Текст книги "Дорога в Мустанг. Из Непальских тетрадей"

Автор книги: Наталия Карпович

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 13 страниц)

Зимняя поездка в лето

В конце декабря мне позвонили друзья из Катманду и пригласили на… охоту. Охота так охота! – и я согласилась. На следующее утро в восемь часов к подъезду общежития мягко подкатила новенькая японская «Мазда», в которой сидели инженер Гамбхир и летчик Шридэв. Гамбхир, красивый молодой человек с несколько томным взглядом, вспоминал Советский Союз, где он еще так недавно учился. Шридэв, крепкий, военной выправки человек в кожаной куртке, вел машину. Я почему-то подумала про себя: как здорово, что за рулем машины, которая мчится по горной дороге, сидит именно летчик.

Мы проехали разбросанные на территории университетского городка невысокие жилые и административные корпуса современной архитектуры, оставили позади Киртипур и выехали на дорогу, ведущую в Катманду, до которого было всего несколько километров.

Справа от узкого шоссе лениво катила свои желтоватые воды неширокая здесь священная Багмати. Слева виднелись серые в эту пору убранные поля. Лишь кое-где осталась пожухлая картофельная ботва и длинные желтеющие плети гороха. Земля, освобожденная от бремени, лежала теперь сухая и скучная. Налетавший временами ветерок взметал над голыми полями легкую пыль.

Пройдет совсем немного времени, и в этом же холодном декабре земля примет новые семена. Крестьяне по заведенному порядку совершат положенное.

Это будет третий, последний посев годичного цикла. На полях зазеленеют побеги бобов, редьки, огурцов и других овощей. Весело зажелтеют ковры горчицы. В феврале крестьяне будут собирать новый урожай. А после уборки третьего, последнего урожая, когда непальский год будет уже на исходе, полям Долины Катманду дадут отдохнуть подольше. Почти месяц будут готовиться к новому сезону. Когда же придет байшакх (апрель), а вместе с ним Новый год Непала, начнется то большое и многотрудное дело, которое здесь называется ропаин — посадка риса. Посадка или посев других культур имеет общее название – ропаи. Рис же, основная и любимая культура непальцев, удостоен особой чести. Ропаи гарну — значит «сажать, сеять» все, что угодно: кукурузу, помидоры, ячмень. Но чуть измените окончание: ропаин гарну — и это будет значить только одно – «заниматься посадкой риса»…

Ропаин начнется в апреле, когда земля хорошо прогреется и станет с нетерпением ожидать периода муссонных дождей. Кончатся холода, солнце засветит ярче, Большие Гималаи будут постепенно таять в густом тумане и низких облаках…

Сейчас же Долина выглядела по-зимнему – преобладал желтый цвет. Сухо шелестели увядшие листья. Резко вырисовывались в прозрачном, чистом воздухе силуэты оголившихся деревьев. Кое-где прямо в поле, словно недостроенные дома, стояли небольшие частные заводики по производству сырцового кирпича…

Вот мимо промчалась дипломатическая машина. На крыше у нее лежала большая сосна, срубленная где-то в горах. Ведь скоро Рождество, и вместо новогодних елок в домах у европейцев будут местные сосны – стройные, с упругими гибкими ветвями, увенчанными на концах кисточками с длинными хвоинками. Ели тоже растут в Гималаях, но в довольно труднодоступных районах.

Мы подъехали к Ратна-парку, в центре Катманду, и вышли из машины, поеживаясь от утренней прохлады. Прохлада – понятие в данном случае относительное. Средняя температура декабря в Долине Катманду 11 градусов тепла. В январе она на градус ниже декабрьской. Но это в среднем. А вообще-то здесь, в Долине, на высоте почти 1400 метров над уровнем моря зимой бывают заморозки. Ночью температура опускается на 2–4 градуса ниже нуля. Небольшие водоемы покрываются тонкой ледяной пленкой. Прохожие кутаются в шерстяные шарфы. В декабре темнеет рано – около пяти часов вечера, и кажется, что Катманду, погрузившийся в ночную тьму, засыпает. В самом деле, в будни уже в восемь часов вечера на улицах мало прохожих. Спать ложатся около девяти.

