Текст книги "Визит очумелой дамы"

Автор книги: Наталья Александрова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 16 страниц)

Сыроенкова Маргарита Петровна, Сыроенкова Валентина Семеновна и Сыроенкова Эвелина Павловна...

***

– И главное – отчества у них никак не совпадают, – расстроенно вздохнула Луша, – но можно предположить, что одна из этих Сыроенковых является женой нашего.., и на нее оформлен телефон.

– Ага, значит, мы начинаем обзванивать всех дам и вначале спрашиваем, не ваш ли муж Сыроенков Михаил Степанович? И если нам отвечают утвердительно и, в свою очередь, интересуются, зачем нам их муж, мы начинаем плести что-то по поводу Юли и Лизы? Нет, Луша, таким путем мы ничего полезного не узнаем, – решительно сказала я, – будем действовать по-другому!

Если бы я по-прежнему жила у Генки, то вопрос не стоил бы выеденного яйца. Генка хоть и мерзавец, но у него есть отличный диск с базой данных. Там указаны все жители нашего города, их телефоны, адреса, даты рождения и еще много полезных сведений. Что ж, попытаемся дозвониться до Генки.

Я набрала номер и, когда на том конце сняли трубку, мило заворковала:

– Геночка, это Маша...

На этом воркование мое прервалось, потому что на том конце так заорали, что Кэсси встрепенулась и отскочила в сторону. Луша, наблюдая за вибрирующей трубкой, понимающе кивнула.

– Не расстраивайся, – утешила я ее, – у меня в запасе есть еще вариант.

У Генки есть приятель, сумасшедший программер Гошка. Гошке в жизни вообще ничего не нужно, только бы его не трогали и не мешали сидеть за его дорогим "Пентиумом" двадцать четыре часа в сутки. Он бы так и делал, если бы не его сестра Жанка. Жанка старше Гошки на три года и чувствует себя ответственной за его будущее. И поэтому, когда их родители, доведенные до отчаяния сумасшедшей платой за пользование Интернетом и тем, что постоянно занят телефонный номер, построили себе квартиру и собрались переезжать, Жанка сочла себя обязанной остаться с младшим братом. Прежде всего, она добилась еще одного телефонного номера специально для Гошки, так что теперь к ним в квартиру можно дозвониться. Затем она устроила Гошку в очень приличную компьютерную фирму. Ему все равно что делать, лишь бы не разлучаться со своим обожаемым "Пентиумом". Теперь Жанка живет припеваючи, потому что ей нужно только следить, чтобы братец вовремя поел и спал хотя бы изредка. Денег на себя он никаких не тратит, так как одежда ему не нужна, а какая девушка рискнет связаться с ненормальным программером?

Одним словом, я набрала их номер, и Жанка сразу же сняла трубку. Минут двадцать у нас ушло на обсуждение Генкиных подлых поступков. Жанка была полностью на моей стороне – еще бы, если вспомнить, сколько моих сигарет она выкурила, сколько выпила кофе и апельсинового сока!

Дальше я ввела ее в курс дела, то есть не полностью, конечно, и она обещала все выяснить, временно отстранив братика от компьютера.

Каково же было наше с Лушей удивление, когда и Жанка сообщила те же самые сведения, то есть назвала три женские фамилии. Правда, Жанкины сведения были развернутыми, она сообщила еще адреса и дату рождения каждой дамы.

– Приступим! – оживилась Луша. – Надо искать Сыроенкова! С кого начнем?

– Звони подряд.

Мы набрали все три номера, но ответили только по одному – Сыроенкова Валентина Семеновна, одна тысяча девятьсот шестидесятого года рождения. На деликатный вопрос Луши, не ее ли мужем является Михаил Степанович Сыроенков, дама нехорошо выругалась и бросила трубку.

– Это она, – заявила Луша, – определенно, это она, его жена. Сама посуди, станет человек так беситься из-за случайного совпадения фамилий? Вот что я тебе скажу, едем сейчас к ней, все на месте выясним.

