Текст книги "Страшная тайна Ивана Грозного. Русский Ирод"

Автор книги: Наталья Павлищева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 31 страниц)

А к середине дня примчался тот самый гонец из Москвы с повелением князю Андрею Михайловичу Курбскому ехать к государю, потому как срок его воеводства вышел. Остальные воеводы качали головами с сомнением: может, и не опала это вовсе? Может, просто государь на новое место отправил бы?

Шилой больше всего переживал за жену, сынишку и мать князя Андрея. На совете стал говорить, что, мол, вернётся за ними князь Курбский или пришлёт кого, тогда надобно и убедить его покаяться в дурных мыслях перед государем. Простит Иван Васильевич, не может не простить...

В прощение верилось мало, как и в то, что Курбский приедет за семьёй сам, а вот весточку передать может... За его двором устроили наблюдение. И не зря.

Васька Шибанов своё дело знал, ужом полз до самого Псково-Печорского монастыря, к Васьяну явился, когда тот и не ждал. Ловкий малый, не все старцы его заметили.

Игумен ещё о побеге князя не ведал, помрачнел, задумался. Потом, когда прочёл послание, совсем рассердился:

   – Глупец! Кому он там нужен?!

Шибанов возразить не посмел, вспомнил о том, как обобрали его хозяина в Гельмете, а потом в Армусе, и не спешили облагодетельствовать в Вильно. Но игумен и не собирался с ним спорить, Про деньги и письма ответил грубо:

   – Денег не дам, их нет, а если и будут, то на дело пущу! А князь пусть у своего нового государя просит. И за письмами в Юрьев тоже никого посылать не буду, ни к чему людей губить. Хочешь, отправляйся сам!

Васьян разговаривал резко, неприветливо. Уже когда Шибанов собрался уходить, добавил:

   – Князь бездумно поступил. Своё отечество бросил, семью на погибель обрёк, имя своё славное обесчестил Коли государь плох, так по-другому надобно.

   – Как? – неожиданно для себя спросил Васька.

   – А не ведаю! – разозлился игумен. – Да только изменой никогда славы не добудешь! Отныне сколько Русь стоять будет, столько имя князя Курбского будет изменой покрыто!

Знать бы игумену, как он прав! И через несколько столетий, осуждая или пытаясь оправдать и обелить беглого князя, представить едва ли не мучеником совести, потомки всё равно зовут его изменником. Тем более что не пройдёт и полгода после бегства, как бывший знатный воевода Московии князь Андрей Михайлович Курбский в угоду своим новым покровителям поведёт литовские войска против своих бывших соотечественников! А потом будет умолять короля дать ему войска, чтобы одолеть и сжечь Москву! Правильно, подачки новых властей надо отрабатывать. Не всякий раз он будет соглашаться выступать против Руси, но всё же...

Что было бы с Курбским, не сумей он удрать в Литву? Наверное, погиб бы на плахе или на дыбе под пытками, как многие другие достойные сыны, своего времени, История не терпит сослагательного наклонения, что случилось, то случилось. Предал Андрей Михайлович сначала многих и многих, пока ещё был воеводой московским, а потом и саму Московию.

Через несколько лет несогласный с государем Иваном митрополит Филипп не сбежит, не предаст родину, а найдёт в себе силы открыто возразить царю. А ведь это уже будут годы, когда за одно неосторожное слово казнили, не только за протест! И не сможет грозный царь Иван Васильевич ничего поделать с митрополитом! Отправят того в монастырь, позже даже убьют, но духовная победа останется за Филиппом! И поминать Филиппа станут, как святого, а не как изменника, хотя и талантливого...

Не один Курбский тайно бежал, не один он воевал потом против своих соотечественников с оружием в руках, тот же Семён Бельский взял саблю в руки в войске крымского хана. Но никто из них не писал «досадительных» писем Ивану Грозному. Почему Курбский делал это? И почему так странно велась эта переписка? Ведь первое письмо было отправлено по свежим следам, сразу после бегства. И ответ князь напучил тоже сразу, слишком возмутило его послание жестокого царя. И второе Курбский написал тоже сразу, но отправил только спустя 17 лет вместе с третьим. Почему?