А лишь забрезжит рассвет и первые лучи солнца окрасят горы в нежные розовые тона, люди встают, чтобы начать новый день.

– Холодно? – с участием спрашивает Гамбхир.

– Да, прохладно…

– Днем будет жарко, – обещает Шридэв. – У нас всегда зимой так: ночью холодно, а днем жарко… Не знаешь, как одеться. И в Москве так?

– В Москве теплее, – отвечает за меня бывший «москвич» Гамбхир.

– Как теплее? – удивляюсь я. – Ведь у нас бывают тридцатиградусные морозы!

– Верно, верно! Но зато как тепло у вас в квартирах…

Гамбхир прав. В непальских домах нет отопительной системы. Люди греются у очага. В деревнях это довольно простое сооружение в углу или у одной из стен помещения. Тут готовят, едят и укладываются спать у погасшего, но сохраняющего тепло очага. Поскольку он расположен только в одной комнате, в каменном, кирпичном или глинобитном доме остальные помещения остаются холодными. Так что зимой в Долине Катманду днем теплее на улицах, чем в домах…

Мы стоим возле Ратна-парка, недалеко от полосатой тумбы, где дирижирует движением полицейский. Небольшую площадь пересекают несколько центральных, оживленных улиц, в том числе и Багх Базар, ведущая в сторону аэропорта Гаучар.

Ратна-парк – это сквер с заасфальтированными дорожками, клумбами, низкорослым кустарником и маленькими фонтанчиками. В парке, недалеко от входа, на небольшом постаменте установлен бюст королевы Ратны, в честь которой он и назван. Полное имя теперь уже вдовствующей королевы – Ратна Раджья Лакшми Дэви Шах. Ратна – невысокая изящная красивая женщина с мягкими чертами лица.

Вдоль всей низкой ограды Ратна-парка, сантиметров на тридцать ниже уровня тротуара, на плотно утрамбованной земле расположился живописный ряд мелких торговцев. Здесь и гроздья крепких бананов, и золотые россыпи мандаринов; старые и свежие газеты, популярные брошюры; расчески и трикотажные футболки; дешевые сладости в виде шариков и лепешек; маленькие бутылочки из-под кока-колы, наполненные самодельными прохладительными напитками невероятно ярких цветов – огненно-красного, густо-зеленого и темно-синего. Впечатление такое, словно в эти напитки добавили несмываемые люминесцирующие краски, используемые на дорожных указателях. Горлышко каждой бутылки украшено половинкой маленького, чуть больше грецкого ореха, лимончика-кагата. Выпил – закуси, вот что это значит.

Среди торговцев оказываются люди и других занятий. Тут разложил свои ящики бродячий фокусник, а рядом инструктор собрал слушателей, чтобы пропагандировать методы профилактики и лечения инфекционной болезни (В том году непальцев донимало острое заболевание глаз). Как-то в магазине электротоваров я увидела за прилавком… декана из университета. Выходит, что кроме учебно-научной деятельности он, будучи владельцем магазина, занимался еще и коммерцией.

У остановки автобусов, как всегда, стоит со своим лотком рослый Нараян. Он приехал с юга Непала, из тераев, и продает сигареты и пан (бетель), который особенно популярен в Индии. В Непале же у него не так уж много поклонников, за исключением южан из тераев. Правда, в праздники, в дни приема гостей хозяева и здесь, в Долине, непременно угощают паном. Вяжущая острая смесь оказывает несколько возбуждающее действие. Когда ее жуют, она выделяет красный сок, окрашивающий язык и губы.

Увидев меня, Нараян приветственно машет рукой.

– Намастэ, Нараян-джи! Как поживаете?

– Хвала всевышнему, здоров, – отвечает Нараян. – Хотите свежий пан? – Ему нравится разговаривать со мной на хинди. Родной язык Нараяна – один из диалектов хинди.