Валентина Семеновна Сыроенкова жила у черта на куличках, в районе Сосновой поляны, на улице Матроса Бодуна. Но мою энергичную тетку это не смутило, и мы потащились в Сосновую поляну.

Выйдя из метро на конечной станции "Проспект Ветеранов", мы выяснили, что не проехали еще и половины дороги, что нужно еще ехать на автобусе полчаса до угла этой самой улицы Пьяного Матроса, а потом еще на троллейбусе три остановки по самой улице.

Невзирая на Лушины яростные протесты, я взяла машину.

Дом, где жила Валентина Семеновна, оказался обычной пятиэтажкой, как и все остальные окружающие дома.

Я, признаться, никогда раньше не бывала в этом отдаленном районе и теперь удивилась количеству этих самых домов, а стало быть, и количеству людей, в них проживавших.

– Всюду жизнь! – вздохнула Луша, правильно уловив мое настроение.

Я вспомнила картину известного художника-передвижника с таким же названием – там ребенок с радостной улыбкой наблюдает из окна арестантского вагона за голубями, – и от видения меня охватила еще большая тоска.

– Одного не пойму, – бормотала Луша, – как они отсюда на работу-то добираются? Ведь это часа два в один конец будет, не меньше...

– Может, их сюда вселили с условием, что они обязуются никогда в город не выезжать? – с сомнением предположила я. – Кстати, Луша, а ты подумала, под каким предлогом мы припремся к мадам Сыроенковой, если, конечно, она именно та женщина, жена Сыроенкова?

– Конечно, придумала! – обнадежила тетка. – За то время, что мы сюда добирались, можно было целую трагедию написать, в трех частях, Шекспира перещеголять!

Пока мы поднимались по крутой лестнице, она посвятила меня в свой план. План показался мне полным бредом, но на пререкания времени не осталось: мы подошли к нужной квартире. Луша оглянулась на меня и решительно нажала кнопку звонка.

За дверью раздались шаги, и женский голос поинтересовался, кто там.

– Сыроенкова Валентина Семеновна здесь проживает? – елейным голосом спросила Луша и, когда за дверью ответили утвердительно, спросила еще слаще:

– А Сыроенков Михаил Степанович вам кем приходится?

– С ним что-то случилось? – осведомились за дверью, но голос не показался расстроенным, а скорее наоборот.

– Случилось, – информировала Луша, – но не можем же мы разговаривать через дверь...

И дверь тотчас распахнулась. Не успела я поразиться доверчивости Валентины Семеновны, как Луша впихнула меня в прихожую, ввалилась сама и заговорила склочным коммунальным голосом:

– Что же это получается, граждане хорошие? С милицией вас приходится искать!

– Да вам кого? – удивилась хозяйка квартиры. Была она худощава, коротко стрижена и в очках, на вид лет сорока с хвостиком. Ей бы в руки папочку или указку, и сразу же можно определить, что дама – научный работник или преподаватель вуза.

– Как это кого? – удивилась, в свою очередь, Луша, – Сыроенкова Михаила Степановича.., так кем он вам приходится?

– С этим не ко мне, – вздохнула дама, – этот козел никогда здесь не жил.

И дальше она разразилась такой матерной тирадой, что мы с Лушей встали на месте как каменные столбы. Хозяйка посмотрела на нас сквозь очки диким взором, потом опомнилась и улыбнулась.

– А.., а зачем же вы тогда нас в квартиру впустили? – Луша с трудом вышла из столбняка. – И все же кем он вам приходится – родственником?

– Мне он – бывший муж, – коротко ответила дама, – а вам кто?

– Тут такое дело... – забормотала Луша. – Он мою племянницу соблазнил... Отдыхала девушка в Сочи...

Я ткнула ее кулаком в бок – что за Сочи? Я же абсолютно незагорелая, кто поверит про Сочи?

– Отдыхала в Сочи, – упрямо бубнила Луша, – познакомилась там с неким Сыроенковым из Петербурга... Склонил ее к сожительству... Паспорт он ей показал, а прописку она не разглядела... Бросил вот, а она оказалась беременная... Хоть бы денег оставил...

