давно не видал воды вволю.
Толмач не стал долго раздумывать, сразу перешёл к делу:
– Вы кто, русские? Как сюда попали? Бежали, что ли?
Удивляться такой прозорливости не стоило, как ещё могли попасть в замок русские из Юрьева?
Васька оживился:
– Скажи этим бестолочам, что князь едет по делам к королю Сигизмунду. По его приглашению!
Толмач не торопился выполнить его требование, разглядывая узников, словно прикидывая, что с них можно взять. Это сразу поняли все, Курбский снял с пальца большой перстень, который не углядели ночью немцы, и протянул толмачу:
– Возьми, только объясни им, что я еду к королю, пусть проводят до Вольмара.
Толмач перстень взял, шустро спрятал в карман, но к немцам не ушёл, почему-то задумчиво щуря глаза. Шибанов хотел спросить, неужто мало, но тот вдруг заговорил сам:
– Тебе, князь, я мыслю, не стоит о короле Сигизмунде говорить... До Вольмара не доедешь...
– Почему? – изумился Курбский.
– Небось и грамоты охранные имеешь?
– Кончно, имею! – Курбский полез за пазуху за драгоценными свитками.
Рука толмача поднялась в предостерегающем жесте:
– Не показывай! И молчи про них, пока в Вольмар не попадёшь.
Курбский не понимал, но объяснения последовали довольно толковые: деньги отобрали, значит, если князь скажет, что едет к королю, да ещё и по приглашению, то стража попросту побоится пропускать его дальше. Ведь добравшись до Сигизмунда, он наверняка навлечёт на тутошних неприятности. Его проще повесить, как лазутчика, и все дела.
– Так что же делать? – растерянно произнёс князь.
– Постараюсь, чтобы тебя отправили в Армус, а там уж сам попадай в свой Вольмар. И чего ты туда рвёшься? – пожал плечами толмач.
– Там меня ждут!
– А...
Толмач выполнил обещание, пленников действительно отправили в замок Армус. С Курбским ехали уже не все, но Васька Шибанов от хозяина не отставал. Куда де вались остальные слуги и что с ними будет дальше, князя не интересовало. Он уже хорошо понял, что едет не с посольством и не во главе большого войска, потому пока зависит не от короля Сигизмунда, а от вот таких давно не мытых, не чесанных дурней, несущих службу в забытых Богом дальних замках. Его задача живым добраться до Вильно, иначе все старания получить гарантии короля и его сената будут попросту ни к чему! Пришлось терпеть все унижения и неудобства, какие ему в изобилии обеспечили приграничные литовцы.
К вечеру, ограбленный ещё и в Армусе (даже лисью шапку сняли!), Курбский всё же добрался до Вольмара, предъявив охранные грамоты. Позже он потребовал судебного разбирательства из-за наглого ограбления.
А тогда, оказавшийся обобранным до нитки, не получивший немедленного желанного признания и обещанных выгод, князь Андрей выплеснул накопившуюся горечь в немедленном письме к Ивану Васильевичу: «...всего лишён был и от земли Божьей тобой изгнан...» Курбского нимало не смутила явная ложь, ведь не царь Иван лишил его золота, и не гнал он воеводу.
Андрей Михайлович сидел, склоняясь над заляпанным чернилами листом. Горько и больно было понимать, что сам виноват в своём изгнании. Нет, если бы остался, то дыбы не миновать. Или в лучшем случае пострижения в каком-нибудь дальнем северном монастыре. Ведь даже свою тётку княгиню Ефросинью царь Иван не пожалел! Горечь вылилась в злые, не всегда справедливые слова письма.
А ещё росла злость на государя, которому вольно вот так распоряжаться судьбами бояр, знатных воевод, лучших людей Московии. Эта злость темнила не только разум, но и душу; всё больше хотелось досадить московскому царю. Что князь Курбский и сделал. Он, не задумываясь, выдал ливонских сторонников Москвы, назвал имена московских разведчиков, прекрасно понимая, что обрекает людей на пытки и мучительную смерть. Но чужие мучения и чья-то погибель князя Курбского не беспокоили, он думал лишь о себе. Очень хотелось как можно сильнее досадить государю, от которого бежал!
