Текст книги "Дорога в Мустанг. Из Непальских тетрадей"

Автор книги: Наталия Карпович

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 13 страниц)

Первые встречи в горах

В Покхаре мы пробыли два дня, а затем отправились на север, в горы.

Город мы покидали на такси, старой, разболтанной машине, которую нанял Дэниэл. Погрузили в нее наше походное снаряжение и, проехав несколько километров от общежития, оказались на окраине. Здесь кончалась долина Покхара. Таким образом, мы уже выехали не только за пределы города, но и долины. Машина остановилась – дальше дороги не было. Впереди возвышались горы.

То, что мы добрались до них на машине, помогло нам сэкономить силы и время для предстоящего тяжелого перехода. Теперь передвигаться придется только пешком.

Вытащив из машины рюкзаки, спальные мешки, фляги и зонт, мы расплатились с шофером и… пошли. Кроме личных вещей, мои спутники несли в рюкзаках продукты, миски и даже громадную черную сковородку местного производства, которую Умакант Мишра приобрел для предстоящего похода в Покхаре.

Мой груз был несколько легче. Когда мои друзья взвалили на себя (правда, с моей помощью) свои рюкзаки, а на них сверху еще и спальные мешки, я подумала, что они похожи на самых лучших шерпов-носильщиков.

Но уже через несколько часов пути мне стало совсем не до шуток. Спина с каждым шагом все больше и больше сгибалась под тяжестью рюкзака, ноги тряслись от усталости и напряжения. В это время мы шли по пересохшему каменистому руслу реки – одного из притоков Марди. Под ногами – огромные круглые камни вперемешку с острыми обломками пород, еще не обработанными бурными потоками воды.

Балансируя, мы перебираемся через маленькие ручейки – все, что осталось от стремительной реки (ручьи в период муссонных дождей то сливаются, то расходятся веером, то пропадают вовсе).

Очень трудно передвигаться по дну реки: ноги все время скользят по круглым камням, а острые больно ранят.

– Хорошо, что у нас есть запасная обувь, – радуется Умакант Мишра, а сам с сомнением посматривает на свои крепкие черные бутсы.

Он предусмотрительно прихватил с собой кеды. Мы с Дэниэлом переглядываемся. Если учесть толщину подметок у бутсов Мишры и кедов – моих и Дэниэла, то обновить новую пару обуви, по-видимому, придется не Мишре.

Откуда ни возьмись, возле нас появляются два человека с деревянными музыкальными инструментами – саранги (длинный гриф с округлой грушей на одном конце). Инструмент похож на кавказский саз. Гаине (бродячие музыканты) лениво водили смычками по струнам, извлекая какие-то жалобные звуки.

Гаине принадлежат к касте, которая с древности находилась на одной из нижних ступеней общества.

Кастовая система в Непале носит черты традиционной кастовой иерархии, так строго и четко разработанной еще в древней Индии. Да это не случайно: близкое соседство, долгие связи, общность индуистских догматов…

Традиционная структура индуистского общества выглядела в Непале так же, как и в Индии: 1) брахманы (жрецы); 2) кшатрии (военное сословие); махараджи, раджи, принцы и т. д. принадлежали к этой варне (касте); в Непале они именуются чхетри, 3) вайшьи (торговцы, ремесленники, купцы); 4) шудры (мелкий люд, прислуга).

Четыре основных класса. Каждый из них дробился на подклассы, особенно вайшьи и шудры. Формировались они по профессиональному признаку, а две последние социальные группы составляли активно действующих в производстве людей. Ткачи, портные, ювелиры, шорники, кузнецы, булочники, дхоби — стиральщики (слово «прачки» здесь не подходит, потому что издавна в Непале это была мужская профессия) и тысячи представителей других ремесел принадлежали к классу вайшья. Подметальщики, забойщики скота, люди «нечистых» занятий были шудрами.

Каждой профессии отводилось свое место на шкале варн. Так, столяры, плотники и кузнецы были выше других вайшьев, а дхоби и ювелиры стояли где-то далеко внизу.

В человеке ценились не его личные качества и не богатство, а принадлежность к высшей касте. Нищий брахман (а бывали и нищие брахманы, как в свое время беспоместные помещики или обанкротившиеся банкиры) считал себя оскверненным после, пусть даже случайного, общения с человеком низшей касты.