– Нет, нет! Спасибо. Я уже пробовала…

– Больше не хотите? – смеется Нараян, разглаживая густые усы.

– Какие новости из дома, Нараян-джи?

– Да вот что-то давно не получал от жены писем. Уж не случилось ли что с ней или с детьми… – Нараян обеспокоен.

– Не волнуйтесь. Наверное, сами скоро к ним поедете? – успокаиваю я.

– Пока все не продам, не могу. Слишком накладно будет. Здесь товар не оставишь. Брать с собой – тоже ни к чему. Там ведь таких, как я, много. А здесь, почитай, я почти что один.

– А вам здесь нравится? – спрашиваю я.

– Да неплохо. Только холодно очень…

Да, там, где его дом, сейчас гораздо теплее. Здесь, в Долине Катманду, горный умеренный климат. В тераях же – субтропический. Сейчас в его родных краях, наверное, градусов восемнадцать…

Вот уже полтора часа мы колесим вокруг Ратна-парка в ожидании остальных охотников. Целых полтора часа! Не слишком ли мы терпеливы? Но ни Гамбхир, ни Шридэв не выказывают никакого раздражения. Непальцы часто подтрунивают друг над другом из-за отсутствия пунктуальности. «Непали тайм» («непальское время») – говорят они. Это значит, что какое-либо коллективное дело начинается не в назначенный срок, а тогда, когда все соберутся и всем будет удобно…

Прошло еще двадцать минут. Наконец подошли те, кого мы так долго ждали: строгий, корректный Рималь, веселый, улыбающийся Индрапрасад и несколько угрюмый молодой человек по имени Суреш. Его я видела впервые.

Ни объяснений, ни упреков… Вшестером мы втиснулись в машину и покатили по новому шоссе в сторону Кодари, на север от Катманду.

В ответ на мое восторженное замечание по поводу отличной дороги Рималь говорит:

– А ты знаешь, сколько стоили эти сто четыре километра дороги? Семь миллионов долларов! Строили китайцы. Это одна из самых дорогих трасс в Непале. Ее содержание обходится ежегодно примерно в двести тысяч долларов, или в два миллиона непальских рупий. Расходы не окупаются. Движение-то, сама видишь, какое. Тридцать автобусов в день до Банепы. Это каких-нибудь двенадцать-пятнадцать километров. Дальше, до Барабисе идут с товаром несколько грузовиков: ну пять, от силы – десять. Иногда промчатся несколько джипов до самого Кодари. Разве при такой «интенсивности» движения дорога окупится?

– А какие же товары возят по ней?

– Ассортимент невелик. В основном с севера в Катманду везут овец, иногда овечью шерсть. Ну и, конечно, соль. Ее мы всегда получаем с севера, из Тибета. Частенько контрабандой… А от нас, из центра, вывозят товары мелкие, но необходимые: мыло, сигареты, спички и, разумеется, рис.

– И все это производится в Долине Катманду? – спросила я.

– Ну, во-первых, товаров не так уж много, – неторопливо продолжал Рималь. Остальные прислушивались к нашему разговору. – Во-вторых, я перечислил далеко не все, что у нас производится. В-третьих, многие товары, например те же сигареты, ввозят из тераев, с самой крупной сигаретной фабрики в Джанакпуре, построенной с помощью Советского Союза. Это очень хорошо оснащенная фабрика. И вид у нее отличный. Будешь в Джанакпуре, посмотри обязательно.

Я знала об этой фабрике. Как и о других предприятиях, построенных с экономической и технической помощью СССР. Это и завод простейших сельскохозяйственных орудий в Биргандже (он стал первым большим предприятием металлообрабатывающей промышленности в Непале), и сахарный завод в том же Биргандже – крупное предприятие страны, и гидроэлектростанция Панаути в нескольких десятках километров от Катманду, снабжающая вместе с другими ГЭС столицу и остальные города Долины, и детская больница в Катманду, и шоссейная дорога Симра – Джанакпур в тераях, протяженностью в сто десять километров, которая станет частью будущей транснепальской магистрали Восток – Запад.

