Текст книги "Дорога в Мустанг. Из Непальских тетрадей"

Автор книги: Наталия Карпович

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 13 страниц)

Нас пригласили в одноэтажный дом с одним помещением. На стене – полки с кухонной утварью. Возле угасающего очага сидел, закутавшись в рваное шерстяное одеяло, старик. Тут же расположились две лохматые собаки и три облезлые тощие кошки. Срываясь с насеста, по дому суетливо бегали куры. Потеснив собак и кошек, с разрешения старика устраиваемся возле очага. Очень холодно, и мы никак не можем согреться. На улице совсем темно, хотя часы показывают лишь четверть девятого. Пожилая хозяйка говорит, что дверь будет открыта до десяти часов вечера, потому что сюда будут «приходить люди». Мы поняли, что попали в непальский «ночлежный дом».

Ночь прошла спокойно. Правда, с непривычки ныли суставы и ломило кости: уж очень жестко было спать на неровном глиняном полу без циновок. На беду все тело мое покрылось какими-то красными пятнами, похожими на укусы. Руки и ноги чесались. Они распухли и отекли.

Друзья проводили меня в больницу, единственную на всем маршруте. Она находилась в деревне Сикха. Это был небольшой сарай. Лишь сильный запах йода напоминал о том, что это помещение имеет отношение к медицине. Лекарь, осматривая меня, сочувственно щелкал языком. За несколько рупий он снабдил меня таблетками от аллергии, завернув их в старую газету, и пузырьком с густой красной, похожей на кровь, жидкостью. Дэниэл окрестил эту жидкость «красной штуковиной». Я усердно мазалась ею и, должно быть, походила на изваяние священной обезьяны Хануман возле Хануман Дхоки в Катманду (обезьяну постоянно покрывают киноварью – символ почитания святыни).

В Сикхе мы побывали в школе – старом деревянном здании с открытыми галереями, выходящими во внутренний двор. Шли занятия. В классах сидели старшие ученики. Во дворе на лужайке занимались малыши. Ребята с любопытством разглядывали нас, а когда учителя им разрешили, они с восторгом сфотографировались вместе с нами.

Из Сикхи дорога пошла вниз. В конце деревни нам встретилась бойкая девушка Комла. В знак особого расположения она предложила мне «стать ее сестрой». Во время обряда, который, кстати, весьма популярен в Непале, основным считается момент, когда «роднящиеся» ставят друг другу тику на лоб. Комла ждала и, лукаво улыбаясь, повторяла:

– Сайли бханун? («Назвать тебя сестрой?»)

Я уже хотела согласиться, но тут раздались голоса Умаканта и Дэниэла, ушедших далеко вперед. Я сказала Комле, что не успею теперь стать ее сестрой, потому что меня ждут товарищи.

– Ну, ладно, – вздохнула она. – Может, в другой раз когда-нибудь… Ведь вы же сюда еще вернетесь?..

Мы тепло простились, и я побежала скорее догонять друзей. Вьючная тропа вилась по горбу перевала. По обе стороны от нее стояли лиственные деревья. Из-под ног с обрыва летели мелкие камни. Неожиданно раздался треск, и что-то тяжелое рухнуло возле деревьев в чащобу кустарника. Я вздрогнула… С дерева свалилась обезьяна…

Мы идем по краю пропасти. Над нами нависает острая скала. Приходится почти ползти, вжимаясь всем телом в стену, и рассчитывать каждый шаг. Одно неверное движение и можно сорваться.

Кеды мои совсем развалились. Я с трудом ковыляю сзади.

– Брось ты их совсем! – Умакант достает из рюкзака свои новые кеды.

– А как же ты? – вырвалось у меня.

– Ничего. Авось мои ботинки выдержат!..

Выручил! Снова выручил Умакант! Я надела его кеды. Они были велики, но по крайней мере в них не хлюпала грязь Гималаев. Мои кеды остались на тропе вместе с другой такой же рваной обувью. Ее много на всем пути от Покхары до Татопани. Да и дальше валяются на вьючных тропах своеобразными вехами старые кеды, бутсы и башмаки.