В Непале кастовая система, в целом сходная с индийской, имела ряд особенностей. Так, в иерархию каст, традиционно профессиональных, вписались касты, имеющие не профессиональную, а сугубо этническую основу. На вопрос о том, к какой касте он принадлежит, один непалец ответит, что он брахман, другой скажет, что он чхетри, третий назовется гурунгом, магаром или рай. Но и гурунги, и магары, и рай – это уже этнические группы, а не объединения по роду деятельности.

К тому же межкастовые отношения в Непале выглядят более мягкими и гибкими, нежели в Индии.

Вернемся, однако, к бродячим музыкантам. Два гаине не отставали.

– Неужели они пойдут с нами до Джомсома? – воскликнул Дэниэл.

– Если мы не дадим им «бакшиш», то, по всей вероятности, они так и сделают, – ответил Мишра.

– Путь у нас неблизкий, дорога трудная. Спели бы вы, братцы, что-нибудь веселенькое, – обратился Дэниэл к музыкантам.

Они посовещались между собой и тонкими, но сильными голосами затянули какую-то мелодию. Исполнив две песни, гаине выжидательно посмотрели на нас, всем своим видом показывая, что концерт окончен, а за билеты еще не заплачено. Мы дали им несколько рупий. Поднеся к лицу сложенные лодочкой ладони в знак благодарности, они исчезли так же внезапно, как и появились.

Видно, эти трубадуры берегли свои голоса…

И тут вспомнился мне другой гаине. Однажды я проводила экскурсию для работников нашего посольства по Долине Катманду. Во время остановки на отдых мы обратили внимание на одиноко стоящего в стороне гаине. Казалось, он так же, как и мы, любовался панорамой гор. Я подошла к нему и попросила спеть. Гаине охотно согласился. Он быстро настроил саранги и запел простую, но запоминающуюся мелодию. Он пел о несчастной любви. Пел долго и страстно. Песня захватила нас. Голос у певца был красивый, сильный. Закрыв глаза, он весь отдался пению. Песня была так длинна, что я устала от перевода. И хотя слова песни были теперь непонятны моим товарищам, но ритм, мелодия, голос и манера исполнения, абсолютно чуждые русскому слуху, заворожили всех. Когда же он наконец кончил, я дала ему три рупии – сумма пустяковая, но в Непале для бедного человека она значит много. Как он обрадовался этим деньгам, как засияли его глаза! Я еще долго потом жалела, что так скромно отблагодарила его за чудесное пение.

После того как в излучине реки исчезли два гаине, мы некоторое время шли молча. Вдруг до нашего слуха донеслось отдаленное цоканье копыт, и мы увидели трех всадников, по виду европейцев. Когда они поравнялись с нами, мы узнали в них англичан, которых заметили за ужином в ресторане отеля «Снежный вид» в Покхаре. Они ели там рыбу, выловленную в озере Пхева-Таль, и запивали ее добрым голландским пивом. Изучая карту Покхары, говорили, что хорошо бы взять напрокат лошадей, чтобы осмотреть окрестности. Единственная в этой компании женщина была на редкость высокой и костлявой.

– Да это же вчерашняя высокая дама, – сказала я на непали (по-непальски агли— «высокая»).

– Дхерей агли. (Да, она слишком высокая), – подтвердил Умакант Мишра.

– О, йес, вери агли, – проговорил Дэниэл по-английски.

Мишра и Дэниэл некоторое время недоуменно смотрели друг на друга и вдруг весело расхохотались.

– Странное совпадение! И непальское и английское слово «агли» удивительно подходят этой даме, – говорили они, дружно смеясь.

Дело в том, что по-английски ugly — значит «ужасный», «безобразный»…

В седле некрасивая дама держалась неплохо. А после того, как Дэниэл сообщил нам, что прокат одной лошади стоит в Покхаре триста рупий, мы ахнули и пришли к выводу, что состоятельная дама может кое-кому показаться даже интересной.

Всадники спросили, куда мы держим путь. Узнав, что идем в горы, они заявили, что это не для них – уж очень утомительное путешествие. Если б можно было добраться туда верхом, другое дело. Они и так слишком далеко отъехали от города и устали. Мы вежливо раскланялись и направились в разные стороны.