Такое ощущение, что каждый из участников переписки словно оправдывался перед визави. Но оправдываются только те, кто чувствует себя виноватым. А ведь даже в написанной позже «Истории...» Курбский, обвиняя московского тирана, снова и снова вынужден объяснять своё собственное поведение – и бегство, и последующие походы на Русь в составе польско-литовского войска. Чуть не плача, виниться, что не смог остановить ограбления и убийства в православных храмах Полоцка...

Сдаётся, что эти двое вполне стоили друг дружки... Только масштаб разный, Курбский несколько помельче.

Имел ли право князь Курбский укорять во многих смертях царя Ивана Васильевича, если сан обрёк на таковую даже своих родных людей, ведь понимал, что мать, жену и девятилетнего сына казнят за его предательство! Понимал, что литовцы казнят тех ливонских сто ройников Московии, которых он, стремясь выслужиться, выдал польскому королю Сигизмунду. Что погибнут из-за его предательства сотни русских воинов, попав в ловушку, устроенную с его помощью Радзивиллом... Что обрекает на мучительную смерть того же верного Ваську Шибанова... Да и из его новых литовских владений люди быстро побежали во все стороны, потому как, осуждая московского тирана, губящего души безвинных подданных, князь Андрей Михайлович... занялся тем же в масштабах Ковеля. Не один человек проклял за бездумную жестокость и чинимые зверства князя Курбского во вверенном ему Ковеле, даже жалобу в суд подавали на правителя! Но для князя важен только он сам, его обиды, его жизнь. А чужие? Ну кто же из великих считается с чужими? Курбский мнит себя великим...

Васька Шибанов так же ужом прополз и в Юрьев. Знал места, где можно перебраться через крепостную стену незаметно. Но сразу на княжий двор не пошёл, были у Васьки и свои дела. Решил, что подождут княжьи письма.

Полная луна заливала всё вокруг жёлтым светом, очень мешая человеку, кравшемуся к крошечному окошку, затянутому мутным бычьим пузырём. Дождавшись, когда облачко закроет большой яркий круг, он скользнул к стене дома и прислушался. Внутри было тихо, видно, хозяева давно спали. И то, время ночное...

На тихий стук из дома отозвались не сразу, пришлось стукнуть ещё дважды. Человек уже было решил убираться вон, но изнутри наконец отозвались:

   – Кто? Кого черти несут в неурочный час?!

   – Я... я это, Олена...

В ответ на шёпот ахнули:

   – Васька?!

Женщина бросилась отворять дверь, чтобы впустить, видно, желанного гостя. Тот скользнул в сени, всё так же осторожно оглядываясь. Впустившая его хозяйка прижала руки к груди:

   – Васенька... а говорили, что ты с князем бежал... с князем Андреем Михайловичем...

Глаза её впились в лицо княжьего слуги, точно собираясь всё выведать одним махом. Тот прижал палец к губам:

   – Тише ты! Бежали, да вот пришлось вернуться...

   – Вернулись?! Касатики... вот и хорошо, вот и правильно... – запричитала женщина.

Шибанов оборвал её словесный поток:

   – Один я! Пустишь ли?

   – А как же?! – почти испугалась женщина. – Проходи, проходи, Васенька.

Поторопилась зажечь лучину, метнулась к печи достать горшок с пареной репой и второй с кашей, взяла с полки завёрнутый в чистую холстину хлеб. Васька толкнул рукомой, тот, перевернувшись, воды, однако, не выплеснул. Заметив это, женщина бросилась долить воды, подала чистый рукотёр.

Шибанов всё делал молча, он и сам не знал, что говорить. Молча ел, черпая ложкой кашу, щедро сдобренную хозяйкой конопляным маслицем. Большими кусками откусывал от ломтя хлеб. Всё же Олена добрая хозяйка... Мелькнула мысль забрать её с собой, но Шибанов эту мысль прогнал, ещё неясно, как сами будут. Игумен денег не дал, каково повернёт в Вильно? Коли князь окажется никому не нужен, то и он, холоп, тем более... О том, что сам может кому-то попасться, Шибанов не думал.