Кончался наш переход к долине реки Калп-Гандаки. Спустившись глубоко вниз, мы оказались в бассейне этой большой реки. Первым крупным пунктом на новом участке было селение Татопани.

Земля Тхак

Селение Татопани расположилось у реки. Но если из Биретанте открывался вид на соседние деревни, на горы, холмы и леса, то здесь, в Татопани, я почувствовала себя словно зажатой в ловушке. Со всех сторон – каменные утесы и скалы. Вдали – вздымающиеся к небу снежные великаны. Татопани довольно большая деревня. В ней домов пятьдесят. Для здешних мест это много. Дома прочные, двухэтажные. В некоторых на первом этаже разместились лавки. В двух домах через открытую дверь видим сидящих за швейными машинами мужчин. Местные портные. Они обшивают всю деревню и даже шьют кое-что на продажу караванщикам.

Самое примечательное в селении – горячий серный источник. Мы пошли к реке – она за домами. Неширокая, холодная, стремительная. На берегу лежали крупные камни и большие, выше человеческого роста, валуны. Кое-где вдоль реки рос мелкий кустарник. Между валунами и кустарником увидели ямы диаметром около полутора метров, наполненные горячей целебной водой с характерным тяжелым запахом.

Мы постирали в реке свою одежду, просушили ее на валунах. И вдруг нестерпимо захотелось вымыть голову, благо под рукой горячая вода, да к тому же еще целебная. Достали кувшин, я надела купальник. И вот тут-то спутники ахнули: все тело у меня было покрыто страшными волдырями. Друзья искренне сочувствовали мне.

Только теперь они представили себе муки, которые я испытывала, и были так потрясены, что почти не обратили внимания на то, что происходило рядом.

А между тем к естественной «ванне» подошли несколько женщин весьма почтенного возраста. Не глядя на нас, они, кряхтя, разделись и погрузились по шеи в яму. Женщины сразу же перестали охать и вздыхать и как-то даже повеселели.

Местные жители давно заметили чудодейственную силу подземного источника. Они считали его волшебным даром богов. «Татопани» («Горячая вода») назвали они свою деревню.

Здешние жители, особенно пожилые женщины, приходят сюда на омовения как на ежедневную молитву.

В том, что женщины спокойно разделись в присутствии посторонних мужчин, нет ничего удивительного. Непальской женщине мораль не запрещает обнажать тело, когда это необходимо. Например, во время умывания у колонки в городе, у источника или у колодца в деревне, кормления грудью ребенка, переодевания возле дома.

Я смотрела на эту картину и вспомнила совсем другую. Это было в Патане. Как-то я бродила по старым узким улочкам города. Возле одного дома у порога стояли две девушки. Одна, обнаженная по пояс, мыла голову, другая латунным кувшинчиком набирала воду из огромного таза и лила подруге на волосы. Солнце блестело на стенках кувшинчика и таза, играло стеклянными браслетами, освещало обнаженную спину девушки, бронзовую, в капельках воды. Когда я проходила мимо, она неожиданно обернулась, и я замерла от восхищения: лицо, тело девушки напоминали ожившую фреску древних храмов с изображениями богинь и апсар — прекрасных небесных танцовщиц.

Моросил мелкий дождь, когда мы покидали Татопани. Навстречу нам шли два крестьянина. Мы поинтересовались дорогой на Дану. Крестьяне заулыбались и заверили, что она хорошая.

– Укало чхайна, орало пони чхайна, рамро чха, – говорили они.

Значит, впереди нас не ждут ни крутые подъемы, ни головокружительные спуски, словом, не дорога, а сплошное удовольствие.

Когда же мы с трудом совершили очередной тяжелый подъем и, осторожно цепляясь за скалы, спустились вниз, каждую минуту рискуя сломать себе шей, а, преодолев спуск, очутились перед новым, еще более крутым подъемом, то твердо решили никогда больше не спрашивать местных жителей, какова дорога.