Но немедленно наступать на Москву, мстя за беглого боярина, король Сигизмунд, как видно, не собирался. Как Курбский ни злился, но ничего, кроме небольших подачек от литовцев, немедленно он не получше.
И денег спешно ему возвращать гоже никто не собирался. Кто же виноват, что его ограбили? Стража в Гельмете только развела руками: «Не видели... не знаем...» Даже будучи наказанными, ни дукаты, ни талеры обратно не отдали, следы от побоев скоро пройдут, а золотишко останется... Сидеть без денег и жить на мелкие подачки было слишком муторно, и тогда князь решил попросить помощи у тех же печорских монахов. Попросить в долг, обещая вернуть с прибавкой.
Шибанов вздыхал: то ли чего-то не продумал князь, то ли литовцы обманули, только никаких выгод от своего бегства Курбский не имел. То, что на него косились, понятно, кто же почитает предателя? Но ведь и денег не дают!
Прошло несколько дней после побега в Литву, но и князь, и его люди уже вполне вкусили презрения окружающих, почему-то никто не желал воздавать хвалы Курбскому за его бегство. Ещё хуже было слугам. От троих русов сторонились, как от зачумлённых.
Сильно переживал Васька Шибанов, он был готов глотку перегрызть литовцам за своего хозяина. Потому, когда кликнул Андрей Михайлович, прибежал на зов, как верный пёс.
Князь был мрачен, его красивое лицо сильно подурнело от тяжёлых дум, злость перекосила чётко очерченную линию губ... У крыльев носа легли две скорбные складки. За несколько дней Андрей Михайлович постарел, казалось, на десять лет. Холоп тихонько вздохнул, жаль князя...
Курбский вдруг повелел:
– В Юрьев пойдёшь! И к псково-печорским старцам.
Васька не сразу понял, нравится ему такое поручение или нет. Но уж удовольствием холопа князь интересовался меньше всего. Он достал свёрнутую грамоту, подумал и добавил несколько монет.
– В подпечье достанешь письма. То, которое для старцев писано, вместе с вот этим им и отдашь. А второе велишь передать государю. Старцы сделают.
– Кому?! – ахнул Шибанов. Неужто князь вернуться надумал? Оно бы хорошо, лучше уж в Юрьеве, чем здесь, среди чужаков, белой вороной сидеть. Курбского вопрос не смутил, спокойно глядя в лицо холопу, повторил:
– Вторую грамоту велишь передать в Москву государю. Пусть знает, что я о нём думаю. Поедешь сегодня Станут спрашивать где, не ври, ответствуй, что у короля Сигизмунда, потому как на Руси жить невозможно стало! От царя Ивана никому блага нет... Нет, постой, сначала и Печоры заедешь, это письмо отдашь и на словах скажешь, чтобы из-под печи спрятанные вытащили да царю передали. И с деньгами от старцев осторожней будь, чтобы не обобрали, как в Гельмете.
Шибанов не стал спрашивать, что за деньги, и без того понял, не дурак, только головой покачал. Без денег в Литве князю худо, он широко жить привык. Да только станут ли старцы ему свои давать, тем более если в Москве уже знают о побеге? Но не холопское дело в княжьи дела лезть, велено – выполняй.
Васька уехал поутру; махнув ему вслед рукой, Курбский вдруг обнаружил рядом с собой на крыльце другого слугу – Степана.
– Ты чего это? – даже вздрогнул от неожиданности князь Андрей.
– Князь Андрей Михайлович, Васька поехал милости у государя просить? – с надеждой в голосе вдруг поинтересовался Степан.
– Что?! – вытаращился на него Курбский.
– Андрей Михайлович, может, вернулись бы, а?