Олена сидела, подперев подбородок кулаком и неотрывно глядя на дорогого гостя. Да и гость ли он? После смерти мужа, известного коваля Данилы, Олена приветила княжьего слугу Василия. Тот часто бывал у недоступной для других красавицы, но о женитьбе речи не вёл, ни к чему. У Олены детей не было ни от мужа, ни долго и от Васьки, а вот теперь она могла сообщить Шибанову неожиданную весть. Радостную ли, и сама не знала.

Наконец Васька насытился и поднялся из-за стола Олена испуганно вскинулась – а ну как собрался уходить? Куда же ночью-то? Но Шибанов и не мыслил покидать гостеприимный дом, напротив, он протянул руку и обхватил хозяйку за талию:

   – Пойдём-ка спать. Умаялся...

Но спать не пришлось, истосковавшийся по женской ласке Васька долго тискал красавицу, да и она обнимала долгожданного гостя жарко. Только к утру наконец обессилели и он, и она. Олена так и не сказала нужного Василию. Но, решив, что тот останется ещё не на один день, не торопилась.

Солнце уже высветлило край неба, когда Олена поднялась и нехотя принялась одеваться. Васька лежал, уткнувшись лицом в подушку и похрапывая. Олена уже поняла, что любый пробрался в Юрьев тайно, но выдавать его никому не собиралась, наоборот, мыслила, как бы уйти вместе с ним и дитём, которого носила под сердцем.

Одевшись, красавица сладко потянулась, со вздохом ещё раз оглянулась на спящего мужчину и, взяв подойник, отправилась доить корову.

Но стоило ей открыть дверь, как чьи-то крепкие руки обхватили за горло, шершавая ладонь закрыла рот, не позволяя крикнуть, а на ухо зашипели:

   – Замолчь!

Олену потащили вон, а в дом ворвались несколько вооружённых людей. Васька не успел даже толком проснуться. Схватили, и подняв, сильно ударили в поддых, отчего зашлось дыхание. Сопротивляться четверым крепким мужикам было не под силу даже нехлипкому Шибанову.

Скрутив, его посадили на лавку и тут же принялись обыскивать дом. С улицы ввели Олену, разбитые губы которой дрожали, рубаха на груди разорвана – видно, сопротивлялась. В котомке, которую Василий принёс с собой, ничего не нашлось. Дьяк, распоряжавшийся остальными, ещё раз врезал Шибанову в челюсть, прошипел:

   – Где князь?!

Васька, с трудом переведя дыхание, сплюнул на пол вместе с кровью выбитый зуб и прохрипел:

   – Князь в Литве... А меня к воеводе ведите... С ним говорить стану!

   – Мы тя щас отведём! – пообещал дьяк, закатывая рукав. – Отведём!

Трое здоровенных холопов держали Василия, пока дьяк его избивал. Сначала Шибанов пробовал сопротивляться, даже раскидал обидчиков в разные стороны, потом, ударенный в живот, на минуту стих, а очнувшись, снова потребовал:

   – Ведите к воеводе! К нему послан!

Схватив Ваську за волосы, дьяк глянул ему в лицо:

   – А чего же в ночи, как тать, пробирался? И к воеводе сразу сам не пошёл?

Глаза Шибанова насмешливо блеснули, кивнув на Олену, он прохрипел:

   – А вот к ней сначала хотел...

Сама хозяйка дома, всё это время ойкавшая: «Вася... Васенька...», зарделась от этих слов.

Дьяк пообещал:

   – И с ней разберёмся...

Шибанова точно толкнул кто, взъярился:

   – Её не тронь! Она знать ничего о нас с князем не знает!

Кажется, дьяку даже понравилось, кивнул на Олену холопам:

   – Тоже прихватите. Небось при ней разговорчивей будет...

И Ваську, и связанную Олену поволокли к воеводе Морозову. Люди на улице оглядывались вслед, присматриваясь, узнавали, качали головами:

   – Глянь, Олена...

   – Ага, вместе с Шибановым, что с князем бежал...

У двора воеводы дьяк показал Шибанову на посаженных на кол стражников, не углядевших за крепостной стеной в ту ночь, когда князь Курбский со своими слуги ми бежал из Юрьева:

   – Вишь, виновных наказали...

Тот огрызнулся:

   – Чем они виноваты?