Для них, горцев, хороших ходоков, такой путь кажется простым и удобным.

Деревня Дана расположена немного выше Татопани, на высоте тысячи четырехсот метров. Это небольшой административный пункт с почтой, конторой сборщика налогов, школой, а также контрольно-пропускным постом, третьим на нашем пути. Первые два – в Нау-Данре и в Биретанте. Еще в Нау-Данре, когда часовые проверяли наши документы, выданные нам с Дэниэлом иммиграционным департаментом и дающие право путешествовать по этим районам Непала, они с удивлением взглянули на меня и воскликнули:

– О, вы первый русский человек, который здесь побывал!..

В Дане – субтропический микроклимат. Здесь в огромных садах и на огородах выращивают бананы, мандарины, разные овощи, которые не встретишь в Татопани и уж тем более к северу от Даны.

Почти сразу за Даной начинается удивительный и чрезвычайно быстрый переход от субтропического оазиса к альпийской зоне. Пейзаж меняется резко и четко. Он характерен и для небольшой деревни Гхаса, похожей на крепость с громадными воротами. Гхаса лежит также в зоне долины Кали-Гандаки, но уже на высоте около двух тысяч метров. За пределами Гхасы как бы новый мир. Стало гораздо холоднее, а вокруг вместо пышных субтропических садов Даны вздымались голые скалы, росли сосны и вереск. В этих местах рис не растет. Его сюда привозят. Местные жители сеют ячмень. Об этом рассказал нам во время завтрака хозяин дома, где мы остановились, тхакали по национальности. Вскоре появились двое нелюдимых, мрачных молодых людей с носильщиком-тибетцем. Тибетец оказался веселым и разговорчивым. Дэниэл, узнав, что он получает двенадцать рупий в день, пожаловался, что сам он и Умакант тоже носильщики, а мэм-саб (госпожа) платит им всего по пять рупий в день.

Тибетец с укоризной посмотрел на меня и удивился моей скупости. Однако, увидев, что я предложила своим «носильщикам» печенье к чаю, заметил, что, видимо, мэм-саб все-таки добрая. Он широко улыбался, обнажая ровные белые зубы. Его лукавые раскосые глаза сузились, и совсем было не понять: принял ли он слова Дэниэла всерьез и радуется тому, что его коллеги-носильщики вовсе не так уж плохо живут, работая на мэм-саб, или же он все-таки не поверил Дэниэлу и сам с большим удовольствием включился в нашу игру.

Дэниэл все заверял тибетца:

– От женщин лишь беда да убыток. Нуксан матрей (один убыток), – говорил он на непали. – Горе голове, сердцу и карману…

Я спросила у нашего нового знакомого о тибетских женщинах:

– А они тоже нуксан?

– Нуксан матрей! – весело ответил он.

Надо сказать, что по дороге мы не раз встречали тибетцев. Шли они поодиночке, по двое, по трое, группами, налегке или с караванами. Граница с Тибетом недалеко – торговцы путешествуют из пограничных районов в Непал и обратно. На юг, в Непал, они доставляют соль (в Тибете есть соляные озера) и шерсть. К себе на север везут рис, пшеницу, сахар. Между Непалом и Китаем заключено соглашение о торговле в пограничных районах, а те товары, экспорт которых не предусмотрен, переправляют контрабандой. В Непале много тибетских беженцев. Для них организованы поселения и созданы центры кустарного производства.

Большой лагерь тибетских беженцев видели мы и недалеко от Покхары. Его жители, построив первым делом чортэн[21]21
  Чортэн (тиб.) – ступа.


[Закрыть] и создав у себя на территории атмосферу родного края, не сидели сложа руки. Женщины пряли, ткали, вязали и вышивали; мужчины ходили с караванами на юг и на север, занимались ремеслами и торговлей. Тибетцы быстро осваивают непальский язык. При встрече они всегда широко улыбались, складывали ладони по-непальски лодочкой у груди и, смешно растягивая слово, произносили непальское намастэ («здравствуйте!») на свой лад: на-ма-са-тэ.