Я на всякий случай скроила тупую физиономию, но и то сомневалась, что Валентина Семеновна поверит Лушиному вранью. Но, как выяснилось позже, Валентина была так зла на своего бывшего мужа, что семена упали на благодатную почву.

– Вы нам не верите? – внезапно вскрикнула Луша.

– Да что вы, – улыбнулась хозяйка, – про этого (снова матерное слово) я во все поверю!

Не подумайте, что я ханжа и никогда в жизни не слыхала матерных слов. Когда у Генки сгорел жесткий диск, в доме стоял такой отборный мат, что даже соседи через стенку услыхали. В данной же ситуации поражало несоответствие интеллигентной внешности хозяйки с употребляемыми ею выражениями.

– Да вы проходите, проходите, – засуетилась Валентина Семеновна, – чайку вот выпьем, девушке, может, нехорошо.

– Куда уж как нехорошо, – скорбно согласилась Луша.

Я подумала, не перегнула ли она палку. Слава богу, что у меня с этим делом все в порядке, а то и накаркать можно неприятности-то...

За чаем выяснилось много интересного.

Валентина Семеновна была женщина очень приличная, и с детства ее тянуло к научной работе. Она закончила Технологический институт, поступила в аспирантуру. Жила она с родителями в коммунальной квартире на Пушкинской улице, в самом центре города, до Невского рукой подать. Родители очень гордились Валечкиными успехами в учебе, но, сами понимаете, когда все в одной комнате, некуда привести молодого человека. Валечка была девушка домашняя и никуда не ходила, кроме института и библиотеки. В ученых занятиях время текло быстро. Валечка защитила диссертацию, успешно работала на кафедре и помаленьку подбирала материал для докторской. Родители стали прихварывать, и о личной жизни думать Валечке было некогда. Потом родители как-то сразу умерли в один год, и она вся окунулась в докторскую диссертацию. Ее называли уже Валентиной Семеновной. Тридцатилетний рубеж был перейден, а личная жизнь все никак не устраивалась.

И вот однажды, поехав отдыхать в Сочи – тут хозяйка взглянула на меня с сочувствием, – Валентина Семеновна познакомилась там с очень приятным молодым человеком – Мишей Сыроенковым.

В этом месте хозяйка остановилась, отхлебнула одним глотком полчашки остывшего чаю и снова разразилась длиннющей матерной тирадой по поводу самого Сыроенкова, а также по поводу тех дур, которые не переводятся и которых учить бесполезно.

В то время, однако, Валечка была моложе на одиннадцать лет и не имела никакого опыта общения с мужчинами. Миша привлек ее вежливостью и воспитанностью. Он умел говорить комплименты и даже вспоминал к случаю в разговоре пару-тройку стихотворных строчек.

Валечка очень любила классическую поэзию, полюбила она и Мишу, тем более что претендент на ее руку был пока в единственном числе. А Миша сразу же предложил ей жениться, и это говорило, несомненно, в его пользу. Валечка представила, что сказала бы ее покойная мама: у молодого человека самые серьезные намерения... Словом, она вышла за него замуж и прописала в свою комнату на Пушкинской улице.

В квартире на Пушкинской было всего две комнаты, но огромных. Валечкина – светлая, с двумя высокими окнами и эркером, была лучшей. Вторая, где проживала активная старуха Митрофанова, была поменьше и потемнее – угол соседнего дома заслонял солнце.

Миша сразу же взял быка за рога. Он сделал ремонт в их комнате, купил новый югославский диван и стенку и даже собственноручно переклеил обои в общественном коридоре. Он понемногу взял на себя весь быт и окружил молодую жену заботой и вниманием.

Валентина Семеновна тогда сосредоточилась на докторской и, засыпая, не переставала удивляться своему счастью.

Примерно через год, когда до защиты оставались считанные месяцы, Миша решительно заявил, что нужно выбираться из коммуналки. Он, дескать, не потерпит, чтобы его жена, доктор наук, не имела собственного кабинета. Все знают, что ученому нужны тишина и покой, иначе рано или поздно отсутствие таковых скажется на научной деятельности.