   – А тем, что ты, поганец, помог своему князю удрать! И многие ещё головы положат за вашу дурь!

Шибанов фыркнул:

   – Князь право имел отъехать!

   – Ты это государю объяснишь, тать проклятый! Если доживёшь...

Их привели во двор к новому воеводе Морозову и пока оставили связанными. Олена поняла, что пришло время сказать Ваське то, что не успела ночью:

   – Васенька...

Тот покосился на женщину с досадой, сейчас примется уговаривать. Но Олена зашептала совсем неожиданное:

   – У нас с тобой дитё будет...

Шибанов даже не сразу понял:

   – Чего?!

   – Дитё, говорю, будет...

   – С чего это? Столь ничего не было, а тут вдруг... Васька просто не знал, что сказать, но Олене его слова показались такими обидными... Он не верит? Да как же это?! Женщина отвернулась, пряча навернувшиеся на глаза непрошеные слёзы. Думала обрадовать, а получилось, что даже сейчас обидел.

Но больше поговорить не пришлось, Ваську потащили к воеводе, а к Олене немного погодя подошёл тот самый дьяк:

   – Что, догулялась, курва?

Глаза женщины зло блеснули:

   – Пошто позоришь?!

Дьяк нехорошо усмехнулся:

   – А я тебя не то, что позорить, я тебя вон холопам отдать ныне могу. Или голышом по Юрьеву пустить. Хочешь? – Больно ущипнул за грудь, Олена отпрянула. – Ты пособница изменнику, потому расправа над тобой короткая.

Васька стоял перед воеводой, набычившись. Голова гудела, точно не одну ночь пьянствовал, вывихнутое плечо не давало даже поднять левую руку.

   – К кому шёл, к княгине?

   – Нет, – спокойно покачал головой Шибанов. – Князь велел достать из-под печи его послания и передать старцам печорским и государю.

   – Чего?! – не поверил воевода.

Васька перекрестился:

   – Вот те крест! Сказал, в подпечье свёрток, в холстину завёрнутый. Царю Ивану Васильевичу писано.

   – А княгиня? – всё ещё не мог взять в толк Морозов.

   – Княгине ничего не велено передавать.

   – Врёшь! – заключил воевода, но велел слугам спешно посмотреть в подпечье. Пока ходили, он внимательно смотрел на холопа:

   – К кому бежал князь?

Шибанов пожал плечами – чего теперь скрывать?

   – К королю Сигизмунду, вестимо.

   – Значит, заранее готовился?

Ну уж на этот вопрос и ответа ждать глупо, если так ловко бежал, конечно, готовился.

   – Эх, князь Андрей, князь Андрей... – тяжело вздохнул воевода. Курбский был его другом, а потому особенно сокрушался о нём воевода Морозов.

Пойманного слугу отправили в Москву. Туда же повезли и найденные письма. Воеводам было даже страшно подумать, какой гнев вызовет у государя и сам побег Курбского, и тем более его письмо.

На третий день утром Олену обнаружили в петле, которую та скрутила из оторванного подола. Сколько надо было силы воли и желания удавиться, чтобы повеситься вот так, ведь ноги женщины доставали до пола! Но не вы несла позора и издевательств, подогнула колени, чтобы затянуть петлю потуже...

Дьяк, поморщившись, велел схоронить за крепостными стенами подальше... Тащившие тело Олены стражники вздыхали:

   – Какая баба пропала...

Государь с утра был в хорошем настроении. Вчера славно попировали, повеселились, но пил в меру, и голова не трещала. Правда, давило какое-то недоброе предчувствие, но он старательно гнал от себя дурные мысли Устал от бесконечных дел, хотелось попросту на богомолье, как ездили раньше с Анастасией, хотелось отдыха душе.

   – Государь... – Голос ближнего боярина был перепуганным.

   – Что? – вскинулся Иван. Вот оно, сердце не обмануло!

   – Вести недобрые из Юрьева, государь.

Царь выпрямился, окаменев внутри, и повелел:

   – Зови!

Но вошедшего воеводу встретил, почти отвернувшие!, вроде разглядывал что-то у стола. Тот замялся, не зная можно ли говорить.

   – Говори... – Иван головы не повернул.