Дорога пошла круто вверх. Шесть часов трудного пути. В знойный полдень поднялись мы наконец по отвесу на семьсот метров, увидели чаутара («приют») и пошли к нему. Часто на дорогах, горных и вьючных тропах, окраинах деревень устраиваются эти «приюты». Да и не приют это вовсе, а величественное дерево (пипаль или бар) с густой кроной, которая дает много тени.

Под деревом выкладывают четырехугольную каменную высокую платформу. Вскоре она прорастает травой и становится «мягкой». Взобравшись на нее, можно отдохнуть – посидеть в тени и даже выспаться. Эти «приюты» весьма удобны еще и потому, что в Непале так мало современных дорог и способ транспортировки товаров довольно примитивный – важной тягловой силой остается, к сожалению, человек. Носильщикам, сборщикам дров, торговцам с нехитрым товаром, женщинам с тяжелыми корзинами, возвращающимся с базара, крестьянам, переносящим на себе плоды со своих полей, приходится преодолевать большие расстояния. Так что в пути «приюты» эти им просто необходимы.

Спешат они из деревни в город, в другую деревню, из города в деревню. Шагают через холмы, горы, равнины. Идут своеобразной походкой: женщины мелкими легкими шажками, часто перебирая тонкими, крепкими, дочерна загорелыми босыми ногами. Мужчины двигаются тоже легко и стремительно, почти бегом, но шаг их не размашист. Крепкие, жилистые ноги способны выдержать большие нагрузки. Не меньшие нагрузки приходятся на спины и головы, потому что самая популярная емкость для переноски грузов – это доко (большая конусовидная, плетенная из бамбука корзина). Она закрывает всю спину носильщика и крепится с помощью толстой бечевы или намло (ремня) на голове, чуть выше или прямо на лбу. Доко используют все жители горного Непала, кроме неваров. Эти чаще пользуются кхарпаном, который чем-то напоминает коромысло. Только вместо ведер к нему подвешиваются бамбуковые корзины или джутовые мешки.

Ремнем на лбу крепят не только доко, но и груз без тары, например вязанку дров.

Так вот и шагает непальский путник, пока не наткнется на чаутара. Подойдет к нему, прислонится спиной, так, чтобы доко встало на платформу и… многокилограммового груза как не бывало. Постоит в тени огромного дерева, раскурит бири, поговорит со встречным (если бог пошлет его) и, чуть нагнувшись, снимет груз с платформы (усилий для этого дополнительных не надо, ведь намло остается на лбу) и снова в путь.

Так и мы, увидев на вершине холма чаутара, бросились в его спасительную прохладу. Поставили рюкзаки на платформу и вздохнули полной грудью. Отсюда виден был путь, который мы только что прошли.

– Для начала недурно, а? – сказал Дэниэл, широко раскрыв голубые глаза. Он смотрел на раскинувшуюся перед ним панораму и, жмурясь от удовольствия, улыбался. Потом вдруг прикрыл глаза и, к нашему с Мишрой изумлению, задремал стоя…

Умакант Мишра снял черную шляпу, вытер белоснежным платком блестевшие капельки пота со лба и круглых, румяных, словно яблоки, щек и попросил воды. Я открыла флягу (мы предусмотрительно запаслись кипяченой водой в Покхаре), и Мишра сделал несколько глотков. С нежностью поглядывая на дремлющего Дэниэла, он сказал по-русски:

– Уморился, бедняга.

Мишра с отличием окончил один из крупнейших институтов в Киеве. Иной раз, когда ему хотелось поговорить по душам, сказать что-то сокровенное, он переходил на русский. Говорит хорошо, без акцента и ошибок не только по-русски, но и по-украински. Знает немецкий, английский и хинди.

Наконец Дэниэл очнулся от дремоты. Мы помогли друг другу просунуть руки в лямки рюкзаков и тронулись дальше.

Снова шли по пересохшему каменистому руслу реки, потом долго поднимались вверх по поросшему колючим кустарником склону, двигались по высоким, стоящим цепочкой холмам. Навстречу нам вышли двое: один, по виду шерп, нес походное снаряжение и вел за руку другого – высокого бородатого парня с длинными до плеч, спутанными волосами. Молодой человек еле держался на ногах. Глаза его были полузакрыты, казалось, вот-вот упадет. Похоже было, что это слепого ведет поводырь. Мы радостно приветствовали этих людей (ведь на тропе встречи так редки и всегда приятны). Бородач промычал что-то в ответ, не в силах говорить. За него ответил поводырь:

– Это хиппи. Он заболел и вот возвращается с полпути. Его товарищи уговорили меня довести парня до Покхары. Там у них лагерь…

Мы пожелали им счастливого пути. Когда они отошли уже на значительное расстояние, Дэниэл сказал:

– Плохи у них дела. У парня, видимо, гепатит – инфекционная желтуха. Это очень тяжелая, изнуряющая и опасная болезнь. Ему бы сейчас в чистую постель да принять лекарства. Нужна специальная диета, чистая кипяченая вода, а он вынужден еще долго брести по трудному пути до своего лагеря.