Многие из них говорят по-непальски очень хорошо, чисто, особенно, конечно, дети. Они скорее усваивают язык – и у своих сверстников-непальцев, и на занятиях в школе.

Тибетцы, которых приходилось встречать в Непале, запомнились мне жизнерадостными, веселыми и добрыми людьми.

Французский путешественник Мишель Пессель, описывая свое путешествие в 60-х годах по этим же местам, утверждал, что его подстерегали опасные кхампа (выходцы из Восточного Тибета, известные своей воинственностью). Они нередко нападали на путников и дочиста грабили их. За пятнадцать дней, проведенных в пути, нас не только не ограбили «злодеи»-тибетцы, но и не обидели ни словом, ни действием. Более того, мы ни разу не слышали ни о каких неприятных инцидентах, связанных с тибетскими беженцами. Лишь один раз тибетцы повергли нас в смущение, доставив нам несколько беспокойных минут.

Случилось это на узком горном перевале, в маленьком трактире – бхатти. Возле него был перекинут узкий мостик через ущелье. Сама бхатти прилепилась к высокой скале. Глубоко внизу текла Кали-Гандаки. В трактире, простом деревянном домике, на небольшой открытой веранде мы пили тибетский чай с маслом и солью. Неожиданно появились два путника, сопровождавшие караван яков. В трактир вошли молодые, высокие люди в традиционной тибетской одежде. На ногах у них были мягкие сапоги из кожи яка, отделанные мехом. На шелковые темные рубашки наброшены теплые шерстяные куртки. Длинные волосы заплетены в косу и уложены вокруг головы. Они обменялись дружеским приветствием с двумя хозяевами трактира, тоже тибетцами, и присели к столику.

Некоторое время мы ели молча, затем оба путника заговорили с нами. Они сказали, что добираются из Покхары в Мустанг. Неожиданно тибетцы спросили, не сестра ли я одного из моих спутников. Дэниэл заверил их, что я его младшая сестра, а Умакант наш старый товарищ. Тибетцы одобрительно закивали, словно тако? ответ они ожидали услышать, а затем, пошептавшись между собой, отозвали Дэниэла в сторону и стали о чем-то горячо упрашивать.

Дэниэл слушал сначала с удивлением, потом с растерянностью и… вдруг рассмеялся.

Минут через двадцать он вернулся к нам и рассказал, что эти люди – братья и просят Дэниэла как старшего моего брата, следовательно, отвечающего за меня, отдать сестру в жены их старшему брату, которому я, несомненно, понравлюсь. Они предлагали Дэниэлу выкуп.

Дэниэл объяснил им, что это невозможно и у сестры уже есть жених. Но они не отступались: пусть сама скажет. Дэниэл, передав содержание беседы, попросил меня ответить тибетцам. Их горячность и настойчивость не на шутку встревожили меня.

Тут они сами подошли и стали расхваливать своего старшего брата: он и богат, и знатен. Как хорошо будет мне в Мустанге!

– Благодарю вас, – сказала я. – Очень приятно породниться с такими людьми, как вы, и жить в великих Гималаях. Но меня ждут дома, и я не могу обмануть ожидания. Это было бы нехорошо.

– Да. Это нехорошо… – погрустнели они и стали собираться в дорогу. Тибетцы долго и церемонно кланялись. Когда они тронулись в путь, мы облегченно вздохнули.

Чем дальше и дальше на север, тем природа все суровее. Пейзаж неповторим и непередаваемо своеобразен. Вокруг высокие голые скалы. Кое-где стоят сосны и ели, поросшие мхом. Под ногами мягкий настил хвои. Два великих горных массива, упирающихся в самое небо белыми вершинами – Аннапурна и Дхаулагири, – кажутся совсем рядом.