   – Государь, воевода князь Андрей Михайлович Курбский... – боярин не успел договорить, Иван уже и сам всё понял, что же ещё, если не побег его старого приятеля мог так перепугать воеводу? Но царь виду не подал, стоял как стоял, – ...бежал в Литву!

   – Собачьим изменным обычаем преступил крестное целование и ко врагам христианства присоединился?!

Иван Васильевич очень постарался, чтобы плечами удалось пожать презрительно. Эка невидаль – побеги! Сколько их было, сколько ещё будет! При деде Иване бе жали из Литвы в Московию, теперь бегут обратно к Сигизмунду. Плохо, что это Курбский, ведь почти другом много лет был... Но боярин явно собирался добавить ещё что-то. Царь всё же повернулся к нему.

Воевода протягивал два свитка.

   – Государь, князь в подпечье письма тебе и старцам печорским оставил. Станешь ли смотреть?

   – Что? – Брови царя изумлённо вскинулись. – Как это оставил?

   – Его слуга после побега тайно пробрался в Юрьев, чтобы те письма взять, да мы перехватили.

   – Где слуга?!

   – Привезли в цепях. – Голова боярина склонилась ниже некуда. Понимал, что хоть это чуть оправдает их, иначе за побег Курбского всему Юрьеву не сносить головы!

   – Вели привести!

Пока стрельцы тащили из повозки связанного Ваську Шибанова, Иван Васильевич пробежал глазами письмо Курбского. Сказать, что взгляд царя не сулил ничего хорошего, значит не сказать ничего. Такой ярости и бешенства у него давно не видели! Даже рука, державшая лист, ходила ходуном.

Избитого и связанного Шибанова бросили на пол. Он так и остался лежать. Из раны на плече текла кровь, дыхание вырывалось из горла с хрипом.

Государь смог пересилить свой гнев, и оттого, чаю спрятал его вглубь, становилось ещё страшней.

   – Где твой хозяин? – Иван намеренно не назвал имя Курбского. Много чести обзывать князем изменника!

Васька прохрипел в ответ:

   – В Литве, государь.

   – А чего же тебя с собой не взял? Не нужен? – Голос Ивана Васильевича даже стал насмешливым. Это была ухмылка аспида перед своей жертвой. Шибанов хорошо понимал, что ему пришёл конец, но оставался верен хозяину.

   – Меня князь обратно прислал, чтобы письма его достал и передал.

   – Эти?! – рука царя сжала листы в комок.

Шибанов, как мог, кивнул.

   – А к старцам для чего ходил?!

   – Тоже с письмом от князя.

   – К измене старцев склонял?!

Шибанов молчал. Иван Васильевич поморщился:

   – Взять его! Позже поговорю!

Холопа уволокли. Его босые ступни тащились по полу, оставляя кровавый след, который слуги тут же бросились вытирать.

Дворец притих, было ясно, государь в гневе, а его гневная рука тяжела... До вечера Иван Васильевич о холопе Курбского не вспоминал, но долго сидел в одиночестве снова и снова перечитывая письмо беглого князя. Потом позвал к себе Алексея Басманова. Боярин сам хотел попроситься к государю, да не рискнул.

На Ивана было страшно смотреть, его лицо перекосило, оно состарилось сразу на несколько лет. Голос хрипл дыхание неровное. Басманов только собрался сказан, что не стоит Курбский того, как Иван протянул ему лист:

   – Прочитай, в чём князь меня винит!

Басманов, с тревогой глядя на государя, взял лист, на чал читать и словно забыл о присутствии рядом царя Курбский выплеснул на бумагу всё, что копил много лет! Князь корил государя за самовластие, всячески изобличал и даже грозил многими карами! Объявлял о приходе на Русь Антихриста!

Иван Васильевич не отрываясь смотрел на Басманова пока тот читал. Но боярин словно не замечал пристального взгляда государя, он ещё и ещё раз пробегал глазами гневные строки, написанные рукой беглого князя. Ещё не подняв глаз на царя, Басманов поморщился:

   – Расхрабрился в Литве-то... В Юрьеве небось сидел как мышь!

   – Не сидел! И не как мышь! – взорвался Иван Васильевич. – Не сидел он, он измену готовил! Вишь как бежал? Тайно, в ночи, да только, сказывают, мешок золота с собой увёз, а жену с дитём дома оставил!