В последние годы в Непале можно было встретить большое количество хиппи, в основном европейцев и американцев. Но иногда среди них попадались и выходцы из Азии, например индийцы. Сначала хиппи было мало, но постепенно их стало так много, что перед властями встал вопрос: как с ними быть?

Что влекло их в столь далекие края? Желание отдохнуть от западной цивилизации? Жажда восточной экзотики?.. Хиппи в поисках «другой жизни» отправлялись в Непал. Оседали главным образом в Долине Катманду с ее мягким, нежарким климатом. Летом здесь можно ночевать под открытым небом, а на зиму снять за дешевую плату домик или просто лачугу на всю «фратрию», а то и просто самим построить шалаш, разбить палатку. Хиппи опрощались, старались быть непритязательными. Они питались даль-бхат-таркари – отварными овощами с рисом, приправленными изрядным количеством острых подливок, перцем и разными специями. Даль-бхат-таркари – излюбленное блюдо непальцев, их основная еда. Вас угостят ею в каждом непальском доме, в любой маленькой бхатти. Естественно, стоит даль-бхат-таркари недорого, как и дахи (молочное блюдо типа простокваши), и чапати (мучные лепешки, по форме напоминающие блины и заменяющие непальцам хлеб).

Дешевизна местных блюд, овощей и фруктов вполне устраивала хиппи. Они и поэтому так стремились сюда. К тому же именно в Непале им было относительно просто и дешево доставать гашиш, марихуану, опиум и другие наркотики. Последнее обстоятельство окончательно превращало горную страну в некий рай для хиппи.

Сколько раз приходилось мне видеть хиппи и в центре Катманду и на его окраинах. Длинные распущенные волосы – у одних всклокоченные, у других спутанные, как пакля, – торчали в разные стороны. Некоторые мужчины заплетали их в косицы. Мне даже казалось, что они, подобно индуистским садху (отшельникам), посыпают себе голову пеплом. Брюки тоже грязные, засаленные, невероятных фасонов. Тут и шорты с бахромой и какое-то подобие шаровар, протертые джинсы и индийские дхоти. Пенджабские муслиновые и тибетские шелковые рубахи, афганские дубленые полупальто, шерпские куртки и безрукавки из шерсти яков, чоло, индийские ситцевые сари – все это в невероятных смешениях и сочетаниях было накинуто, накручено, намотано на хиппи, независимо от того, является ли одежда сугубо мужской или женской.

Не в правилах хиппи было следить за своей внешностью, поэтому все это фантастическое разностилье и пестроцветье выглядело невероятно грязным и засаленным. Многие из них обходились совсем без одежды. Поначалу это обстоятельство забавляло местных жителей, потом они привыкли и перестали обращать на них внимание.

История хиппи в Непале знала эпизоды странные, нелепые, подчас трагические. Страна привлекла к себе хиппи, а их жизнь в Непале – кинематографистов. Так появился нашумевший в свое время французский фильм «Дорога в Катманду» о печальной судьбе молодых французов-хиппи. Так родился получивший в странах Азии широкую известность фильм знаменитого индийского актера и режиссера Дэв Ананда под названием «Хари Рама, Хари Кришна».

Режиссер пригласил меня побывать на съемках этого фильма. В тот день они шли на старой Дворцовой площади Бхактапура, у нижней платформы одного из храмов. Верхние платформы и все близлежащие «высоты» были заняты любопытными. В Непале демонстрируются в основном индийские фильмы, так как кинопроизводство в стране развито слабо. Ко времени моего пребывания в Непале было создано всего четыре национальных фильма. Поэтому съемки новой картины под руководством любимца публики Дэв Ананда оказались для горожан настоящим кино.

Дэв Ананд рассказал мне содержание своего нового фильма – грустную историю о том, как сестра и брат стали хиппи и как печально кончилось их пребывание в этой среде.