Валечка не могла не согласиться с такой постановкой вопроса. Миша предложил вариант. У нее на работе как раз организовывался жилищный кооператив. Следовало поступить так. Они фиктивно разводятся, и Валечка тут же вступает в однокомнатный кооператив. Кое-какие деньги у них есть, остальные дозаймут, и через год у них будет однокомнатная квартира и комната, которые, снова поженившись, они и сменяют на отличную двухкомнатную в центре со всеми удобствами!

Валечка колебалась, но Миша был нежен и убедителен, и она решилась. Они мигом оформили развод, и Валентина Семеновна, заняв денег у своего научного руководителя, вступила в кооператив. Правда, дом строили в Сосновой поляне, очень далеко от центра, но это ничего не значит, утверждал Миша, они же не собираются там жить!

Снова полетели дни, заполненные научной работой. Защита, правда, задерживалась, потому что научный руководитель ненавязчиво напоминал, чтобы долг Валентина Семеновна отдала как можно скорее, потому, дескать, что экономика нестабильна в стране большие перемены и кто его знает, что там будет дальше. Профессор был далеко не дурак и деньги в долг дал в долларах. Рубль постоянно падал, и Валентине Семеновне пришлось на время оставить диссертацию и взять дополнительную нагрузку в вузе. Когда и этих денег стало не хватать, пришлось устроиться по совместительству вести кружок химии в районном Доме творчества юных.

Теперь она приползала домой поздно вечером, ела не глядя все, что ей предложит муж, валилась на диван и засыпала. Однако время шло, строительство кооперативного дома продолжалось, и Валентина наконец отдала профессору все, что занимала. Правда, для этого пришлось продать новую дубленку и мамино золотое кольцо с изумрудом, и все равно профессор был недоволен, но она вздохнула свободней.

Однако время для защиты диссертации в том году было безнадежно упущено, сменился состав ученого совета, и Валентинин научный руководитель при встрече разводил руками – что, мол, он может поделать, если вы сами упустили благоприятный момент...

Валентину же грела мысль, что их кооперативный дом уже подводят под крышу.

И наконец настал тот момент, когда ей вручили ключи от крошечной однокомнатной квартирки – вот этой самой, где мы находимся. Валентина Семеновна выписалась из своей комнаты на Пушкинской и прописалась здесь, Миша сказал, что нужно ждать полгода и только тогда начинать обмен. С повторным вступлением в брак тоже решили пока подождать. Валентине Семеновне неудобно было перед коллегами по работе. Ей в свое время пошли навстречу, дали возможность вступить в кооператив, хотя желающих было предостаточно.

Снова навалились научные заботы, а Миша тем временем благоустраивал эту квартиру – вон полки повесил, дверь железную поставил... И когда Валентина через полгода снова завела разговор об обмене, муж ей сказал, что жизнь очень сложная штука, что Михаил очень хорошо к ней относится, но сердцу не прикажешь – он встретил другую. Он очень долго боролся с собой, все боялся признаться, но теперь наконец решился и очень надеется, что Валечка его по-человечески поймет, не станет чинить препятствий, и они расстанутся как интеллигентные люди.

Когда до Валентины Семеновны дошло, что ее попросту выставили из любимой комнаты на Пушкинской, где она родилась, где умерли ее родители и откуда до Невского пять минут ходьбы, в глазах у нее потемнело и в голове забили по железу тысячи молотков. Когда же она вспомнила, сколько пришлось вынести за последние полтора года, как она вкалывала на двух работах, как профессор при встрече недовольно поджимал губы, а сотрудники посматривали косо, она схватила первое, что попалось под руку, – старинный бронзовый подсвечник – и бросилась на этого негодяя.

Снова хозяйка сделала небольшой перерыв, чтобы облегчить душу матерными выражениями.

Подлец же был начеку. Он ловко подставился, и подсвечник рассек ему кожу на лбу. На крики и грохот явились старуха Митрофанова и соседи по площадке. Вызвали "Скорую", а Валентину Семеновну хотели было сдать приехавшей милиции, но она так тряслась и всхлипывала, что доктор, наскоро залепив пластырем рану Михаилу, сделал ей два укола, после чего она пришла в странное оцепенение и на вопросы соседей и милиции ничего ответить не смогла.