Почему-то известие о мешке с золотом Басманова удивило:

   – Откуда золото? Он же поместий не продавал, кажется...

   – Откуда? – Царь даже замер на полуслове. Вдруг его лицо перекосила презрительная усмешка: – А монахи небось ссудили. Из Печорского монастыря! Недаром холоп к ним шёл. И другое письмо к ним писано!

Иван Васильевич схватил второе письмо, попытался в него вчитаться, но, видно, был уж очень возбуждён, буквы, и так неровно написанные, прыгали перед глазами. Протянул Басманову:

   – Прочти!

Боярин перечитал вслух. Те же обвинения, только Васьяна и его старцев Курбский винил в отказе выступить против неправедной власти, предательстве в отношении гонимых, а ещё... за скупость, потому как денег не дают!

   – Видать, не дали денег-то... – недоумённо протянул боярин.

   – У холопа спросить надо!

На сей раз Шибанова не стали тащить во дворец, напротив, царь с Басмановым отправились в Пыточную.

Шибанов висел на дыбе. Щуплый, с аккуратно расчёсанными реденькими волосёнками дьяк старательно выводил буквицы на большом листе. Был он весь благообразный, чистенький и сытый. Маленькие глазки подслеповато щурились, и то, сидя днями в тёмной Пыточной, станешь плохо видеть... Вид дьяка живо напомнил Ивану Васильевичу Сильвестра, хотя тот и был покрупнее, но такой же чистенький и упитанный.

   – Ну, чего наговорил?

Дьяк невысокого росточка всё же умудрился согнуться пополам, стал совсем невиден из-под стола, царь с ус меткой смотрел на него с высоты своего роста.

За дьяка ответил палач:

   – Молчит про дело, государь. Только своего хозяина хвалит.

   – А хозяин его на смерть лютую послал! – Царь выхватил из огня железный прут и ткнул им в ногу Шибанова. Запахло палёным мясом, из горла холопа невольно вырвался крик. – Знал ведь, что мучить станут!

Несмотря на все пытки, Васька стоял на своём: монахи денег не дали и в поддержке князю отказали. А про Курбского твердил, что тот право имел отъехать в Литву своей волей. Иван взъярился:

   – А письма досадительные писать тоже право имел?!

Шибанова предали мучительной смерти, но сломить не смогли. Он остался верен своему князю, как пёс, способный вцепиться в горло медведю, спасая хозяина, и восхвалял Курбского даже на плахе! Его труп был выставлен всем в назидание, но долго не провалялся, боярин Владимир Морозов велел слугам подобрать тело и похоронить.

Иван Васильевич взъярился:

   – Я караю, а он смеет поперёк моей воли идти?!

Морозов поплатился за своё самовольство, обвини ли в тайных связях с изменником Курбским и бросили в тюрьму.

Государя не было в Москве, он то отсиживался в Александровской слободе, то вдруг уехал в Можайск. Рядом верные Басмановы – отец и сын, каждый для своего, отец для ума, сын для тела. Алексей Басманов был первым, кому Иван Васильевич читал своё ответное письмо Курбскому.

Боярин поражался тому, насколько задело государя послание беглого князя. По нему, так отправить в печь, и вся недолга, а царь вон как переживает... Князь Андрей себя изменой запятнал так, что с ним не спорить надобно, а отправить кого, чтобы в ночи в Вильно прирезали и голову в Москву привезли. Но Иван Васильевич думал по-другому, он принялся ответствовать! Неужто столь задели государя обвинения беглого воеводы?

Послание Курбскому писали не меньше трёх недель! Оно вышло огромным. Иногда государь забывал, что что-то уже сказано, повторялся, но не обращал на это внимания. Главное, что хотел внушить беглому князю царь, можно было бы уместить на нескольких листах, но тот всё ещё втолковывал и втолковывал!

«Письмо твоё принято и прочитано внимательно. Яд аспида у тебя под языком, и письмо твоё наполнено мёдом слов, но в нём горечь полыни...

...Самодержавства нашего начало от святого Владимира; мы родились и выросли на царстве, своим обладаем, а не чужое похитили; русские самодержцы изначала сами владеют своими царствами, а не бояре и вельможи...