Все эти объекты, за исключением джанакпурской сигаретной фабрики, я уже видела, о чем и сказала Рималю.

– Между прочим, в Катманду тоже есть сигаретная фабрика. Правда, небольшая. В Джанакпуре, на государственной, выпускают два миллиарда сигарет в год. А здесь всего тридцать пять миллионов, – вступил в разговор Гамбхир. – И, кроме того, в Непале больше ста двадцати кустарных мастерских, где делают наши традиционные бири[15]15
  Бири – популярные в странах Южной Азии местные сигареты, напоминают маленькие (длиной 4–5 см) самокрутки из табачного листа.


[Закрыть].

– Откуда такая информация? – улыбнулся летчик. – Вы так много говорите о сигаретах, что мне захотелось курить. Дайте мне, пожалуйста, сигарету, я закурю, если, конечно, наша гостья разрешит.

Я не возражала. Шридэв с наслаждением затянулся, и приятный аромат на время поглотил запах бензина, сухих листьев, свежего зимнего дня… Вскоре они смешались и оставались в машине еще долго, до самого конца поездки.

– Информация, спрашиваешь, откуда… – продолжал тем временем Гамбхир. – Я инженер, и мне следует знать кое-что и кроме своей специальности. Например, экономику страны, ее промышленность.

– Ну уж и промышленность у нас! – скептически протянул хранивший до сих пор молчание Суреш. – То-то наши молодые инженеры, получившие образование за границей, потом не знают, куда устроиться на работу и где применить свои знания.

– Страна-то аграрная, – заметил Индрапрасад, – Девяносто процентов населения заняты в сельском хозяйстве…

– Это верно, конечно. Но предприятия у нас все-таки есть. Их уже около тысячи, – продолжал Гамбхир.

– Ты считаешь и крупные государственные фабрики, и заводы корпораций, и небольшие частные фабрики, перерабатывающие сельскохозяйственное сырье, даже такие, где работает меньше десятка рабочих? – спросил Суреш.

– Разумеется. Я имею в виду и мелкие предприятия, которые занимаются выжимкой масел, и рисорушки, и лесопилки.

– Если в Катманду не видно дымящихся труб, это вовсе не значит, что здесь нет промышленных предприятий. Ты была в Баладжу? – вопрос ко мне.

Ну как же! Как можно, живя в Катманду, не посетить Баладжу! Он всего лишь в трех километрах от центра столицы.

В прежние времена там был огромный парк. В нем шумели вечнозеленые цветущие деревья, стояли укромные беседки, увитые вьющимися растениями, журчали прозрачные струи искусственных источников, которые и дали название этой территории – Баисдхара – («Двадцать два источника». В водоемах переливались сверкающей чешуей золотые и серебристые рыбки. В парке любила прогуливаться знать.

Позднее Баисдхара был заброшен. Он приобрел тот унылый и безрадостный вид, который неизменно появляется у творения, искусственно созданного и потом забытого…

В наши дни парк ожил. Его привели в порядок, обновили, он привлекает к себе и горожан, и туристов.

Я, конечно, тоже бывала там, видела и темный парк, и беседки, и все двадцать два замысловатых фигурных источника, вделанных в стены, и сверкающих декоративных рыбок, и толстых, ленивых сазанов. Главная достопримечательность парка – спящий Вишну. Изваянный из монолита, он покоится на своем верном змее Шеше, который застыл в каменной неподвижности посреди небольшого водоема. Весь облик могучего Вишну навевает тихую умиротворенность. Вишну Баладжу – копия того Вишну, который мирно дремлет на другой окраине Катманду, в Бурханилькантхе. Копию создали специально для короля, ибо оригинал и король, являющийся воплощением Вишну на земле, не могут одновременно быть вместе. Иное дело – копия… С ней король может общаться. Тем более что она ничуть не уступает оригиналу.