Бывший муж мигом накатал заявления в милицию и Валентине на работу о том, что, дескать, бывшая жена скандалит и не выезжает с площади, где она больше не прописана. Он не выгоняет ее на улицу, у нее есть однокомнатная квартира, которую он сам лично по доброте душевной привел в божеский вид и даже поставил железную дверь.

Итак, Валентина Семеновна оказалась в этом медвежьем углу без денег, без мебели, без зимней одежды и без маминого кольца. К тому же друзья и коллеги от нее отвернулись, узнав, что она пыталась убить бывшего мужа, который помог ей построить кооператив и даже поставил в квартире железную дверь. Рассказать, что случилось на самом деле, ей мешал стыд – ведь она хотела улучшить свою жилплощадь за счет других, даже нарочно развелась с мужем ради этого... Любой бы, узнав про это, только позлорадствовал: за что, милая, боролась, на то и напоролась...

И Валентина Семеновна тяжело заболела, а когда вышла из больницы через несколько месяцев, то время защиты докторской было упущено навсегда. Тему закрыли.

Ее это не слишком взволновало, теперь ее волновала только одна мысль – как выбраться из этой, простите, задницы, в которую она себя загнала по собственной тупости и доверчивости.

– Вы не поверите, – закончила она, – я пыталась меняться, с доплатой.., ничего не выходит. Как услышат люди про улицу Матроса Бодуна, так сразу шарахаются. Мне знакомый риэлтор так и сказал: "Валентина Семеновна, одно название улицы снижает стоимость вашей квартиры на три тысячи долларов..."

– Так что, милая, вряд ли у тебя получится с Мишки денег получить, – закончила свой монолог Валентина Семеновна, – это такой жук, что как бы вы ему еще должны не оказались...

– Да уж, – пробормотала я, вставая, – мы, пожалуй, пойдем, поздно уже, а добираться отсюда, сами знаете...

– Ну уж нет! – заупрямилась Луша. – Говорите, муженек ваш снова женился? Адресок не подскажете? Где он живет, знаете?

– Как не знать, – усмехнулась Валентина Семеновна, – Пушкинская улица, дом тринадцать, квартира восемь. Мой адрес, с рождения там жила. Только квартира теперь не коммунальная, а отдельная. Он, Мишка-то, знаете на ком женился? На Эльке, враче из нашей поликлиники районной. Он от нее узнал, что у соседки – старухи Митрофановой – рак. Женился он, значит, на Эвелине Павловне, дочку ее еще к себе прописал. А как только соседка померла, сразу же заявление подал на комнату – дескать, ребенку нужна отдельная площадь... У старухи родственников никаких не было, комнату и отдали им. И получилась у Мишки двухкомнатная квартира в центре города, до Невского рукой подать... А я вот тут...

Она снова набрала воздуха, чтобы разразиться матерной тирадой, но я успела задать вопрос:

– Слушайте, если вы его так ненавидите, то почему остались на его фамилии? Зачем вам это напоминание?

– Ах, это... – Хозяйка сняла очки и улыбнулась застенчиво. – Видите ли, в чем дело... Моя девичья фамилия была Косопузова. Представьте, сколько я в школе натерпелась.., потом в институте, да и потом, со студентами ведь работала, а они народ вредный... Так что решила я остаться Сыроенковой. Тоже не блеск, но все же лучше, чем Косопузова...

На лестнице Луша достала список, который продиктовала мне Жанка.

– Ошибается Валентина Семеновна, устарелая у нее информация, – заметила она, – есть Сыроенкова Эвелина Павловна, одна тысяча девятьсот шестьдесят седьмого года рождения, да только адрес у нее не тот. Живет она не на Пушкинской, а в переулке Гривцова, это возле Сенной площади. Тоже центр, конечно, но дома там, я тебе скажу, все в ужасном состоянии, и люди сейчас туда не селятся, как-то там неуютно, сплошные коммуналки...