В роли сестры впервые снималась восемнадцатилетняя красавица из Бомбея Зиннат, «мисс Азия» того года. В роли брата – сам Дэв Ананд.

В этот день снимали сцену ссоры. Высокая, стройная Зиннат в расклешенной миди-юбке, яркой блузке и изящных сапожках тщетно пыталась разнять ссорящихся брата и возлюбленного. Оба героя тоже были одеты элегантно и дорого. Дубль повторялся много раз. В стороне стояла группа хиппи. Они ждали начала массовой сцены, в которой сами участвовали. Хиппи были в своих одеждах, без грима. Может быть, лишь кое-где их живописным нарядам костюмеры придали более, как им казалось, естественный вид.

Одна девушка-француженка была настроена весьма агрессивно. Прямо посреди съемочной площадки она устроила скандал. Путая английские слова, она кричала, что за такую мизерную плату никто не имеет права мучить их целый день под лучами палящего солнца (деньги, правда, платили не такие уж маленькие). Режиссер очень спокойно объяснил «бунтовщице», что участие в съемках – дело добровольное. К тому же о том, сколько им заплатят, хиппи знали заранее и согласились сниматься с большой охотой. Хотя они и привыкли бездельничать, им редко выпадала такая возможность получить за это еще и деньги. Девушка долго топала ногами, кричала о «негуманном» обращении с хиппи и даже картинно швырнула деньги к ногам Дэв Ананда. Симпатии всех присутствующих, конечно, были на стороне режиссера.

Я так подробно рассказываю об этом эпизоде потому, что он как-то характеризует хиппи. Под влиянием тяжелых условий быта, на которые они сами себя обрекли, хиппи часто становились раздражительными, озлобленными, агрессивными. Сказывалось также и губительное действие наркотиков. От их «теории» о необходимости слияния с природой, идиллии всеобщей гармонии, к которой они, казалось бы, стремились, не оставалось и следа.

За нарушение общественного порядка, мелкие кражи и другие проступки хиппи попадали под арест. Местные жители смотрели на этих «чудаков» сначала с любопытством, потом с равнодушием, а порой с жалостью и состраданием. Правда, иногда происходило и такое, о чем мне с негодованием рассказала Ринджи, моя подруга по Трибхуванскому университету. Это произошло в один из буддийских праздников. Ринджи, верная обычаям своей семьи, с утра отправилась к храму Сваямбхунатх. Подходя к ступе, она издалека увидела большую процессию женщин. Они несли ритуальные приношения богам и пели религиозные гимны. Навстречу процессии вышла молоденькая девушка-хиппи. Она, очевидно, совершала возле храма какой-то обряд, может быть, понятный только ей самой. Закончив его, она запела и стала пританцовывать. Возможно, девушка была в трансе. Но какое дело до этого было женщинам? Для них действия девушки были оскорбительны. И забыв о том, что они находятся возле святого места, женщины накинулись на девушку с кулаками. Ринджи бросилась искать полицейских, но не нашла их поблизости и вернулась к месту происшествия. Там уже собралась толпа. Женщины избивали двух парней, которые пришли на помощь своей подруге. Возле дерущихся стояла «группа иностранных наблюдателей». Они спокойно снимали происходящее на кинопленку.

Приток хиппи в Непал все увеличивался. Когда проблемы, связанные с их пребыванием в стране, стали почти неразрешимыми, правительство решило принять срочные меры. В октябре 1970 г. был издан указ о выдворении «закоренелых» хиппи из Непала. Колонии их стали постепенно таять. Остались лишь работающие «под хиппи» одиночки, ушедшие, так сказать, в подполье (у них был на всякий случай кругленький счет в банке), да хиппи-работяги, которых и называть-то хиппи нельзя было. С последними мы как-то встретились на озере Пхева-Таль в Покхаре, в том лагере, куда брел попавшийся нам на пути больной парень.

Их лагерь был разбит на зеленом лугу у пустынного берега озера. Несколько палаток (одна в стиле индейского вигвама) и большой автобус, оборудованный по последнему слову техники. Кроме обычных кресел он имел восемнадцать спальных полок, расположенных во втором ярусе. Это был удобный спальный автобус. Не менее удобными оказались «вигвам» и палатки, в которых размещались портативные плитки и холодильники.

Мы издали попросили разрешения приблизиться к лагерю. Его обитатели встретили нас равнодушно.