_{Спящий Вишну в Бурханнлькантхе}

Все это я вспомнила, когда Гамбхир спросил меня о Баладжу. Но я поняла, что он имел в виду вовсе не парк с его красотами, а нечто совсем другое – то, что из недавнего средневековья протягивало мост в современность, то, что делало замкнутый, отрезанный от внешнего мира и новой эпохи древний Катманду городом, который ставит перед собой новые задачи.

Одна из них – развитие некоторых отраслей легкой промышленности на базе местного сырья. С этой целью именно здесь, в Баладжу, в 1963 г. было начато создание промышленного центра: строились различные предприятия и мастерские. Ныне это небольшие, частично полукустарные предприятия, где производят изделия самого разного характера. Тут и текстильные фабрики, выпускающие недорогие ситцевые, сатиновые, фланелевые ткани, как правило, с характерным национальным мелким рисунком, и кондитерская фабрика, и птицефабрика, и холодильник, и мастерские по пошиву обуви, изготовлению лезвий и металлической посуды (столь популярной в быту непальцев), разнообразных изделий из бамбука и ремонту автомобилей.

Но Баладжу – не единственный очаг промышленности Долины Катманду. Ближайший сосед столицы – древний город Патан (он же Лалитпур) тоже имеет свой центр промышленного развития. На протяжении веков в Лалитпуре процветали тонкие художественные ремесла: изготовление бронзовых статуэток, ритуальных сосудов, ювелирных изделий из серебра и золота, резьба по дереву, чеканка по меди.

И сейчас в Патане действуют кустарно-ремесленные мастерские, а также школа по подготовке мастеров художественных ремесел.

В последние годы особую славу Патану составили ковровщики, главным образом тибетцы. Они живут и работают в районе Патана Джавалакхель. Их опекает особая швейцарская миссия, которая поставила работу тибетских кустарей на организованную артельную основу и умело использует их мастерство и дешевый труд. Она же занимается и экспортом ковровых изделий за границу.

Вообще в Непале иностранный частный капитал действует весьма активно. Непал не только допускает участие иностранных предпринимателей в развитии своей промышленности, но и предоставляет им ряд льгот.

В тераях многие предприятия, в частности джутовые, принадлежат индийским промышленникам, в том числе таким крупным капиталистам, как Бирла и Чамария. Индийские предприниматели владеют более чем пятьюдесятью процентами всех капиталовложений.

В городе Бхайраве в 60-х годах был построен крупнейший сахарный завод, акции которого принадлежали непальской компании и британской фирме из Глазго.

Подобных примеров много. Правда, в последнее время интерес иностранных предпринимателей к Непалу несколько упал из-за ряда причин экономического и политического характера.

Все, что находится в пределах Долины Катманду: ее гидроэлектростанции, разработки полезных ископаемых (например, великолепного мрамора в Годавари), заводы (такие, как цементный завод в Чобаре), многочисленные городки и деревни, специализирующиеся на кустарном производстве (Банепа с маслобойнями, Тхими с его гончарными изделиями и другие), а также центры промышленного развития в Баладжу и Патане – составляет некий единый промышленно-экономический комплекс. Об этом мы говорили и думали, пока ходкая «Мазда» легко и быстро шла вперед.

Пейзаж тем временем настолько изменился, что казалось, мы попали в другую страну, причем южную, теплую и зеленую. Дорога вилась между холмами. Там, где они не были покрыты растительностью, выступали большие участки кораллового цвета – красноземы. Зеленые и коралловые холмы… И придорожные насыпи тоже были кораллового цвета.

… Мы выходим из машины. Коралловые холмы рядом с нами. А там, дальше, со всех сторон возвышаются цепи гор. Острые и округлые, конусовидные и зубчатые, покрытые снежными шапками и обнаженные, они – вечные стражи, молчаливые свидетели того, что происходило внизу на протяжении долгих веков.