– Очевидно, в жизни Михаила Степановича снова произошли перемены, – вставила я.

– Надо бы ее навестить, может, застанем там Сыроенкова... – но в Лушином голосе не было уверенности.

Ехать к Эвелине Павловне немедленно я категорически отказалась, а поскольку времени было уже восемь вечера, Луша не могла со мной не согласиться.

***

Снова мы ехали черт-те сколько времени из Сосновой поляны, и я беспокоилась за кошку. В самом деле, я совершенно забросила домашнее животное! Всю дорогу до Лушиного дома я в ярких красках представляла себе, как страдает несчастная Кэсси – одна, в незнакомом доме, голодная.., нет, все-таки я какая-то бессердечная и безответственная личность! Завела животное и совершенно о нем не забочусь! Не зря матушка упрекала меня в черствости и незрелости, говорила, что я веду себя эгоистично, как балованный ребенок. Где-то она права. По ее словам, если бы я больше заботилась о Генке, он бы меня не бросил. То есть кто кого бросил, это еще вопрос, потому что ушла-то я сама. Но в матушкином представлении "бросил" – значит, выгнал из квартиры, и я снова приду жить к ним, а вот этого-то она не хочет больше всего на свете.

Откровенно говоря, я и сама не больно рвусь жить с ними вместе. Это аморально – когда люди живут вместе только потому, что им некуда деться, отсюда происходят все семейные драмы. Как здорово было бы жить отдельно от всех! Ей-богу, в собственной квартире я согласна терпеть только Кэсси! Кстати, как она там, бедная брошенная кошка.., скучает, наверное, плачет, умирает от голода...

Мы заскочили в магазин, я купила несколько банок кошачьего корма, ну и нам с Лушей поесть.

Однако, войдя в квартиру, мы увидели кошку, которая совершенно спокойно спала на стопке свежевыглаженного постельного белья. При нашем появлении Кэсси приоткрыла один глаз, взглянула на нас без особого интереса и снова погрузилась в глубокий здоровый сон.

– На чистых пододеяльниках устроилась! – возмутилась Луша. – Теперь все будет в ее шерсти!

– Не сердись, – я поспешно накладывала кошачий корм в оранжевую мисочку, – ей было так одиноко.., а может быть, это вообще не сон, а голодный обморок! Кэссинька, бедняжка, иди скорее покушай!

Однако прекрасная бирманка не проявляла к "вискасу" никакого интереса. Она продолжала спать, и, судя по выражению ее мордочки, ей снилось что-то чрезвычайно приятное.

– Ты видишь, – испуганно сказала я Луше, – у нее даже нет сил дойти до своей миски!

– Да, – тетка посмотрела на меня с недоверием, – а может, она просто следит за фигурой и решила сегодня устроить разгрузочный день?

Я в такую ерунду не поверила: с фигурой у Кэсси все в порядке, и никакие диеты ей совершенно не нужны. Я решила, что животное нужно спасать, взяла кошку на руки, несмотря на ее явное неудовольствие, и понесла к миске. Правда, мне при этом показалось, что животик у нее довольно плотно набит, но я не поверила своим ощущениям.

Опустив кису на пол возле мисочки, я удивленно смотрела на то, как она игнорирует ее содержимое.

Может быть, она не любит "вискас"? Господи, да чем же кормил ее прежний хозяин, как узнать?

– Кэссинька, ну поешь хоть немножко! – просила я ее с самыми униженными интонациями в голосе. – Ты должна поддерживать свои силы!

– Прекрати этот цирк! – возмущенно заявила Луша. – Если захочет, она поест! Может, ты ее еще из ложечки будешь кормить, как малого ребенка?

– Но ты же видишь, она так ослабела, что уже даже не может самостоятельно есть! – возразила я своей бесчувственной тетке, но в это время в дверь квартиры позвонили.

– Ты кого-нибудь ждешь? – испуганно спросила я Лушу.

– Нет, никого! – Тетка крадучись подошла к двери и замерла, прислушиваясь. Я вспомнила сегодняшний день, богатый событиями, и тоже испугалась не на шутку: неужели бандиты, которые охотились за мной около банка и напали по ошибке на несчастную бухгалтершу, все-таки вычислили нас с Лушей и явились по наши души?