...Жаловать своих холопей мы вольны и казнить их вольны же...»

Чего только не было в этом послании, которое позже Курбский назовёт «широковещательным и многошумящим»!

Курбский корил государя за многие казни и ещё не раз укорит. Иван Васильевич возражал: «...царь – гроза не для добрых, а для злых дел; хочешь не бояться власти – делай добро, а делаешь зло – бойся, ибо царь не зря носит меч, а для кары злых и ободрения добрых». Алексей Басманов едва сдержался, чтобы не спросить, как будет государь определять, что добро, а что зло. Правильно, что не спросил, немного погодя сам поймёт как – как в ту минуту вздумается.

Вселенский царь православия свят не только потому, что благочестив, но потому, что он царь. А потому во всём его правда!

Кроме прочего, государь укорил Курбского и судьбой его верного холопа Васьки Шибанова, который до конца остался верен хозяину! Намёк был откровенный – так бы и самому Курбскому быть верным своему государю!

Дурной пример заразителен. Государю донесли, что отправленный им в войска князь Пётр Горенский тоже попытался бежать в Литву! Но на сей раз воеводы оказались более расторопны, погоня настигла князя уже в литовских пределах. В цепях его привезли в Москву. Приговор Ивана Васильевича был строг: изменника не щадить повесить!

Государь скрипел зубами и метался по опочивальне:

   – Предатели! Изменники! Никому верить нельзя!

Ему возражали оба Басмановых, старший с укоризной, младший чуть капризно. Обиженно хмурился Григорий Лукьянович Скуратов, всё ближе подбиравшийся к Ивану Васильевичу, смотревший в глаза снизу вверх, точно как верный пёс на хозяина. Но и на них косился царь, в его душе прочно поселилось недоверие, то, которое будет стоить жизни многим и многим!

Князь Курбский хотя и быстро получил послание Ива на Васильевича, и ответить попытался сразу, но второе письмо почему-то не отправил. Оно пролежало больше пятнадцати лет, дожидаясь третьего письма князя-изменника.

Конечно, у Курбского было слишком много дел, чтобы спешить с ответом. Чем он занимался? Всё тем же – предательством!

Король Сигизмунд слово сдержал – пожаловал беглому князю на вечные времена Ковельское имение. Оно одно вполне могло недурно содержать своего владетеля, потому как состояло из самого Ковеля, двух местечек и 28 сел с хорошо развитой торговлей и собственными железными рудниками! Кроме того, князь счёл себя свободным не только от присяги московскому государю, но и от русской семьи и... снова женился!

Из бежавших с Курбским из Юрьева рядом остался только один из холопов, Шибанова он отправил на верную гибель, а Степана убил сам. Но вокруг вмиг собрались те, кому с королевскими милостями повезло много меньше. Стрелецкий голова Тимоха Тетерин, тоже счастливо улизнувший из монастыря, куда был пострижен, которого сам Андрей Михайлович звал зловерным единомышленником, завистливо вздыхал: экий сообразительный этот Курбский, загодя выговорил себе такое благоволение!

В своих новых владениях Курбский развернулся, любая мелочная обида на соседей приводила к погрому в их землях. Князь жёг, грабил и убивал, точно был владельцем всего и всех в округе. А в Ковеле правил как абсолютный хозяин!

Вот уж чего Ковель давненько не видывал, так это порядков, введённых новым правителем. Московский беглец чувствовал себя в городе и окрестностях государем. Князь Андрей Михайлович быстро понял, что нравом король Сигизмунд не в московских самодержцев, в одночасье на дыбу не отправит, а потому нимало не боялся нового хозяина. Что он может? Отобрать земли? Пусть попробует! Пока Сигизмунд будет собираться, Андрей Михайлович всю округу прихватит...

Курбский вышел на крыльцо и остановился, сладко потягиваясь. С двух сторон одновременно донёсся звон колоколов – к заутрене звали два православных храма и один католический. Князь поморщился, вот с чем мириться будет трудно – в Польше и Литовском княжестве всё больше этих папских посланников. Король Сигизмунд привечает не только беглецов с Руси, но и, сказывают, иезуитов. Князь мысленно сплюнул: вот название-то, и не вымолвить! Подумалось, что таковых на московскую землю пускать никак нельзя, они в людские души как ужи в щели пролезут, тогда плакала и вера русская! Сам себе усмехнулся: да ведь ты, Андрей Михайлович, отныне не на родине, и пока жив государь Иван Васильевич, тебе туда ходу нет!