Мимо зеленых и коралловых холмов, задевая ветви цветущего кустарника, спускаемся по узкой тропинке к реке. Жарко. Сбросив куртки, засучив рукава и закатав брюки, подходим к самой воде. Вода в реке неспешно течет, перекатывая гальку и обходя большие валуны, лежащие на дне. Очень чистая и прозрачная. Опускаем в нее руки. Холодно!.. Неудивительно – горная река, питаемая ледниками…

За рекой, на том берегу зеленеют поля, цветут раскидистые деревья манго.

Я знаю причину этого эффекта: разность высот, но не могу отделаться от чувства удивления. Попасть из непальской зимы в непальское лето!..

– Сколько мы проехали на север? – спрашиваю у Шридэва.

Пилот смотрит на часы, высчитывает в уме:

– Километров шестьдесят.

– А на какой высоте находимся?

– Мы сейчас примерно на высоте около четырехсот метров над уровнем моря. Вот в чем все дело: мы оказались в долине, расположенной хотя и севернее, но зато на тысячу метров ниже Долины Катманду. Потому-то там прохладно, а здесь просто жарко.

Уж эти чудеса природы Непала! В ширину с юга на север он простирается в среднем на двести – двести пятьдесят километров. Значит, будь он равнинной страной, климатические условия на всей территории были бы примерно одинаковы. Но в том-то и дело, что Непал – это низменности и возвышенности, высочайшие горы и глубокие долины. От равнинных тераев на юге, которые являются естественным продолжением Индо-Гангской низменности, до заоблачных высот Главного Гималайского хребта на севере. Горы поднимаются тремя уступами: на юге – невысокий хребет Сивалик (хребет Шивы) высотой до 500–700 метров, дальше на север – могучий Махабхарат (Великий Бхарата) и на крайнем севере страны – Главный Гималайский хребет, или Большие Гималаи (на санскрите Хималай – «Обитель снегов»). Между Махабхаратой и Главным Гималайским хребтом лежит Мадеш (по-непальски), или Мидленд (по-английски), или Срединная страна (по-русски). По нему текут бурные реки. Долины этих рек, большие и малые, расположены на высоте от 600 до 2000 метров над уровнем моря. Естественно, что в зависимости от высоты и от многих местных условий каждая из них имеет свой микроклимат.

В целом же вследствие колоссальной разности высот (в 8600 метров) между крайними точками севера и юга Непала климатические условия на относительно небольшой территории сменяются очень быстро. Иные ученые насчитывают в Непале до семи климатических поясов – от субтропического на юге до пояса вечных ледников на больших высотах севера. Таковы особенности высокогорной гималайской страны.

Тем временем мои спутники решили, что перед началом охоты не мешало бы перекусить. Купив рыбы у местных мальчишек, которые, шлепая босиком по холодной воде, выуживали ее небольшими сетями, друзья попросили рыбаков приготовить для нас рыбное блюдо.

– Будет уха, – по-русски сказал Рималь и причмокнул губами.

– Ну, как долина? Хороша, не правда ли? – с восхищением оглядываясь вокруг, спросил Гамбхир.

– Здесь, конечно, приятно, ничего не скажешь, но, знаешь, я настолько привык к Большой Долине, что мне она кажется самой прекрасной в Непале, – ответил Рималь. – Манджушри знал, где взмахнуть мечом…

Рималь имел в виду легенду о возникновении Большой Долины, которую знают все непальцы.

Вот эта легенда. В древние времена на месте Долины находилось большое озеро, воды которого кишели гигантскими змеями и разными водяными чудовищами. Однажды из семени лотоса, брошенного неким святым, посреди озера вырос огромный цветок. Все его десять тысяч лепестков сияли золотом и драгоценными каменьями, а в середине пылал огонь ярче самого солнца.

Божественный герой Манджушри понял, что появление лотоса – это сваямбху, знак «божьей благодати», осенившей край. Манджушрй пришел к озеру и одним ударом меча разрубил скалу. Воды озера потекли вниз, унося с собой змей и страшных чудищ. Тогда открылась прекрасная, плодородная долина, в которой отныне могли поселиться люди и воздвигнуть храмы в честь божества и Манджушри. Место, где Манджушри рассек скалу, называется Котдвар, или Чобар. Оно – в восьми километрах к югу от Катманду.