Мы прошли стороной деревню с красивым названием Лете. Как уже повелось, на погоду внимания не обращали. Брели под дождем. Вверх – вниз, вверх – вниз. Подъем – спуск, подъем – спуск. И вот мы уже по ту сторону Аннапурны, на равнине. Шли по широкому руслу священной Кали-Гандаки. Под ногами влажные песок, глина, галька. Ноги в прохудившихся кедах и башмаках совсем промокли. Но нам не до этого. Главное – добраться до жилья. И уже там будем сушить возле очага мокрую одежду и обувь. А пока надо терпеть.

Кали-Гандаки еще не разлилась: муссоны только начинаются. В разгар муссонных дождей бурные потоки воды затопят широкое русло, по которому мы проходили. Сейчас Кали-Гандаки («Страшная река») вовсе не страшна. Мелкой извилистой лентой с многочисленными разветвлениями вьется она по долине, кое-где перерезая ее. Мы старались как-то обойти воду. Иногда удавалось перепрыгнуть, перешагнуть или воспользоваться брошенными в воду в виде мостков камнями, приходилось пробираться и вброд. Обувь не снимали, все равно промокли насквозь.

В Тукуче мы пришли в субботу – единственный выходной день в Непале. Зато праздников в году здесь около пятидесяти. В Тукуче нет административных учреждений. Школа, три небольших храма и футбольное поле – вот, пожалуй, и все общественные сооружения. А место это удивительное. Иногда его называют деревней, иногда городом. Для деревни оно слишком велико, а для города слишком изолировано от внешнего мира. Ни кинотеатров, ни каких-либо производственных мастерских. Это большой перевалочный и торговый пункт, крупнейший центр коренных жителей этих мест – тхакали. Район верховьев Кали-Гандаки называется здесь Тхак. Отсюда – название народности. Тхакали – одна из самых малочисленных этнических групп Непала. Их всего около четырех тысяч. Живут они в основном в верховьях Кали-Гандаки – в районах Мустанга и Мананга.

Ученые полагают, что тхакали и этнически близкие им шерпы мигрировали в Непал из Тибета в средние века. У тех и других большое сходство в языке и обычаях, не говоря уже о внешнем облике: плоские широкие носы, высокие скулы, узкие монголоидные глаза. Значительная часть тхакали занята торговлей, в которой они весьма преуспели. Есть среди них владельцы ресторанов, гостиниц в Покхаре, тераях и даже в Катманду. Не отстают от мужчин и женщины: многие содержат небольшие бхатти, где к вашим услугам не только даль-бхат-таркари и чай с молоком, но и ракси, и чанг (местное пиво), а также ночлег.

Таким занятиям способствовали два обстоятельства: зона обитания тхакали – на самом удобном караванном пути между Тибетом и Индией – и суровые клима-ТйЧескйе условия, мало благоприятствующие развитий земледелия.

Тхакали подразделяются на четыре экзогамных клана. Каждый имеет свое название: Гаучан, Тулачан, Шерчан и Бхаттачан. Остатками древних тотемов являются боги – покровители каждого клана: Слон, Дракон, Лев и Як.

В Тукуче дома большие, прочные, каменные, двух-трехэтажные. Крыши плоские. Обычно на них хранят дрова.

Такой дом и у Рам Бахадура Шерчана. Он состоит из нескольких помещений. Каждое обрамляется двумя рядами крытых галерей, которые, смыкаясь, выходят во внутренний двор, окаймляя его с четырех сторон. Вход во двор – через арочные ворота. Нижний этаж занимают хлев, кладовая, здесь же место, служащее уборной.

Наверху – жилые помещения. Комнат много: и для семьи, и для постояльцев, и для гостей. Семья у Рам Бахадура большая: старики-родители, семеро детей, два младших брата и три незамужние сестры. Беспокоиться им нечего: замуж они выйдут – мужчин в Непале почти столько же, сколько и женщин. А брак равнозначен долгу.

Раньше самой распространенной формой заключения брака среди тхакали было умыкание. Друзья Жениха похищали девушку и прятали ее до тех пор, пока родители не признавали брак заключенным.