Прислушавшись, как спорят меж собой колокола, вдруг твёрдо решил, что в его владениях в Ковеле будет только православная вера и никаких других! Пусть стоят их храмы, но звонят потише.

Конечно, выполнить это решение князь никак не мог, Ковель не дальняя вотчина под Рязанью, город издавна живёт по своим законам, но жизнь неугодным попортил сильно! И соседям, никак не желавшим признавать его верховенство над округой, тоже. Город разделился на тех кто поддерживал нового князя, и тех, кто стоял за прежнюю городскую вольность. Первым во всём потакалось, со вторых спрашивалось во сто крат больше положенного. Знай наших! Князь принялся править по принципу кто не со мной, тот враг мой! Стоило почувствовать вкус власти, и все укоры московскому государю были вмиг забыты. Укорять самого себя в беззаконии Курбский, конечно, не стал.

Но король потребовал отработать новые владении Отвертеться не удалось, помимо советов, как воевать против московского государя, Курбский был вынужден уже зимой лично отправиться на Полоцк и Великие Луки. Пришлось князю обнажить свой меч против бывших соотечественников.

Андрей Михайлович чувствовал, что от постоянной злости и раздражения у него стал болеть правый бок, а белки глаз пожелтели. Лекарь, которому князь пока доверял, осмотрев бедолагу, покачал головой:

   – Это разлив желчи. Не стоит так сильно сердиться.

Курбский дёрнул головой: тоже мне совет! Прописанные противные настои попил только два дня, а вот от вина отказался с лёгкостью. Это не русские ставленые меды, пьют всякие разбавленные настойки! Вообще, душу всё сильнее воротило и от питья, и от еды. Новые приятели недоумевали: еда, по их мнению, была превосходной, всё хорошо прожарено или сварено, и вина отменные. Курбский соглашался, что повара умелые, но нутро требовало совсем другого, даже ночами снились огромные осётры или горы блинов с икрой... А то вдруг пахло кулебякой, какую умела готовить только жена. Был у княгини свой секрет, ловко выкладывали под её приглядом кулебячные слои, уж очень сочно получалось, при одной мысли слюнки течь начинали.

Чтобы отвлечься, он всё больше времени проводил за книгами и письмом. Но теперь писал не отповедь государю московскому, ведь вряд ли Иван Васильевич кому её покажет, нет, хотелось, чтобы обо всём плохом у русского государя узнал весь свет! Однажды, лёжа после ночной попойки у соседа – князя Корецкого – без сна из-за боли в боку, Курбский вдруг придумал: он напишет историю государства Московского, где расскажет о нынешнем царе-самодуре Иване Васильевиче! Мысль настолько понравилась, что поднялся и первые буквы своей книги вывел прямо ночью, не дожидаясь рассвета.

Этой местью князь Андрей Михайлович будет упиваться несколько лет, его не смутит то, что многое напишет со слов, слухов, далеко не всегда верных, назовёт много непроверенных цифр, к чему проверять, чем страшнее ложь, тем скорее в неё верят, Курбский будет с лёгкостью додумывать то, о чём не хватит знаний, взывать к христианскому миру против своего бывшего государя, чем в немалой степени создаст ему славу зверя на троне. Европа, горевшая на кострах инквизиции и растерзанная собственными правителями, с лёгкостью поверит, а сам Иван Грозный даст много поводов обвинить его в жестокости и многочисленных убийствах. Страшен Иван Васильевич в своей ненасытной жажде казней, страшен расправами над виновными и невинными, повинен в реках людской крови, в той чёрной опричной туче, которая опустится на Московию, а потам перерастёт в Великую смуту. Даже в смерти сына виновен... Не виноват только в одном – именно князь Андрей Михайлович Курбский от него никакой обиды не видел! Если не считать обидой отправку боевого воеводы ни службу на опасный рубеж в пограничный Юрьев.