Так, согласно преданию, возникла Большая Долина, или Долина Катманду, или Непальская Долина. Последнее название тоже популярно среди местных жителей. Мне доводилось встречать за пределами Долины людей, которые говорили, что идут «в Непал». Это означало, что они направляются в Непальскую Долину, то есть в Долину Катманду.

Название «Непал» применительно к Долине свидетельствует о том, что первоначально именно те земли, которые находились в ее пределах, носили это имя. Лишь позже, на протяжении долгих веков, расширяя и объединяя многие мелкие княжества, существовавшие в сопредельных гималайских территориях, правители Долины создали государство, которое ныне существует. И старое, местное название стало таким образом именем всего королевства.

Вскоре и уха и жареная рыба были готовы. От котла с ухой и от сковородки шел пряный запах – так сильно приправили рыбу специями.

– Хороши охотнички, нечего сказать! – притворно-возмущался Рималь. – Дичи не подстрелили никакой, зато прикладываемся к еде уже второй раз.

– Да, кажется, наша охота неожиданно превратилась в рыбную ловлю, – заметил Гамбхир.

– Да и рыбу-то ловили чужими руками, – добавил летчик Шридэв, и все мы дружно принялись за трапезу.

В тот день с охотой нам так и не повезло. Несколько раз над нами пролетали стаи диких уток, но пока мои «охотники» присматривались, примерялись, прицеливались, все утки успевали скрыться из виду.

На обратном пути пили чай в маленьком трактире. Строение, сколоченное из досок разной ширины, стояло-на крутом повороте дороги у невысокого обрыва, под которым текла река. Узкое в этом месте шоссе отделяло трактир от нависающих с противоположной стороны высоких скал, кое-где поросших кустарником.

Пока в углу на очаге кипятилась вода, я пыталась втянуть в беседу молодую хозяйку. Девушку звали Ганга, а ее сестру – Джамна – по имени другой священной реки. Ганге было восемнадцать лет. На смуглом круглом личике горел яркий румянец, и это придавало ей задорный, бойкий вид. Однако присутствие образованных молодых людей из города весьма смущало девушку, она предпочитала отмалчиваться. Выручил ее местный крестьянин, который вместе с нами зашел в трактир. Упрашивать его побеседовать не пришлось, Рамнатх (так звали крестьянина), очевидно, привык выступать на сельских сходах, и незнакомое общество отнюдь не лишило его красноречия. Он говорил о дороге, о том, что теперь жители отдаленных деревень получили возможность бывать в столице гораздо чаще, чем прежде. По привычке многие еще ходят туда пешком, хотя есть автобус. Но если раньше добирались горными тропами, то теперь идут прямо по шоссе.

Рамнатх рассказал нам также о том, что трактир на этом месте стоит уже несколько лет. Раньше тут хозяйничала мать Ганги и Джамны, теперь она нездорова, живет в деревне, а сюда присылает дочерей. Но девушкам здесь неплохо. Народ тут мирный, зря не обидит.

В деревне (она неподалеку) свои трудности. В прошлом году река разлилась и затопила поля. Сейчас всем миром собираются строить плотину.

У Рамнатха есть небольшое рисовое поле. Урожаи бывают разные. Поле досталось по наследству от деда. Хуже тем крестьянам, которым приходится арендовать землю. Хорошо еще, что по новой земельной реформе арендаторы платят владельцам не более половины урожая. Еще недавно арендная плата составляла две трети урожая, а иногда и больше.

– Многие крестьяне в долгу у ростовщика… – говорил наш собеседник.

Да, ростовщичество – бич непальских крестьян. Долги, как и имущество, переходят по наследству от отца к сыну. Иногда они так велики, что семьям приходится расставаться со всем своим добром – фактически крестьяне становятся рабами своих «благодетелей».

Долговое рабство существовало в Непале издавна и юридически было ликвидировано лишь в 1924 г.