В наши дни в связи с тем, что тхакали нередко принимают индуизм, а следовательно, и индуистскую обрядность, браки имеют иную форму: родители сами выбирают жениха или невесту своим детям. Свадьба празднуется в соответствии с индуистскими ритуалами. Естественно, что к традиционным брачным обрядам добавляются сугубо национальные – тхакальские.

Средний уровень жизни тхакали выше, чем у других народностей Непала. Многие жители Тукуче, например, имеют собственные дома еще и в других местах, даже в Покхаре и в Катманду. Они держат овец и лошадей, выращивают ячмень и овес. Надо сказать, что тхакали не только скотоводы, торговцы, бизнесмены, они и воины. Последнее обстоятельство явилось для меля Некоторой неожиданностью, поскольку принято считать, что контингент гуркхских полков состоял главным образом из магаров, гурунгов и pan. И вот, путешествуя по Западному Непалу, во всех тхакальских деревнях я встречала немало бывших солдат британской армии. Многие из них побывали в Англии, Гонконге, Сингапуре, Малайе и Бирме. Теперь они получают от английского правительства пенсию – в среднем семьдесят рупий в месяц. Дети многих пенсионеров тоже нанимаются в солдаты.

Тукуче считается воротами в Центральную Азию. Это поселение поразило нас не только своими размерами, добротностью домов, зажиточностью обитателей, но и местоположением, а также пейзажем, который здесь открывается.

Тукуче расположился в уникальном месте, на почти плоском берегу Кали-Гандаки, на дне ущелья. Ему не тесно между высоченными скалами, за которыми поднимаются к небу огромные вершины Главного Гималайского хребта. На востоке высится Аннапурна, на западе – Дхаулагири.

В 1951 г. швейцарский геолог Тони Хаген по заданию ООН приступил к изучению Гималаев. Семь лет провел он в Непале. За эти годы он исходил всю страну с запада на восток и с юга на север – в общей сложности четырнадцать тысяч километров. Мало кому из европейцев, да и непальцев, удалось так хорошо узнать страну. Исследуя район Тхак, Тони Хаген определил, что к северу от Тукуче на тридцать пять километров тянется глубочайшее ущелье мира.

Расстояние между вершинами Аннапурны (высота восемь тысяч семьдесят восемь метров) и Дхаулагири (восемь тысяч двести двадцать один метр) составляет менее тридцати пяти километров. Долина же Кали-Гандаки лежит на высоте тысячи ста метров. Нетрудно понять, почему это ущелье считается самым глубоким в мире. Хаген полагает, что когда-то долина Тхаккхолы (название Кали-Гандаки в этой ее части) была наполнена водами огромного тектонического озера, которое образовалось в результате подъема Больших Гималаев.

_{Женщины стирают белье прямо на улице}

У нас было какое-то странное ощущение полной оторванности от всего мира, нереальности. Никто из нас, даже Умакант Мишра, не мог себе представить, что мы когда-нибудь окажемся в краю таких удивительных торжественно-мрачных пейзажей, в этом удивительном ущелье.

Долгий и нелегкий путь начинал сказываться. Ума-канту нездоровилось, он жаловался на усталость, головокружение. Ему было плохо, и он просил нас оставить, его в Тукуче, а самим идти дальше. Умаканту хотелось выспаться, подлечиться, окрепнуть. Он сказал, что будет ждать нашего возвращения.

Конечно, было грустно видеть Умаканта больным. Пожалуй, это больше усталость, чем болезнь. Понимали – ему необходим отдых. Лучше места, чем Тукуче, для этого не будет.

Мы оставили Умаканту еду, теплые вещи, деньги, тепло простились с ним и тронулись в путь. Умакант провожал нас до окраины Тукуче.

Не беспокойся, Умакант! Скоро вернемся!

Шагаем, время от времени оглядываемся назад. Фигура Умаканта со шляпой в руке становится все меньше и меньше. Вот она совсем пропала из глаз…