– Замолчь! – Лицо Курбского перекосила гримаса гнева, он схватился за висевшую на боку саблю, собирался ехать к королю с требованием поторопить правительство в выделении ему новых владений в Литве взамен утерянных в Московии. Взгляд князя не сулил слуге ничего хорошего, но Степана уже понесло:
– Повинную голову меч не сечёт, государь, хотя, сказывают, и рьян очень, да ведь отходчив... Поклонился бы, глядишь, и простили...
Никогда не смел раньше Степан не то что советовать Курбскому, но и вообще голос подавать! Что на него нашло? Или за эти дни истосковался по родной земле? Не суждено было слуге её увидеть. Злость на глупого холопа затмила разум Курбского, жизнь слуги прервал удар сабли. Князь не пожелал слушать слугу, помогавшего бежать из Юрьева, не пожалел верного холопа, подставившего плечо и собственную шею, чтобы смог взобраться на крепостную стену Юрьева дорогой хозяин.
Наступили тяжёлые дни ожидания. Добрался ли Васька, смог ли передать старцам его письмо, поверит ли ему Васьян, даст ли денег? Как скоро слуга вернётся? Главным для Курбского было именно возвращение Шибанова с деньгами. Что будет с Васькой, попадись он в руки царских холопов, князь почему-то не думал. Холоп – собственность хозяина, потому его жизнью можно бы и пренебречь.
В Юрьеве творились небывалые дела. Поутру к воеводе Шилому почти прокрался невысокого роста человечек и, заглядывая в глаза, что-то прошамкал беззубым ртом.
– Чего?! – воевода был не в духе, потому как голова после вчерашнего возлияния трещала, как еловые поленья в печи. На крестинах сынишки у соседа Кузьмы засиделись за полночь. Гуляли с размахом, воеводу пригласили крестным отцом, а у дурёхи Матрёны поутру не оказалось рассолу. Пока сбегала к тому же Кузьме, пока принесла, Шилой исстрадался, а тут ещё этот беззубый...
Человечек снова зашептал, воевода отстранил его рукой с ковшом, расплёскивая рассол на пол:
– Ты... либо говори толком, либо поди прочь! – Вздохнул и скорбно добавил: – И без тебя тошно...
Человечек повысил голос. То, что он сказал, протрезвило воеводу лучше всякого рассола. Князь Андрей Михайлович Курбский, главный воевода Юрьева и наместник Ливонии, в ночи, как тать, бежал со своими слугами в Литву!
– Ври да не завирайся, смерд! Что брешешь?!
– Вот те крест! – уверенно перекрестился человечек. – Через стену перелезли и уехали...
Воевода быстро соображал. Конечно, всем ведомо, что князь Курбский у государя здесь почти в опале, но его время воеводить вышло, можно бы и в Москву вернуться... И княгиня с дитём малым, и мать у Курбского вон на воеводином дворе живут. Как же они-то? Нет, не мог князь сам бежать, а семью здесь оставить!
– Брешешь! – уверенно возразил воевода, однако ставя ковш на лавку и берясь за сапоги.
Человечек ждал. Его маленькие поросячьи глазки блестели таким злорадным удовольствием, что Шилой содрогнулся. Есть же люди, которым чужая беда в радость! Махнул рукой:
– Иди, после позову...
Тот исчез, словно его и не было, даже платы за свой донос не попросил. Видно, ради удовольствия наушничал. И такое бывает.
Шилой поспешил на воеводский двор. Князя Курбского и впрямь дома не было, а княгиня сказалась недужной и ни на какие вопросы ни Шилому, ни кому другому не отвечала. Слуги только руками разводили:
– Не знаем... не видели... не слышали...
Стало ясно, что доносчик прав. Шилой почуял, что над Юрьевом собираются тучи. Кто знает, поверит ли государь, что они не помогали беглецу? Поначалу даже хотели броситься вслед и вернуть боярина, но рассудили, что не зря бежал в ночи и тихо, видно, загодя всё предусмотрел. Где теперь догнать, наверняка в Литве уж...