В дверь снова позвонили, и вслед за звонком послышался рассерженный голос Варвары:

– Луша, ехидна эфиопская, ты дома, я знаю! Открой сейчас же, а то буду трезвонить, пока не оглохнешь!

– Варя, это правда ты? – с явным недоверием спросила Луша.

– Нет, это Алла Пугачева!

– И ты там одна?

– Нет, в сопровождении ансамбля песни и пляски военного округа!

Луша осторожно приоткрыла дверь, предварительно накинув цепочку.

На лестнице действительно стояла Варвара в жутком коричневом балахоне, лицо у нее было здорово рассерженное.

– Ой, правда ты! – Луша сбросила цепочку, и Варвара влетела в квартиру, как разъяренная слониха на капустное поле.

– Вот она, – завопила соседка, увидев Кэсси, – вот она, террористка!

Моя бирманка в ужасе взглянула на Варвару и стремглав взлетела на буфет. Оттуда она смотрела расширенными от ужаса глазами и явно ожидала, что я вступлюсь за ее честь и достоинство.

– Варя, – первой пришла в себя тетка, – что произошло? Ты почему такая.., нервная?

– Нервная? – Варвара подскочила к буфету и погрозила кошке кулаком. – Это я уже почти успокоилась!

– Да что случилось-то? – Я наконец опомнилась и встала между разъяренной соседкой и буфетом. – Что тебе сделала бедная киска?

– Бедная киска? – с сарказмом повторила та. – Целый день работы.., коту под хвост! То есть кошке!

– Варя, успокойся, выпей чаю и расскажи, что произошло! Какая кошка между вами пробежала?

– Какая кошка? Да вот эта, наглая прожорливая дрянь!

Кэсси смотрела с буфета чистым и невинным взглядом христианской мученицы и призывала небеса в свидетели своей невиновности.

Хитрая Луша быстро выставила на стол коробку с ореховым печеньем, налила чай. Варвара скосила глаза на печенье, тяжело вздохнула и опустилась всем своим весом на многострадальную табуретку. Табуретка жалобно скрипнула, но выдержала вес.

Выпив одним глотком половину чашки и нанеся серьезный урон печенью, Варвара наконец перевела дыхание и несколько успокоилась. Заметив перемену в ее настроении, Луша придвинулась поближе и повторила:

– Ну расскажи, что все-таки произошло?

– Собрались мы... – начала было Варвара свою повесть, но ее рот был набит печеньем, и слова получились какими-то неразборчивыми. Она прожевала печенье и начала сначала:

– Собрались мы на работе, в центре нашем, Анатолия Ивановича помянуть... Толика... – Варвара громко всхлипнула, вспомнив о своей невосполнимой потере, и, в целях борьбы со стрессом, заглотила очередную порцию печенья. Прожевав его и немного успокоившись, продолжила:

– Договорились, кто чего завтра принесет. Из еды там.., из закуски. Нинка сказала, что селедку под шубой сготовит и помидор банку откроет, Алевтина Петровна рыбу в томате грозилась принести, Анфиса – ветчину... Ну а я пообещала корзиночки сделать с салатом. Ты ведь, Луша, знаешь, они у меня очень хорошо получаются, просто фирменное блюдо! – Варвара взглянула на мою тетку, призывая ее в свидетели, и той ничего не осталось, как уверенно кивнуть. – Ну, испекла я корзиночки, салат нарезала с крабовыми палочками... – со вкусом продолжала Варвара, – горошек положила, майонез, в общем, все, что положено.., разложила салат по корзиночкам, и тут как раз Нинка мне позвонила. Я на кухне оставила все как есть, к телефону побежала. Нинка-то чего звонила – что сериал перенесли, который мы с ней смотрим, и там как раз Патрисия своего Альбертика с любовницей застала. Ну, что делать – пришлось включить, раз у них такой аврал... Пока посмотрела да пока Нинке позвонила, мнениями обменялась, часа два приблизительно прошло. Ну, вспомнила я про корзиночки и тут как раз слышу – какие-то у меня на кухне звуки. Как будто там кто ходит и даже посудой гремит, вроде как на стол накрывает и обедать собирается. Я, понятное дело, женщина одинокая и очень испугалась. У меня нервная система и вообще-то на пределе после того, что с Толиком случилось, а особенно если на собственной кухне такие звуки, сами понимаете. Короче, взяла я скалку – уж не знаю, как она под руку мне подвернулась, – и отправилась к себе на кухню. И как же вы думаете, что я там застаю? – Варвара снова уставилась на Лушу, и та в растерянности покачала головой:

– Понятия не имею!

– Эту прохиндейку вашу! – Варвара обвиняющим прокурорским жестом указала на верх буфета, где Кэсси с самым невинным видом умывала свою мордочку.

– У, кобра египетская! – обругала Варвара это пушистое воплощение невинности.

– Не может быть! – воскликнули мы с Лушей в один голос.

– И не египетская, а бирманская! – добавила я, обидевшись за свою пушистую подругу.

– Сидит прямо на столе, – продолжала соседка, не обратив на наши слова никакого внимания, – сидит, ведьма, прямо на столе и выедает из корзиночек крабовые палочки! Все перепортила, гидра папуасская!

– Вот почему она не хотела есть! – наконец догадалась я. – Кэссинька, ты любишь крабовые палочки?

Кошка прекратила умываться и посмотрела на меня с большим интересом. Ее взгляд как бы говорил: "Где, где крабовые палочки?"

– У, обжора малайская! – продолжала Варвара свои географические изыскания. – Сидит теперь, как будто ни при чем!

– Как же она к тебе на кухню-то попала? – осторожно поинтересовалась Луша.

– Как-как! Видно, через окно! У меня окна-то открыты, а она по карнизу, по карнизу – и прямо ко мне на стол! И ведь, ведьма, все корзиночки переломала, все до единой!

Варвара отправила в рот остатки орехового печенья и по этому поводу на некоторое время замолчала.

– Извини, Варя, у нее тоже стресс, – начала я, – она любимого хозяина потеряла... А хочешь – возьми к завтрашнему столу вот, ветчинки...

Я мигом вытащила из холодильника солидный кусок ветчины и развернула пакет. Варвара алчно глянула на ветчину и согласилась.

– А что это на тебе надето? – спросила я, чтобы сменить тему.

– Так ведь поминки, – вздохнула она, – а черного я не ношу, не идет мне черное.

Я подумала, что при Варвариных габаритах черное было бы очень кстати, но промолчала.

– Но это коричневое тоже ужасно, – она оглядела свой балахон, – я же вижу...

– Точно, – мы с Лушей с облегчением согласились, – не надевай ты его, а то получится как в анекдоте: приду в коричневом, сяду в углу и испорчу вам весь праздник...

– Тогда синенькое надену, – повеселела Варвара, – в горошек...

На этой бодрой ноте она и удалилась, на прощанье бросив грозный взгляд на Кэсси.

***

Наутро Луша была со мной очень сурова. Она подняла нас с кошкой рано-рано – в девять утра и, пока я недовольно плескалась в душе, дозвонилась до квартиры Эвелины Павловны Сыроенковой. С самой Эвелиной Павловной ей поговорить не удалось, ответил запыхавшийся женский голос. Позвать Эвелину женщина отказалась, сказала, что та еще спит, она когда в отпуске, всегда очень поздно встает. Лушина решимость только увеличилась, она сказала, что нужно ехать немедленно, пока Эвелина не проснулась и не умотала куда-нибудь. На мои скромные возражения насчет того, что Михаила Степановича мы можем там и не найти, Луша твердо ответила, что Эвелина – его вторая жена, это известно со слов первой, а та уж врать не станет...

Не слушая моего недовольного бурчанья, Луша впихнула в меня бутерброд с сыром, влила чашку зеленого чая, и мы вышли из дому, наказав Кэсси вести себя прилично и ни в коем случае не вламываться к соседям.