День был по-весеннему теплый. Небо сияло лазурью. Сквозь густую крону священного дерева пипаль резко прорывались золотые лучи солнца.

Лагерь жил размеренной, неторопливой жизнью. Часть его обитателей была на так называемом треке, то есть в длительном путешествии. Оставшиеся в лагере занимались своими делами: одни бродили по окрестностям Покхары, другие делали покупки в Покхара Базаре. Два полуобнаженных парня возились возле костра. Остальные сидели, лежали (группами и поодиночке) на территории лагеря, неподалеку от «вигвама».

«Вожак» сидел в позе йога, находящегося в медитации[19]19
  Медитация – созерцание.


[Закрыть], неподалеку от костра. Задумчивые глаза устремились в направлении заснеженных Гималаев. Мы представились, и он любезно согласился побеседовать с нами. Зовут его Лу (Луис), ему 34 года. По образованию архитектор. Несколько лет назад он и его друзья организовали в США, в Вермонте, коммуну, которую назвали «Хог фарм». Там разводили свиней и других животных, обрабатывали поля, огороды и постепенно почти полностью перешли на натуральное хозяйство.

Главное – в коммуне полностью отсутствовала частная собственность. Члены ее отказались от личного имущества, и любая вещь, даже одежда, принадлежала не только ее исконному владельцу, а всем членам коммуны.

Как-то раз в Катманду я попала в дом, куда пригласили группу таких же странствующих «коммунаров». Они показали нам любительский фильм о своем путешествии. Это была довольно любопытная картина. Затем хиппи пытались навязать хозяевам дискуссию. Они высказали свое кредо относительно свободы личных отношений и коллективной собственности на все вещи, принадлежащие коммуне. Оратор говорил с азартом. Пассивное неприятие его теорий присутствующими возмущало его. Он выкрикнул:

– Мы считаем, что можем брать друг у друга любую вещь: костюм, ботинки, часы. Мы делим все. Это удобно и выгодно.

– А как насчет дележа зубной щетки? – почему-то вдруг спросила я.

Хиппи некоторое время сердито смотрел на меня. Присутствующие оживились, начали посмеиваться. Оратор, так и не найдя ответа на мой невинный вопрос, помолчал, затем стал что-то говорить, но скоро кончил.

Вспомнив этот эпизод, я не стала задавать Лу свой злополучный вопрос о зубной щетке.

– А как у вас относительно семейных отношений? – поинтересовался Дэниэл.

– Мы все как бы одна семья, поэтому семьи в коммуну не принимаются. Семья в семье – это уж слишком. Каждый член нашей коммуны может сходиться с любым другим ее членом. Пары образуются, распадаются, создаются новые. Вы можете называть их брачными, но эти люди не оформляют своих отношений. Они свободны в своем выборе сегодня, завтра, каждый день.

– Стало быть, у вас коллективная собственность распространяется и на всех мужчин и женщин – членов коммуны? – не унимался Дэниэл.

– Да, это так, – согласился Лу.

– Вы не отягощаете себя бременем семейных забот. Ну, а как же дети, которые, наверное, все-таки появляются у вас? Кто занимается их воспитанием?

Лу несколько замешкался с ответом. Необыкновенно живые и умные глаза этого «вожака» и «идеолога» вдруг погрустнели:

– Кто-нибудь это делает, – ответил он наконец.

В это время из «вигвама» вышла маленькая девочка и направилась в нашу сторону.

Девочке было года два с половиной. Хорошенькое чумазое личико, крепкие босые ножки… Вся ее одежда состояла из коротенькой по пояс распашонки. Девчушка прильнула к Лу.

– Кира, моя дочь, – представил он ее.

Нам почему-то показалось, что спрашивать о матери ребенка было бы бестактно…

Людей, подобных Лу и его друзьям, здесь, как я уже говорила, тоже называют хиппи. Однако, как видно, существуют разные хиппи. Одни живут, не ударяя палец о палец, в надежде «слиться» с природой. Другие активно «сотрудничают» с ней, подобно нашим знакомцам из коммуны «Хог фарм». Но и те, и другие не могут надолго сохранить такое положение. Бездельники часто оседают на дне тюрем и притонов. «Коммунары» же из обители свободной любви и коллективной собственности на ботинки, рубашки и полотенца возвращаются в лоно традиционной семьи.