Правительство постепенно проводит реформы в области сельского хозяйства: установлен максимальный размер земельных владений для помещиков, предпринимаются попытки распределить излишки помещичьих земель среди неимущих крестьян. Чтобы облегчить положение малоземельных и безземельных, кое-что делается для ограничения ростовщичества. Ростовщики не должны взымать более десяти процентов годовых. Тем не менее кредиторы находят всяческие лазейки, чтобы получить с крестьян более высокий процент, а те, боясь лишиться хотя бы такой помощи, утаивают эти незаконные сделки от правительственных комиссий…

_{Деревня в Долине Катманду}

Известно, что Непал – страна исконно земледельческая. Шестьдесят пять процентов ее валового продукта составляет сельскохозяйственная продукция, девяносто три процента населения занято в сельском хозяйстве. Сравнительно малочисленная группа крупных помещиков владеет большей частью обрабатываемой земли. Основную массу крестьян составляют арендаторы, которые, как уже сказано, вынуждены отдавать землевладельцам почти половину урожая.

В деревнях продолжается расслоение крестьянства. Часть беднейших слоев лишается средств к существованию. Трудно, очень трудно даются Непалу шаги по пути аграрных преобразований.

Пока Рамнатх рассказывал о деревне и событиях, связанных с жизнью и бытом крестьян, Ганга молчала. Когда же речь зашла о делах семейных, она включилась в общий разговор и даже стала подшучивать над нашим собеседником. Рамнатху можно было дать лет тридцать шесть. Мы узнали, что ему всего двадцать четыре года. Определить точный возраст непальца всегда затруднительно. Пятидесятилетнего мужчину в деревне считают уже стариком, женщину же – старухой в еще более молодом возрасте. Однако подчас мужчины, которым под сорок, выглядят здесь молодыми людьми, лишь приближающимися к рубежу тридцатилетия. Но случается и наоборот, как с Рамнатхом.

На вид он совсем зрелый мужчина. Строгий умный взгляд придает ему солидность. Глаза у него удивительно красивые – широко распахнутые, карие, бархатные.

Наверное, не одна деревенская красавица до сих пор заглядывается на этого парня… Впрочем, Рамнатх женат, и давно – вот уже одиннадцать лет. Когда он женился, ему было тринадцать лет, а невесте – девять.

В сельских районах Непала ранние браки продолжают заключаться и поныне. Мне не раз приходилось встречать совсем юных замужних женщин, точнее говоря, замужних девочек.

Однажды в пути я встретила группу деревенских детей. Они пасли коз. Среди ребят была девочка лет девяти, довольно хорошенькая. Я обратила на нее внимание еще и потому, что шею девочки украшали красные бусы, а пробор был посыпан синдуром — красным порошком. Сомнений не оставалось – девочка замужем. Я узнала, что ей тринадцать лет, а ее мужу – тридцать. Это была моя первая встреча с замужней девочкой, и потому она особенно запомнилась.

В деревнях девочек часто выдают замуж уже в девять-десять лет. Прожив в браке лет тридцать и приобретя к этому времени внуков, женщины в сорок лет считаются весьма старыми.

Примерно половина женщин в Непале в возрасте от сорока пяти лет – вдовы. В тераях процент их еще выше. Причем один процент среди вдов составляют девочки-вдовы десяти-четырнадцати лет, потерявшие мужей, но уже ставшие матерями.

Сообщение Рамнатха о его ранней женитьбе я восприняла как нечто само собой разумеющееся.

Мы простились с молодой хозяйкой, словоохотливым крестьянином и отправились назад, в Долину Катманду.

И хотя охота наша потерпела полное фиаско, я радовалась, что увидела и узнала много интересного. На обратном пути веселый Индрапрасад, у которого оказался хороший голос, и я пели песни из индийских кинофильмов. По-видимому, остальные «охотники» тоже ничуть не жалели о прожитом дне. Они подпевали нам. С песней из индийского фильма «Приятное путешествие» мы въехали в Большую Долину, в нашу Долину.